Глава восьмая

  Зимняя лихорадка отступила так же внезапно, как и началась. К середине декабря морозы смягчились, на Сен-Мартен опустилась тихая, белая предрождественская тишина, и сани де Вильеров перестали приезжать к церковной ограде каждый день. Деревня постепенно возвращалась к привычной жизни, но в душе самого Луи прежний покой больше не желал селиться.
Теперь, стоя утром у холодного алтаря или переписывая приходские метрики при свете сального огарка, молодой викарий всё чаще ловил себя на том, что его мысли против воли уносятся прочь из сырого храма — туда, на холм за буковой рощей, где в старой усадьбе трещали берёзовые дрова в камине, а у окна склонялась над книгой тонкая фигурка в тёмно-синем платье.
В одну из ночей Луи проснулся задолго до рассвета от глухого стука ветки в заиндевевшее окошко. В келье было темно и зябко. Юноша приподнялся на локте, нащупал на груди под ночной рубахой холодный металлический кружок — старый, потёртый серебряный крестик, который мать надела на него три месяца назад в Реймсе, в день рукоположения.
Перед глазами встала их тесная, пропахшая кожей и столярным клеем квартира над переплётной мастерской на улице Сен-Дени. Суровый, немногословный отец Жан-Батист, всю жизнь горбившийся над прессом, тогда впервые при всех обнял сына за плечи и хрипло сказал, что род Моро ещё никогда не поднимался так высоко. А тихая, выплакавшая все глаза от радости мать целовала его благословляющие руки и шептала: «Теперь у нас есть свой заступник перед Престолом Господним. Береги свою чистоту, сынок, не оглядывайся на мирскую суету».
Луи сжал крестик в кулаке так сильно, что острые края впились в ладонь. В шестнадцать лет, переступая порог семинарии, он искренне верил, что отказ от земной любви — это лёгкая, почти радостная жертва ради великого служения. Он не знал тогда ни одиночества пустых вечеров, ни живого человеческого тепла, ни того, как может замирать сердце от одного взгляда ясных серых глаз.
В воскресенье после обедни Луи всё же решился подняться на холм. Повод был самый благопристойный — отнести маркизу Анри свежую банку брусничного извара от отца Гийома.
В усадьбе стояла непривычная тишина: старый маркиз после сытного обеда задремал в своей спальне наверху, и в просторной библиотеке у камина Клер оказалась одна. Она сидела у окна с пяльцами в руках, но, едва завидев на пороге молодого викария, тут же отложила вышивку и поднялась навстречу с такой искренней, светлой радостью, что у Луи перехватило дыхание.
Они устроились в глубоких креслах у огня, положив между собой на низкий столик раскрытую книгу Паскаля, которую Луи прихватил с собой. Разговор начался со строгих мыслей о величии и ничтожестве человека, но незаметно, слово за слово, перешёл в разговор о них самих. Луи, сам того не ожидая, рассказал ей о переплётной мастерской отца на окраине Реймса, о запахе свежего пергамента и о тихой молитве матери, провожавшей его в семинарию.

   — Значит, вы выбрали этот путь не по принуждению, а по зову сердца? — негромко спросила Клер, внимательно глядя на его лицо в отблесках пламени.

   — Мне казалось, что по зову сердца, — тихо ответил Луи, опуская взгляд на свои сцепленные на коленях пальцы. — Но в шестнадцать лет человек принимает за голос неба обычное желание спрятаться от сложного, пугающего мира за толстыми монастырскими стенами. А теперь я понимаю, что настоящая жизнь — здесь, а не там.

Клер промолчала, но её рука, лежавшая на подлокотнике кресла, слегка дрогнула. Когда она потянулась закрыть книгу, чтобы передать её Луи, их пальцы снова встретились — и на этот раз ни один из них не отдёрнул руку первым. Несколько долгих секунд они смотрели друг другу в глаза в полной тишине, нарушаемой лишь тихим треском углей, и в этом взгляде уже не осталось ничего от вежливой беседы священника и прихожанки. Это был уже другой взгляд.
Луи не помнил, как простился с Клер и спустился с холма. Морозный декабрьский воздух обжигал лицо, под ногами сухо поскрипывал утоптанный снег, а сердце в груди стучало так громко, словно он бежал бегом от самой усадьбы.
Когда за спиной остались последние деревья буковой рощи и впереди показалась покосившаяся колокольня Сен-Мартена, молодой викарий остановился. В окнах старой церкви тускло мерцали огни, напоминая о вечерней молитве, о сутане, об обете безбрачия и о слезах матери на паперти реймсского собора. Луи привычным жестом потянулся к груди, чтобы сжать серебряный крестик — и замер. Прикосновение к холодному серебру не принесло ему ни утешения, ни привычного покоя. Вместо строгих семинарских молитв в памяти звучал негромкий голос Клер, а перед глазами стояли её ясные серые глаза, освещённые огнём камина.
Луи медленно опустил руку, глубоко вздохнул и зашагал к пресвитерии.
Да, он всё ещё носит сутану, всё ещё читает псалмы и выполняет свой долг перед приходом, но в глубине души уже понимает: ту невидимую черту, за которой заканчивается покой послушного священника и начинается судьба любящего мужчины, он сегодня переступил безвозвратно.


Рецензии