Трактат о цене величия

Трактат о цене величия
Философское размышление по мотивам записей выступлений Д. М. Балашова по Карельскому радио и телевидению

Пролог. Слово перед молчанием
Есть жанр прощания, которому не учат: слово человека, знающего, что говорить будет недолго. Дмитрий Михайлович Балашов (1927–2000) — писатель-историк, автор «Государя Москвы», «Младшего сына», «Симеона Гордого», столпов художественного воссоздания XIV века, — погиб в 2000 году; его выступления на Карельском радио и телевидении, собранные к печати, читаются сегодня не как передачи, а как завещание. Так их и обозначил составитель публикации: «устные выступления Балашова, скончавшегося мученической смертью, звучат как завещание всем нам, продолжающим жить».

Текст этот ценен именно тем, что не написан для печати — он написан для своих. В нём нет ни редакторской вылизанности, ни демагогической страховки; в нём есть боль, расчёт и оговорки человека, который всю жизнь занимался тем, что проверял историю против источника. Философский разбор такого текста имеет одну особенность: в нём нельзя отделить мысль от тона, потому что тон здесь — часть аргумента. Балашов говорит не как аналитик и не как публицист, а как человек, считающий себя ответственным за судьбу страны. Это голос не идеологии, а обязанности.

Прежде чем начать, три оговорки о методе.

Первая. Публикация содержит вставки составителя (в том числе ремарки с этническими оскорблениями, помеченные инициалами); эти вставки в трактат не входят — они не авторские и не заслуживают воспроизведения.

Вторая. Ряд исторических утверждений Балашова рассматривается ниже как его собственные оценки, а не как установленные факты; там, где историография расходится с автором, это оговорено отдельно.

Третья. Текст выступлений написан устно и потому пользуется усиленной интонацией — «кровь стынет», «палата буйно помешанных». Для аналитического разбора это означает только одно: перед нами оценка автора, а не измеренный параметр. Разбор обязан сохранять эту дистанцию.

Итак — о чём предупреждало завещание.

§ 1. Формула величия
Ядро текста заявлено в первых же строках:

«Великим нациям не прощают их прежнего величия».

Балашов называет это выводом из «исторического, нескольких тысяч лет опыта человечества». Формула звучит парадоксально: великое должно было бы быть заслугой, а оно оказывается виновностью. Но логика за ней жёсткая. Страна, не имевшая величия, может исчезнуть и не вызывать страха — её жертве не приписывают намерения вернуться. Страна, имевшая величие, не может исчезнуть незаметно: воспоминание о ней — потенциальная мобилизация. Поэтому, по автору, русских «не позволят» оставить в виде маленького изолята даже при полном поражении — из страха, что они воспрянут; и даже те, кто согласился бы забыть своё имя, не были бы в безопасности.

Философский разбор требует отделить в формуле два слоя.

Эмпирический слой подтверждается историей лишь частично. Судьба великих держав после поражения разнообразна: Япония после 1945 года проиграла войну, но сохранила нацию, язык и культуру — и вернула себе статус великой экономики; Германия после разгрома возродилась в новом устройстве. Прогноз «нас не оставят в живых» — не исторический закон, а эмоциональная экстраполяция автора. Однако в ядре формулы есть трезвая часть: величие действительно делает поражение дороже. Не потому, что победители злее к сильным, а потому, что у сильных больше имущества — территорий, союзников, обязательств, репутации, — и всё это при поражении подлежит разделу. Величие увеличивает ставку проигрыша. Это одна из интерпретаций истории, а не её закон.

Нормативный слой важнее. Формула работает не как прогноз, а как аргумент за осторожность: раз ставка высока, нельзя делать ставку. Это близко к классической логике страха как политического регулятора — к позиции Фукидида, описавшего страх, силу и честь как три двигателя войны. Но у Балашова страх имеет особый вид: не за имущество — за саму возможность народа существовать как таковой.

Отсюда вторая формула, входящая в первую как следствие: «разделение этой страны на части означает только одно — непременную гибель всех этих частей. Поодиночке мы не проживём». И — библейская цитата, придающая аргументу аксиоматический характер: «Аще царство на ся разделится — не устоит».

