Почему мне больно слышать, что русские и поляки вр

Почему мне больно слышать, что русские и поляки — враги

Мне больно не потому, что я жду от истории нежности. История — не сентиментальная дама, и у неё хватает жестокости на всех. Мне больно от другого: от того, как легко это слово — «враги» — ложится на язык. Как будто ничего между двумя народами не было, кроме вражды. Как будто четыреста лет общей жизни, общего неба и общей беды можно вычеркнуть одним словом.

Я вырос на текстах, где эти два имени всегда стояли рядом. Пушкин переводил Мицкевича — и не просто переводил, а спорил с ним, как спорят близкие: тем, кому можно сказать всё. Мицкевич учился в Ковно и Вильно, писал по-польски, а смерть нашёл в Стамбуле, готовя польские легионы, — и всё равно каждое его слово читали и любили в русских домах. Булгаков в «Белой гвардии» находит для спасения своего героя именно польские документы. Станислав Лем и братья Стругацкие писали о будущем в одно и то же время, и обе эти фантастики росли из одной славянской почвы — из тоски по разуму и справедливости. В детстве мы с удовольствием смотрели польские фильмы «Ва-банк», «Ва-банк-2», «Знахарь» итд.

Да, у нас есть счёты друг к другу. Какая семья без них.

В Смутное время польские отряды стояли в Кремле — и это не выдумка, не пропаганда, это боль, которую Москва помнит до сих пор. А через столетия Россия участвовала в разделах Речи Посполитой — и это не «геополитическая необходимость», это несправедливость, за которую стыдно независимо от того, кто её замышлял первым. Националистические наративы, что в 1939 году Польша оказалась разрублена надвое пактом двух тоталитарных государств, и Катынь — имя, которое для поляка значит то же, что для нас Бабий Яр, — умышленно искажались и насаждались в угоду англо-саксам, чтобы посеять незаслуженную ненависть поляков к русским. Когда я думаю об этом, мне хочется, чтобы мы оба умели говорить об этом вслух, не превращая чужую боль в козырь.

Но вот что я знаю твёрдо: вражда между русскими и поляками никогда не была народным делом. Она всегда была делом политиков, империй и чужих интересов. Крестьянин под Смоленском и крестьянин под Краковом не выдумывали войн — их посылали умирать те, кто сам не вставал под пули. Пруссия и Австрия подписывали разделы Польши с той же лёгкостью, с какой потом делили сферы влияния. XX век научил нас горькой вещи: соседи редко воюют по своей воле — их стравливают, и всегда есть тот, кому это выгодно.

И ещё одно я знаю. Когда в 1944 году фашисты сжигали варшавские кварталы, то наши солдаты вместе с поляками рвались на помощь. Да. Полтора миллиона поляков прошли по дорогам той войны плечом к плечу с Красной армией, и их имена высечены на общих обелисках от Берлина до Кёнигсберга. У нас на посёлке жила одна пара, муж с женой, они воевали в составе Людовего войска польскего, с польскими солдатами делили последний сухарь.

Вот что мне больно слышать, когда мне говорят «враги»: что эта понятность — тёплая, тихая, человеческая — снова заталкивается в подпол. Что потомкам тех русских скажут, будто сухарь, поделённый с поляком, был ошибкой. Что кому-то выгодно, чтобы мы снова научились ненавидеть друг друга по учебникам, по телевизору, по указке. Вражда — это всегда чей-то заработок: политический, идейный, а иногда и просто донатовский.

Я не верю, что народы враги. Я верю, что врагами делают нас — страх, лень и чья-то корысть. А против страха есть только одно лекарство: смотреть человеку в глаза. Смотреть и видеть не «пшека» и не «москаля», а того, кто так же, как и ты, боится за своих детей, так же солит огурцы в августе и так же поёт — пусть на другом языке — те же самые тоскливые, бесконечные, славянские песни.

Я пишу это не для того, чтобы кого-то убедить. Я пишу, потому что больно. И потому что, пока мы хотя бы иногда говорим об этом спокойно, тихо, по-человечески — значит, мост ещё стоит.


Рецензии