Мокрое дело

   Ранним утром пью самый крепкий кофе в мире. И ни сном, ни духом даже не предполагаю, что я сегодня в ИВС (изоляторе временного содержания) по мокрому делу, делу об убийстве окажусь. А пока я просто не выспался, как положено, вот и все.

   А не выспался потому, что у нас в юридической консультации вчера состоялось важное событие.  Юбилей мы после работы отмечали Семёну Аркадьевичу, нашему любимцу, самому пожилому и самому опытному адвокату. Семён Аркадьевич, мужчина импозантный, с густой сединой в волосах, но внешне вполне себе еще стройный и подтянутый, давно уже заявил, что юбилей он собирается отмечать скромно, в семейном кругу. А семейный круг для Семёна Аркадьевича – это мы все, его коллеги-адвокаты. У нас давно сложившийся коллектив, мы все друг друга хорошо знаем и уважаем. Никогда и никому из нас даже в голову не придет перехватывать клиента у товарища.

   В назначенный день, ближе к вечеру, приехала в консультацию Эсфирь Маркусовна, жена Семёна Аркадьевича, вместе со своей младшей незамужней сестрой Асей. Заведующий консультацией Иван Парфирьевич кабинет свой, ради такого случая, освободил, вот и начали Эсфирь Маркусовна со своею сестрой Асей и при помощи секретаря- кассира Нины стол для совещаний закусками уставлять.

   Прежде всего, конечно, на заранее поджаренные аппетитные ломтики ржаного хлеба Ася, под руководством Эсфири Маркусовны, стала форшмак намазывать. Сам форшмак Эсфирь Маркусовна лично, поздней ночью приготовила. Потому как рецепт этого форшмака ей ещё мама передала, а той бабушка, естественно. И что очень важно – рецепт этот надо хранить в тайне. Потому как по вкусноте форшмака люди о достоинствах всякой хозяйки судить будут. У какой женщины форшмак вкуснее, та и самая достойная!

   Потом Ася на форшмак сверху жирные кусочки филе селедочки, от косточек уже очищенной, разложила на один край и слегка по диагонали. А Нине доверили только колечки красного лука отобрать, что покрасивее, и, с другой стороны, на бутерброды разложить. И все это кулинарное великолепие на большое продолговатое блюдо уложили и посреди стола поставили.

   Еще на столе появилась рыба-фиш. Это когда со щуки шкуру аккуратно, чулком, снимают, а из мякоти фарш вкусный готовят. А потом этим фаршем щучью шкуру обратно набивают и в духовке до золотистого цвета нафаршированную щуку запекают.

   А еще была запеченная по особому рецепту говядина, сырные шарики, обвалянные в специях, фалафель из духовки, картошечка, запеченная в фольге, и много еще чего другого. А на десерт Эсфирь Маркусовна принесла собственноручно приготовленное варенье из крыжовника, всякая ягодка которого нафарширована кусочками грецкого ореха.

   Ради такого праздника все мужчины за стол уселись при белых рубашках с галстуками и в парадных пиджаках. А женщины-адвокатессы все как одна в вечерних платьях с вечерними же декольте. Салфетки все на колени себе постелили и исключительно ножом и вилкой пользовались, и тосты пышные юбиляру произносили.

   Правда, приветственные тосты, когда произносили, то не фужеры с шампанским «Брют» в руках держали, а маленькие рюмочки из чешского хрусталя. А в рюмочки эти вино наливали, самое лучшее, по мнению Эсфири Маркусовны. Для этой цели она на стол две бутылки «Негру де Пуркарь» поставила, вина сухого красного марочного, которое считалось тогда символом статуса!

   Вино действительно было вкусным, плотным и бархатистым. И с великолепным букетом! Только маленькие рюмочки свое дело сделали. Закуски все со стола очень быстро смели, а вот вино даже осталось в бутылках. Допить не смогли, потому как больше букетом наслаждались.

   Семен Аркадьевич ответный тост благодарственный произнес, еще раз все к нему по очереди подошли, руку пожали и успехов разных, и здоровья пожелали. Тут Эсфирь Маркусовна дала команду со стола посуду убирать, и все начали кто по одному, а кто по двое-трое по домам расходиться.