Соответствует ли тезис «поодиночке не проживём» исторической реальности? Ответ: частично. Малые государства существуют и процветают — от Швейцарии до Сингапура; существование отдельного малого образования не есть его гибель. Но существование их имеет условие: они либо встроены в экономические блоки, либо не зависят от масштаба (финансовые центры, транзит, нейтралитет). Территория, живущая сырьевой рентой или аграрным производством, масштаба требует: без внутренних связей она не выдержит конкуренции. Тезис Балашова верен не как универсальный закон, а как условие конкретной территории: определённая площадь, определённая география, определённая экономика — при таких условиях дробление действительно означает распад. Здесь он прав против сентиментального федерализма: единство страны — не романтика, а экономика выживания. Но и обратный тезис («любое разделение означает гибель всех частей») требует оговорки: речь идёт о распаде с потерей единой системы управления и связности, а не о любом изменении административных границ.

§ 2. Народ как единство, а не как совокупность
Философский аппарат текста строится вокруг понятия «народ». Он пишет: «Народ, оставшийся без религии, — это не народ. Народ, забывший свои исторические традиции, обряды, способ существования, — это не народ». И далее: «У рабов нет истории. Это нужно честно сказать себе. У рабов нет прошлого».

Формула двойная. Первая её половина — социологическая: народ есть не этническое родство и не гражданство, а культурная непрерывность — язык, традиция, ритуал, память. Вторая половина — политическая: культура без свободного субъекта — это не культура, а экспонат; раб может хранить традицию, но не может её воспроизводить, потому что воспроизведение требует выбора, а выбор у раба изъят.

Опасность этой мысли — в том, что она легко превращается в свою противоположность: если народ есть культурная непрерывность, то кто держатель этой непрерывности — и не вправе ли он объявить «не-народом» всех, кто с ним не согласен? Балашов остаётся на границе: он называет симптом, но не определяет процедуру проверки. Трактат обязан зафиксировать границу: культурная непрерывность — общественное благо; но решение о том, что есть народ и что есть его традиция, не может принадлежать одному человеку или одной партии — иначе симуляция непрерывности становится инструментом власти. Тот, кто кричит «народа нет», и тот, кто объявляет «настоящим народом» только своих, делают одно и то же — подменяют народ инструментом.

Отсюда — религиозная часть. «Мы должны снова становиться религиозными людьми. Мы уже достаточно нахлебались атеистической жизни и достоверно убедились: к чему она приводит». И далее — определение религиозной жизни не через обряд, а через трудовую этику: «деятельный и деловой человек — он очень сурово к себе относится... он будет работать до смертного пота... И сделать самому! И тогда — и только тогда и Господь ему споспешествует».

Это не ортодоксальное богословие — это этика, оформленная в религиозном языке. Суть её: работа как форма нравственной дисциплины; труд не средство наживы, а способ быть в правде. И противоположный полюс — лень, прикрываемая «разнообразной подлостью»: «Человек — существо достаточно пакостное... я говорю о некоем среднеарифметическом человеке». Философски это признание, что грех есть свойство не идеологии, а природы; что ни одна революция не сделает человека добрым, а лишь иная дисциплина может. Здесь Балашов ближе всего к классической русской традиции — к Г. П. Федотову и И. А. Ильину, к мысли, что свобода без внутренней несвободы (долга) вырождается в произвол.

§ 3. «Наши» и власть
Ключевой политический мотив текста — определение власти через категорию «свои».

«Если наши руководители покупают виллы во Флориде или на Канарах, если они посылают своих детей и внуков учиться в Итон и Кембридж, если они переводят деньги в чужие банки... Ну что тут продолжать. Тогда они не наши, по сути своей».

Формула проста: принадлежность к народу определяется не декларацией, а направлением интересов. Тот, чьё будущее и чьё имущество вне страны, не может быть её строителем — не потому, что он предатель по характеру, а потому, что его интерес имеет другой адрес. И далее — почти механический вывод: «Всё, всё зависит от нас! У власти должны стоять люди, которые прежде всего любят своё Отечество и желают ему благоденствия... Если есть такие люди во главе — то вся остальная система работает как часы, потому что они будут, естественно, убирать казнокрадов и ставить во главе всякого дела порядочных людей. Если этого нет — государство кончается».