   И мы с товарищами моими: Сашей Очиповским, молодым, безусым еще адвокатом, и уважаемым мною Владимиром Митрофановичем Бунько, адвокатом, поседевшим в судебных баталиях, мужчиной средних лет с обветренным лицом и маленькими, аккуратно подстриженными, усиками, из помещения консультации на крыльцо вышли и стоим в нерешительности, не знаем, куда еще направиться, так как после нескольких рюмочек «Негру де Пуркарь» расходиться по домам нам вовсе неохота.

   Вот Бунько и предлагает нам, наверное, по праву старшего, в гости к нему зайти. Оранжерею его домашнюю посмотреть, чаю выпить, музыку послушать. Мы с Сашей с удовольствием сразу головами закивали. Давно слышали про оранжерею Бунько, да только никогда никто у него дома не был, потому как Бунько закоренелый холостяк, живет один и гостей не любит принимать.

   Пошли мы к Бунько чай пить, но по дороге в гастроном заскочили и две бутылочки марочного массандровского белого портвейна взяли. На всякий случай, чтобы потом в гастроном не пришлось бежать, если чаю не хватит.

   Оказалось, что на кухне у Бунько прямо роща целая растет из бамбука и деревьев лимонных, кофейных и мандариновых, в потолок вершинами упирается. Так вот, прямо в лесу, под деревьями, и посидели хорошо, передачу по радио «Для тех, кто не спит» слушали. Не заметили, как и бутылки с портвейном опустели. А потом еще провожать домой друг друга по ночному городу все ходили. Вот теперь и голова с утречка такая тяжелая. Только и спасся большой чашкой кофе с сигаретой.

   Но на работу вовремя приехал, даже немного раньше, и сразу к полочке с заданиями, чтобы не пропустить вдруг чего, а то будет потом Иван Парфирьевич на каждом совещании вспоминать. В этой полочке настенной ячейки для каждого адвоката. И в ячейки эти заведующий запросы от правоохранительных и судебных органов на предоставление адвоката по назначению раскладывает со своею резолюцией.

   Хорошо, что посмотрел, там и для меня бумажечка имеется. Раскрываю, а это на сегодня, к следователю по особо важным делам Ивану Ивановичу Шишкину, на предъявление обвинения и допрос некоего Бородулина И.С., подозреваемого в совершении убийства без отягчающих обстоятельств.

   Ровно в десять часов мы с Шишкиным у входа в ИВС встречаемся и идем потом по длинным, извилистым закоулкам изолятора. В комнату для допросов вошли и на наглухо привинченных к полу стульях расположились. Стены комнаты серой, молотковой краской окрашены, маленькое оконце под самым потолком и тусклая лампочка. Сидим, ждем пока нам Бородулина в комнату доставят.

   Заводят к нам мужичка такого мелкого, невзрачного, но для своего возраста вполне еще энергичного. Про таких еще говорят, что он может спину себе через живот почесать! А на лице никакого испуга, никакой тревоги, только усмешка легкая, едва заметная. На стул сел, нога за ногу закинул, руки на груди сложил, мол, слушаю вас очень внимательно.

   Шишкин начал у Бородулина анкетные данные уточнять. А тот отвечает даже весело как-то и совсем непохоже на обвиняемого в убийстве. Потом как начал Шишкин прежние судимости обвиняемого перечислять, я даже со счета сбился, то ли восемь у него «ходок» в тюрьму уже было, то ли девять. Нет, это будет, наверное, девятая.  И замечаю, что все ходки, как одна, за кражи, тайное хищение чужого имущества, ни одного грабежа, ни одного разбоя… А тут на тебе, мокрое дело, убийство. Правда, без отягчающих обстоятельств.

   Следователь Шишкин постановление о привлечении Бородулина в качестве обвиняемого в совершении убийства на почве внезапно возникшей неприязни к гражданину Уманскому зачитал. Бородулин на слова Шишкина только головою кивал утвердительно и постановление подписал, как мне показалось, даже с большим удовольствием, продолжая усмехаться.

   Потом сразу к допросу Бородулина в качестве обвиняемого перешли. Он и повторил, едва не слово в слово все, что следователь Шишкин в своем постановлении написал. И тут Шишкин сразу нам объявляет, что следствие по делу окончено и можно переходить к ознакомлению с материалами уголовного дела, прямо сейчас. Но тут милиционер конвойной службы в дверь вошел и сказал, что сейчас Бородулину обедать надо, поэтому в следственных действиях надо перерыв сделать.

   Я из ИВС вышел и в свой любимый кафетерий пошел. Там двойной кофе себе взял и кекс с изюмом, с тем и пообедал. Прогулялся по скверику и снова в приемной изолятора топчусь. Жду, пока Бородулин свой обед доест. И тут, надо вам сказать, что еду, для пребывающих в изоляторе лиц, прямо там не готовят, а привозят из ближайшего ресторана, по договору. Вот и Бородулина в тот день кормили в обед гороховым супчиком на копченых ребрышках, да гуляш из говядины с рисовым гарниром. И компот, конечно, как же содержащемуся под стражей лицу без компота!

   Следователь дело мне подшитое уже отдал в комнате для допросов, знакомьтесь, мол, и ушел. Тут и Бородулина мне доставили. Он уютно на стуле устроился, ноги вытянул и друг на друга положил, на спинку откинулся, и стали мы с ним знакомиться с материалами дела. Я ему листы дела зачитываю, а он мне комментарии по всем вопросам охотно дает.

   И начал мне рассказывать, что действительно, у него уже восемь «ходок», а это будет девятая. А посадили его в первый раз еще по малолетке. Он тогда так конфет захотел, что спрятался в магазине и остался там на всю ночь. В мешок себе конфет ночью набрал, каких только хотел, а под утро за штору в магазине спрятался. Когда людей много в магазин зашло, спокойно вышел и домой пошел. А потом и пацанов, друзей своих начал конфетами сворованными угощать. А на другой день милиционеры в дом его пришли, и мешок с конфетами нашли, и в кутузку его потащили. Наверное, из пацанов кто-то проболтался.

   Если бы ему тогда главный милиционер по жопе надавал и отпустил, может на этом бы все и закончилось. А его в воспитательную колонию посадили. Ненадолго, правда, скоро отпустили за хорошее поведение. Вернулся обратно, к мамке, в свое село, и гулял как-то возле пруда. А там гуси и утки плавают, и никого рядом нет, совсем безлюдно на пруду. Вот и пришла ему в голову мысль, маму обрадовать и домой живого гуся принести.

   И принес, а маме сказал, что гуся ему подарила мама одного пацана, с которым он в школе учился. Мама и поверила. А хозяин пропажу гуся обнаружил, и к участковому помчался. А участковый что, естественно к тому пошел, кто недавно из колонии вернулся, и перья гусиные во дворе у Бородулиных увидел. 

   Так снова в колонию попал. Часть срока в воспитательной колонии отсидел, а потом его в исправительную перевели, к взрослым ворам. Но те его хорошо приняли. Еще бы, пацан совсем, а уже вторая «ходка», зауважали и под свою опеку взяли. Вот тогда Иван Бородулин и кличку-«погоняло» на всю оставшуюся жизнь получил – «Ваня Гусь».

   Вот так и покатилась жизнь дальше. Вышел из колонии, погулял маленько, опять кореша на дело зовут. Только одно правило у него сложилось беспрекословное. Никакого насилия, только кража, только тайно, чтобы без обид. За грабежи и разбои намного больше срок дают.

   Вот один кореш его вокруг вокзала слонялся. Видит, что на асфальте чемодан стоит, а рядом две женщины молодые так оживленно болтают, что ничего не видят вокруг. Тогда кореш этот подошел и незаметно чемодан взял, да побежал с ним в подземный переход. А зачем побежал и сам не знает, потому как женщины ничего не заметили и продолжали щебетать!

   А в суде потом прокурор и говорит, что украл он чемодан так, что потерпевшие этого и не видели, и внешне это на кражу похоже. Но ведь побежал! А раз убегал, значит думал, что женщины увидели, значит думал, что он открыто похищает! Вот и переквалифицировали обвинение с кражи, тайного хищения, на грабеж, хищение открытое! И срок дали как за грабеж!

   Так Бородулин и до пенсионного возраста дожил, а у него ни дома нет, ни семьи. А когда в последний раз освобождался, ему в колонии направление дали в интернат на жительство. Оказалось, что в этом интернате все такие как он сам, многократно судимые, и ни кола, ни двора не имеющие, проживают на полном государственном обеспечении.