Здесь Балашов формулирует то, что можно назвать субъектной теорией власти: государство есть не машина, а совокупность людей с определённым свойством — любовью к делу; машина не заменяет этого свойства, машина лишь его оформляет. Это позиция, противоположная институциональной: не «хорошие институты делают хороших людей», а «хорошие люди делают хорошие институты». Обе позиции имеют слабости — институциональная игнорирует человеческий фактор, субъектная игнорирует порок человеческой природы. Реалистическая позиция лежит между: институты ограничивают порок, но не создают добродетель; добродетель — продукт воспитания и традиции, а не должностной инструкции. Балашов, будучи историком, это знает лучше институционалистов: он видел, какими были «хорошие институты» без «хороших людей» — и наоборот. Его тезис «сможем ли мы подняться — вот это решит ближайшее будущее» — это не прогноз, а условие; он обращён не к системе, а к читателю.

Здесь же — различение, которое стоит вынести как категорию: верность и лояльность. Лояльность — это подчинение структуре: она не требует внутреннего согласия. Верность — это согласие с делом: она может быть направлена и против структуры, если структура изменила делу. Власть, которая путает лояльность и верность, собирает вокруг себя исполнителей, а не строителей; и в час нужды обнаруживает, что исполнители ушли. Это диагноз, который Балашов ставит власти 1990-х: власть, не умеющая раскрыть заказные убийства, власть, наказывающая протестующих дачников, но не защищающая их от грабежа, — власть, потерявшая различие между службой и должностью.

§ 4. Цена территории
Балашов как историк защищает территориальную целостность не лозунгом, а счётом. Он перечисляет: борьба за Крым и выход к Чёрному морю; борьба на Балтике и строительство незамерзающих портов; Курилы, «запирающие выход из Охотского моря в Мировой океан». Формула Курил — самая точная у него:

«Вопрос Курил — это совсем не вопрос о тоннах рыбы и крабов... Самое главное — это вопрос об экономических отношениях с половиной земного шара».

Это позиция геоэконома: территория есть не площадь, а пропуск к связям. Отдельный клочок земли ничего не значит; путь, который он открывает, значит всё. Его тезис о недопустимости «парада суверенитетов» — не шовинизм, а расчёт: суверенитет есть ценность, но лишь в пределах, где за ним стоит способность удержать то, что ты объявляешь своим. Если под «суверенитетом» понимать не способность, а декларацию, то это декларация об отречении.

Оговорка обязательная: отдельные цифры автора (в том числе его риторическая оценка о «4,5 миллионах» жизней, положенных в исторической борьбе за выход к Чёрному морю) — не подтверждённая статистика; точные счёты потерь по каждой из кампаний в историографии различаются и дают другие числа. Но сама логика «цена территории измеряется не квадратными километрами, а связями, которые она открывает» — логика геополитики, и она в тексте изложена верно.

§ 5. Север, природа и формула рачительности
Философски самая точная часть текста — экологическая. Балашов формулирует её как формулу и настаивает на её весе:

«Человек, для того чтобы сохраниться на земле, имеет право брать у природы ровно столько, сколько природа может воссоздать за тот же отрезок времени».

Он продолжает: когда люди стали сжигать за год уголь, образовывавшийся миллионы лет, экономика становится «экономикой сумасшедшего дома»; когда то же с нефтью — «палата буйно помешанных» (по замечанию метода — усиленная интонация автора, за которой стоит точный расчёт темпа изъятия). И дальше — вывод, который сегодня звучит как программа: «Настала пора, когда человечеству необходимо сознательно идти на определённые разумные самоограничения, чтобы не разорить планету в короткий срок».

Формула Балашова — точная формулировка того, что современная экономическая мысль называет устойчивым развитием (sustainability), с тем отличием, что она изложена не как отчёт, а как заповедь. В ней три элемента: право брать; мера — скорость воссоздания; срок — тот же отрезок времени. Это не запрет на потребление, это запрет на несоответствие темпа. И это единственная честная формулировка экологической проблемы: не «нельзя трогать природу», а «нельзя трогать быстрее, чем она отвечает». В таком виде формула совместима с рынком, с техникой, с промышленностью; она несовместима только с неограниченным ростом потребления при ограниченном восстановлении ресурсов.