   Приехал туда Бородулин, он же Ваня Гусь, и поселили его в одну комнату с Фимой Уманским, тоже из бывших зеков. Вначале Бородулину даже понравилось. В баню повели, нижнее белье новенькое выдали, рубашки там, брюки. И даже костюм-тройку, с жилетом, и темно синее пальто с кроличьей шапкой. В столовую заводят, а там на столе уже все блюда расставлены. А из столовых приборов только вилка и ложка, потому как ножи не положены такому контингенту. Ну чистый тебе санаторий.

   Но это только сначала так показалось. А впоследствии оказалось, что ему, уважаемому вору, со справкой об освобождении за отбытием срока, чтобы за ворота интерната выйти, надо разрешение письменное от администрации брать. А на выходе вертухай еще рыло воротит и разрешение это двумя пальцами берет. И в журнал специальный записывает время выхода. Да еще бурчит, чтобы не задерживался нигде.

   А еще гостей нельзя в интернат приводить, за исключением близких родственников. И опять же только с разрешения. Фима Уманский как-то с женщиной одной шикарной из поселка познакомился, и хотел в интернат, в свою камеру ее привести, радио послушать, да чаю попить. Так нет же! Не разрешили. А Фима зек был еще тот психованный, не одну сволочь подрезал в своей жизни, за что и из тюрьмы не вылазил. Так он два дня потом бушевал и грозился администраторшу и вертухая с проходной на перо посадить! Потом, правда, успокоился, потому как женщина эта стала его самого к себе в дом приглашать. Заслужил, наверное…

   А со спиртным вообще беспредел, нельзя в интернат ничего проносить. За пределами выпить можно, вольному воля, а на территорию даже бутылочку портвейна «Агдам» нельзя пронести, не говоря уже о паре бутылочек водочки, чтобы с корешками выпить, покалякать в душевной обстановке. И это называется вышли на свободу?

   Ваня Гусь как-то между отсидками, одному мужику помогал крыши железные красить-ремонтировать. И это дело ему понравилось. Он все на лету схватывал с удовольствием. Вот был бы кровельщик знатный, если бы не воровское дело!

   Вот и ходил он по поселку, на окраине которого сам интернат расположился, и все на крыши посматривал профессиональным взглядом. И на одной крыше непорядок заметил. В дом постучался и подрядился за небольшую плату пожилой женщине крышу в порядок привести. Совсем прогнившие листы железа заменил умело, всю крышу железной щеткой очистил тщательно, и зеленой краской покрасил. Не крыша – а загляденье! Тогда и пошел о нем слух, как о кровельщике, что не дорого берет, но хорошо и быстро крыши ремонтирует. От просьб отбоя не стало и из поселка, и из дальних хуторов. Денежки у Бородулина водиться стали.

   И Фиме-то Уманскому, сокамернику, завидно стало и потребовал он, чтобы Ваня Гусь его с собой на кровельное дело взял. Очень большую они крышу в одном доме сделали, получилась крыша яркая и красивая, как на пряничном домике с Новогодней елки. Да и хозяин щедрый попался, а может из уважения к сидельцам бывшим тюремным, большую сумму им отвалил на радостях. Деньги они сразу с Фимой поделили поровну, хотя Фима простым подсобником у Бородулина был. Но поделили по-честному!

   Только беда потом случилась ужасная и непоправимая! Деньги у Фимы из потайного места в камере украл кто-то! И вот Фима этот, с дури, сразу на сокамерника Ваню Гуся и подумал. Только ты, говорит, знал, что у меня деньги есть, и даже сколько, и даже знал, где я их заныкал. И даже кишки грозился выпустить и крысой камерной обзывал. Тогда вор Бородулин половину оставшихся у него денег заработанных сокамернику Фиме отдал, не пожалел. Тогда Фима и успокоился было. Стал просить, чтобы он его на следующую крышу с собой взял.

   Бородулин согласился, хотя не очень ему и хотелось связываться с этим Фимой припадочным. Да только задумал он молоток себе специальный для кровельных работ купить. Потому что если у тебя кровельного молотка нет, то какой же ты кровельщик? Кровельным молотком легко и просто железные листы в замок сгонять. А молоток такой только в большом городе можно купить, в специальном кровельном магазине.

   Вот и решил Бородулин в город поехать, и молоток прикупить, пока деньги есть, да и так по улицам пошататься. Не век же в интернате сидеть, или по поселковым переулкам блукать. Фима-сокамерник тут же привязался, ему тоже по большому городу побродить захотелось. На людей посмотреть и себя показать. Пришлось согласиться, ну как ты от него отвяжешься от этого психопата.

   На другом краю поселка платформа как раз железнодорожная, где электричка в город проходит. Вот и отправились друзья-подельники сразу после завтрака. Разрешение заранее получили, якобы им в городе тетю престарелую проведать надо. С вокзала сразу в нужный магазин отправились, и очень хороший, увесистый молоток Бородулин себе купил, настоящий, кровельный. По улицам пошлялись, потолкались. Фима все в пивную какую-нибудь зайти хотел, да «вмазать» как следует, но Ваня Гусь его отговорил. Давай, предложил, с собой выпить-закусить возьмем и где-нибудь на природе, на полянке и посидим. Получше будет, чем в «пивняке» сидеть и по сторонам оглядываться, нет ли где «ментов»!

   Обратно, когда ехали, так Фиме до того выпить захотелось, что они на одну остановку до своей платформы не доехали. Фима как увидел в окно лесок, так и потащил Бородулина к выходу. Ну и вышли, полянку зеленую нашли. Солнышко светит, птички щебечут, ветерок теплый, ласковый. Газетку на травку постелили и стал Бородулин хлеб и колбаску нарезать, баночку килек в томате открыл и плавленый сырок от фольги очистил. Потом бутылочку водочки из сумки достал. Ну, вздрогнем!

   Замечательно сидели. Вот и последнюю водочку с самого дна бутылки допили. И обоих развезло как-то, с непривычки. Бородулину хорошо стало, настроение прекрасное. Но вдруг замечает, что у Фимы, друга его по несчастью, глаза вдруг покраснели, кровью налились, лицо пунцовым стало и желваки по скулам заходили, сам весь осунулся, помрачнел. И бурчит что-то непонятное, мол, ты Ваня Гусь не на того дурака попал, ты думаешь я тебе поверил? Знаю, что это ты, падла, денежки мои стырил, и я этого тебе, Ваня, в жизни не прощу.

   А еще заметил Бородулин, что нож, которым он закуску нарезал, теперь не возле него лежит, а прямо под рукой у Фимы. У Бородулина сразу мысль в голове промелькнула нехорошая. Он то знает, скольких людей Фима свои ножичком порезал-погубил. С ним шутки плохи… Вот и разгадал мгновенно намерения Фимины. И когда Фима в сторону посмотрел, отвлекся, Бородулин тогда молоток свой кровельный из сумки выхватил и изо всей силы по лысой голове Фиме врезал, по самому темечку. Фима так молча и ткнулся головой прямо в газету с закусками, и кровь густая и черная начала газетку заливать…

   Бородулин ни о чем долго думать не стал. Конечно, на мокрые дела он никогда не подписывался, но и подыхать от Фиминого ножичка желания никакого не было. Что сделано, то сделано. Собрал все свои вещи к себе в сумку. Молоток при этом тщательно вымыл в ближайшей лужице. С бутылки возможные отпечатки пальцев вытер. С ножа свои отпечатки тоже вытер, но возле Фимы сам нож оставил. И пошел прямо в лесную чащу, через заросли и буреломы, через полянки с порхающими бабочками.

   Совсем скоро к дачному поселку вышел, а там ведь всегда одинокие домики найти можно. По узеньким дачным улицам прошелся и никого не встретил, ни одного человека. Домик один присмотрел с заросшим бурьяном двором и в дом проник. Слава Богу, опыта не занимать!

   Печь топить не стал, так и лежал на стареньком диванчике, забросив обе руки за голову. Все легенду продумывал, где он с Фимой расстался, когда в интернате начнут спрашивать. Пока труп найдут, пока пальчики у трупа откатают, пока личность установят, времени должно пройти немало. Как-нибудь уляжется все!