Географический контекст усиливает формулу. Балашов пишет о Севере: «все горы идут с севера на юг, у нас нет поперечных горных цепей, которые бы защищали нас от дыхания Ледовитого океана. Эту роль и выполняет наш лес». Лес — не сырьё, а защита; его рубка — не только экономика, но и снятие барьера. «Пойменное земледелие» предков, селение по руслу рек — это знание, что «не следует переделывать то, от чего сама природа воздержалась». И — счёт, который автор приводит в оценочной форме: по его свидетельству, под воду при перегораживании рек ушли плодородные земли, «равные территории Франции» (точный масштаб затоплений при гидростроительстве — предмет отдельной статистики; сама мысль — о том, что хозяйственная гордость часто оплачена необратимым изъятием лучших земель, — исторически подтверждена).

Здесь же — историческая поправка к советскому опыту, которую Балашов формулирует без снисхождения: по его счёту, «80 процентов продуктов в стране производилось на приусадебных участках» — крохотных площадях, «обрабатывавшихся, в основном, лопатой, тяпкой и граблями». Приведённые проценты — оценка автора; но и официальная статистика советского сельского хозяйства признаёт: личные подсобные хозяйства давали несоразмерную их площади долю продовольствия. Страна с космической промышленностью и полудомашним продовольствием — не парадокс, а диагноз: структура распределения подменила структуру производства.

§ 6. География как судьба
Отдельная часть текста построена на теории Льва Гумилёва. Балашов принимает его тезис: «Нации не хуже и не лучше друг друга. Они — разные. И разность эта... является естественным результатом разнообразности хозяйственного освоения территорий проживания в разных географических условиях».

Оговорка метода: теория этногенеза Гумилёва (суперэтносы, пассионарность) — научная гипотеза, принятая частью историографии и отвергнутая другой; подавать её как установленный факт некорректно. Но применительно к Балашову важнее не наука, а вывод, который он из неё делает: различие народов не является ни причиной вражды, ни основанием превосходства; это различие условий, из которых люди выросли. Часть экономического «отставания» от Запада — не отставание, а разность: «нам приходится семь месяцев держать скот на дворе... такие условия и не снились англичанам и французам... отсюда — непомерное удорожание нашего продукта». И потому вопрос «как нам соревноваться с Западом?» получает ответ: «А зачем нам соревноваться?»

Философская суть: не всякое сходство есть интеграция, и не всякая разница есть отставание. Общие пиджаки и одинаковые жилые коробки, как пишет Балашов, «не объединяют людей»; процессы идут в обратную сторону — в Бельгии «обнаруживают себя валлоны и валлийцы», в Ирландии шло размежевание, а не слияние. Государство может устанавливать общие правила экономической игры — это не противоречит культурной множественности. И политическая осторожность, требуемая этой частью текста: из тезиса «разнообразие этносов есть природное явление» не следует вывод о невозможности мирного сосуществования; следует только вывод о том, что политика, игнорирующая разность условий, всегда платит больше, чем политика, которая с ней считается.

§ 7. Патриотизм и его стыд
«Мы за последние два столетия каким-то удивительным образом научились стыдиться патриотизма, стыдиться любви к Родине... А любовь к Родине слишком серьёзное чувство, чтобы его стыдиться или пренебрегать им».

Балашов не объявляет патриотизм обязательным — он объясняет его функцию. «Постоянно в истории являются моменты, когда от настоящего гражданина требуется пожертвовать всем ради Родины, в том числе и жизнью... Но это и есть, по самому большому счёту, единственная возможность самосохранения народа в критических ситуациях. На этом держится любое государство, нравится это кому-то или не нравится».

Философски это тезис о солидарности как условии выживания. Общество, в котором никто не готов отдать что-то сверх личного интереса, не может защитить ни себя, ни своих — и потому нуждается в том, чтобы эта готовность была в нём воспитана. Патриотизм в этом смысле — не лозунг, а предпосылка государства; он не «мораль», а страхование. Государство, которое не воспитывает в людях готовность к жертве, либо не планирует существовать долго, либо рассчитывает, что жертву принесёт кто-то другой.

Балашов здесь же вводит различение: патриотизм — не национализм и не космополитизм. Патриотизм, пишет он, «не отрицает дружбы народов, а я бы даже сказал — прямо наоборот»; космополитизм же, по его характеристике, призывает «наплевать на историческое прошлое своего народа» и раствориться в «условном общечеловеческом котле». И — важная поправка. Балашов отвергает формулу «тюрьмы народов» применительно к дореволюционной России, называя Россию «копилкой народов» и указывая на законодательную защиту малых народностей. Это тезис автора, а не установленный факт: современная историография располагает документированными основаниями и для характеристики имперской национальной политики как колониальной в ряде отношений. Трактат обязан отметить расхождение — не для того, чтобы спорить с автором, а для того, чтобы читатель знал: перед нами интерпретация. Однако и обратное — о какой-либо коллективной вине народа как таковой — из этого не следует: ответственность всегда лежит на институтах и людях, а не на крови.

§ 8. Труд, наказание, разложение
Третий большой блок — практический, и он изложен с той же прямотой, что и философский.

О труде. «Человек должен получать за труд, за конкретные результаты труда, а не за способность кого-то объегорить. Если эти простые условия не будут нашим руководством исполнены — мы кончимся». Это не экономический тезис — это этика заработка: труд вознаграждается результатом, не ловкостью. Обратная логика — «объегорил — получил» — разрушает не только экономику, но и мораль: она делает ловкость главной добродетелью и вырабатывает поколение, для которого обман — норма.

О наказании. Самая неожиданная часть текста: автор, о котором говорят как о национал-патриоте, предлагает гуманизацию наказания — не «мучить в лагерях, а научить работать, дать специальность, дать возможность в лагере хорошо зарабатывать». Труд, даже подневольный, «не должен быть ни бесплатным, ни бесполезным»; по освобождении — зарплата «не столько деньгами, сколько квартирой или сельским домом», чтобы человек не начинал «свободную жизнь с нуля». «Да, кто-то не перевоспитается... Но кто-то и станет настоящим человеком, осознавшим ценность труда».

Философски это позиция исправления через осмысленный труд — позиция, которую развивал реформатор тюремных систем Джон Говард и которую отечественная практика опровергла своей бессмысленностью: ГУЛАГ показал, что труд без смысла и вознаграждения не воспитывает, а калечит. Балашов здесь не наивен: он знает, что часть не перевоспитается. Но его аргумент — экономика и психология: «безделье есть одно из самых издевательских мучений»; человек, вышедший из наказания без навыка и без средств, «в одном кармане — вошь на аркане, а в другом — блоха на цепи», и «дорожка у него снова одна — в бандитскую шайку». Это не мягкотелость — это расчёт: наказание, не дающее выхода, воспроизводит преступление.

О симптоме разложения. «Когда в обществе появляется много людей, не желающих полезно работать — это верный признак разложения. И не рассмотреть тот симптом, не понять его — значит способствовать разложению». Симптом этот — не моральное осуждение, а диагностический признак: множество бездельников означает, что система не даёт труду смысла; и, не разобрав причины, власть лишь умножает разложение.

§ 9. Интеллигенция: хранители и угроза
Пенитенциарная часть соединена с последней — о роли интеллигенции, и здесь дано то, что можно назвать функциональным определением интеллигенции:

«Главная задача интеллигенции — сохранение национальных традиций. Это задача интеллигенции у любого народа, в любое тысячелетие».

Два исторических примера — один в подтверждение, один в осуждение. В подтверждение — конфуцианцы Китая: «на протяжении трёх тысяч лет продолжали, несмотря ни на что, культурную традицию рода... сумели создать этот удивительный столб непрерывной культуры Китая», — хотя «были времена, когда учёных топили в отхожих местах, книги сжигали». И — Киевская Русь: когда она «изжила себя и распалась, русская интеллигенция сумела перенести нажитые культурные и духовные ценности... в Русь Московскую». В осуждение — XVIII век: «Наша интеллигенция в XVIII веке сумела растерять девять десятых культуры Древней Руси, хотя ни одной войны на территории страны не было в это время» (цифра «девять десятых» — оценочная формула автора). И — XIX век: «все решили сделать себя европейцами».

Философская суть: интеллигенция есть не привилегия, а должность. Её функция — не критика и не служение власти по отдельности, а сохранение культурной памяти и её воспроизводство — как работа, а не как поза. И отсюда — политическая опасность, которую Балашов фиксирует с невольным пророчеством: «Голодный интеллигент, не востребованный по прямому своему назначению, не впряжённый так или иначе в государственную колесницу, способен только сидеть и злобиться... Это всегда начало появления различного вида раскольниковых, нечаевых, народовольцев и террористов с высшим образованием... Не дай Бог нам повториться».