   Труп убитого на лесной полянке в этот же день пацанята местные нашли. А вскоре и милиция приехала, но труп сразу не опознали, хотя тщательно осмотр места происшествия провели. Да только тут какая история вышла. Фима Уманский в новеньком пальто поехал, хоть и жарко уже было. А на пикничок с Бородулиным присели они на травку, когда уже жарко стало. Вот он пальто свое снял и на сучек, на дерево и повесил. Бородулин даже забыл про это пальто, а оперативники его нашли и тщательно осмотрели, и ничего не обнаружили.

   На следующий день следователь  еще раз пальто осмотрел и обнаружил на нем штампик интерната, где Бородулин с Ефимом Уманским на заслуженном отдыхе пребывали. Оперативники не виноваты ни в чем. Тогда дождик прошел и пальто намокло слегка, и штампика стало не видно. А в комнате вещдоков оно подсохло, и вот вам, будьте так любезны, адресок покойника.

   Слышал Бородулин, как милицейские машины ездят с сиренами, понимал, что это Фимин труп нашли, и теперь убийцу ищут. А на другой день утром так проголодался, что в магазинчик решил сходить у платформы железнодорожной. Откуда ему было знать, что работники уголовного розыска уже давно в интернате побывали, и с кем погибший из интерната вышел выяснили. И даже, более того, портреты Ивана Бородулина, подозреваемого в убийстве, уже на платформах и вокзалах развесили.

   Так и повязали Бородулина в магазине, даже ничего не успел купить. Голодного в районный отдел милиции повезли. Только никак опера в толк не могли взять: как же мог Бородулин, чистейший тебе вор, на мокрое дело пойти? А Бородулин что им мог пояснить? Так получилось! Да и тюрьмы он не боялся. На зоне уж получше будет, понятнее и спокойнее, чем в этом интернате долбанном. Там он по девятой ходке уважаемым сидельцем будет. И почет ему, и уважение. Даже работать заставлять не будут, так как возраста он пенсионного, нетрудоспособного.

   С материалами дела мы закончили знакомиться, когда на улице уже темно было. Следователь Шишкин пришел, и мы с Бородулиным все бумаги ему подписали. Через два-три дня следователь обвинительное заключение составил и дело прокурору на утверждение отправил. Прокурор тоже долго задерживать дело не стал и скоренько его в районный народный суд передал.

   Через две недели из суда запрос пришел на адвоката по назначению, где указано, что именно я интересы подсудимого Бородулина на предварительном следствии представлял. Иван Парфирьевич мне и поручил Бородулина в суде защищать.

   Дело я знал хорошо, поэтому в суде защиту построил на утверждении, что подсудимый Бородулин, причиняя смертельное телесное повреждение пострадавшему Ефиму Уманскому, находился в состоянии обороны от возможного посягательства на свою собственную жизнь. Ну может, превысил слегка, но это уж как суд решит. Суд решил, что Бородулин таки убийство совершил умышленно и назначил ему наказание в шесть лет лишения свободы.

   Сам Ваня Гусь, он же осужденный приговором суда Иван Бородулин, приговор воспринял спокойно, иного срока он и не ожидал. Кому еще, как не осужденному, отправляющемуся в девятый раз за решетку, не знать судебной практики. Спокойно сидел на зарешеченной скамье подсудимых.

   Я к нему подошел, а он начал благодарить меня. И больше не за защиту судебную, а за то, что выслушал его при ознакомлении с делом и вопросов ненужных не задавал. Ему ведь тоже выговориться иногда хотелось, не опасаясь разборок. Сказал, что жалоб на приговор писать не надо, его все устраивает. Когда срок отбудет, то, наверное, опять направление в интернат возьмет. Только обязательно попросит, чтобы его с вором каким-нибудь в одну комнату поселили, а не с психопатом.

   А еще обещал мне, глядя пристально в глаза, что обязательно на зоне на работу попросится и из заработка гонорар мне оплатит. Я рукою махнул, ладно, чего уж там…

   Два года прошло с тех пор. Я уже и думать забыл про того Бородулина, когда в консультации меня вдруг Семен Аркадьевич зовет и квитанцией к переводу денежному размахивает. Семен Аркадьевич у нас за этим сам первый следил, и всегда поступавшие из колоний переводы лично просматривал. И от кого мне этот перевод?
 
   Смотрю в квитанцию, а это от отбывающего наказание осужденного Бородулина, перевод на восемь рублей и двадцать восемь копеек. Сдержал-таки слово мой подзащитный!

 


Рецензии