Здесь указан закон, который политическая наука знает давно: интеллигенция без места — революционная сила. Общество, не дающее умным людям применения, не спасается от их энергии — оно лишь направляет её против себя. Ошибка власти не в том, что она «подавила» их, а в том, что она их не впрягла: энергия, которая не нашла русла, находит своё.

И — последняя деталь, придающая тексту живое измерение: Балашов, переехав в Новгород, понял, что «в Петрозаводске активность интеллигенции — выше и личностей — больше», и что «нельзя такому городу, как Петрозаводск, терять десятилетиями нажитый уровень. Уровень ума, порядочности и равновесия». Это не абстракция: «интеллигенция» существует не в столицах, а в конкретных городах, в конкретных людях, и умирает она не в книжках, а в пропавших кадрах.

Эпилог. Завещание как проверка
Завершается текст призывом, в котором сосредоточена вся логика:

«Если мы сейчас устоим — то дальше, я полагаю, будет лучше. Важно сейчас... От наших поступков зависит практически всё. В том числе и будущее наших внуков. От наших поступков, которые мы совершим. Или не совершим. Пошли, Господи, нам их совершить».

Итог — в трёх положениях.

Первое. Величие увеличивает ставку поражения; поэтому осторожность — не трусость, а форма ответственности. При этом прогноз «великих не оставят в живых» — интерпретация автора, а не исторический закон: история знает и модели выживания после поражения. Из формулы следует осторожность, а не фатализм.

Второе. Целостность страны — не романтика, а экономика: на конкретной территории, с конкретной географией и конкретной экономикой, распад связности означает не «суверенитеты», а гибель. И это условие не меняется от смены идеологий.

Третье. Главная переменная — не система, а люди: власть, которая любит дело, работает; власть, которая любит только должность, — кончается. Патриотизм здесь — не лозунг, а предпосылка; его воспитание — задача не власти и не идеологии, а культуры и семьи.

Сквозной мотив, связывающий все темы: формула рачительности. «Человек имеет право брать у природы ровно столько, сколько природа может воссоздать за тот же отрезок времени» — это не лозунг экологического движения, это определение того, что значит «уметь хозяйствовать». Если её нарушают — гибнет не только природа: гибнет и смысл, который человек вложил в своё занятие.

Что в завещании спорного — названо по ходу: отдельные исторические цифры и этимология — оценки автора; гумилёвская теория — гипотеза; прогноз о судьбе побеждённых — эмоциональная экстраполяция; трактовка имперского прошлого расходится с консенсусом историографии. Что в нём прочного — четыре вещи. Формула рачительности не устарела и не устареет. Логика территориальной целостности как экономики выживания подтверждена историей и не зависит от идеологии. Диагноз «интеллигенция без места — революционная сила» подтверждён всей историей XIX и XX веков. Этика труда как форма правды — «получать за труд, а не за способность объегорить» — не зависит ни от строя, ни от века.

И главное: Балашов не спрашивает «кто виноват» — он спрашивает «кто будет делать». Это различение отделяет его текст от большинства политической публицистики: он обращён не к власти и не к народу в целом — он обращён к читателю. «Всё, всё зависит от нас» — это не лозунг; это определение того, где начинается гражданство. И потому завещание это, как всякое завещание, работает не тогда, когда его цитируют, — а тогда, когда его исполняют.

«Пошли, Господи, нам их совершить».

Источники: Д. М. Балашов, записи выступлений по Карельскому радио и телевидению («Наших бьют!», подготовка к печати — С. Панкратов; составитель публикации указывал, что полная версия планируется в первом номере журнала «Север» за 2001 год). Прямые цитаты принадлежат Д. М. Балашову. Вставки и ремарки составителя публикации в трактат не включены. Отдельные утверждения автора (о происхождении этнонимов, о численности потерь, о трактовке имперской политики) поданы как его оценки с оговорками, где историография расходится; теория Л. Н. Гумилёва — как предмет научной дискуссии, а не установленный факт.


Рецензии