Венский маятник 3. Часть 1

Книга третья. «Венский маятник 3»


Часть 1. Лондонский узел и Дунайский штиль (январь — июль 1902 года)


Глава 1. Почта из Лондона и Пешта. Буда-Пешт — Вена, январь 1902 года

Январь тысяча девятьсот второго года выдался на среднем Дунае обманчиво мягким, туманным и сырым. Вместо привычных рождественских морозов и сухого, хрустящего снега над Буда-Пештом с первых дней нового года висела густая белесая дымка, поднимавшаяся от незамерзающей, тяжелой свинцовой воды Дуная. Мокрый булыжник проспекта Андраши блестел в неровном свете газовых фонарей, над башнями Будайской крепости низко плыли серые облака, а в уютных пештских кофейнях с утра до вечера пахло крепким турецким кофе, влажным сукном зимних пальто и свежей типографской краской.

В Императорском Российском генеральном консульстве в Буда-Пеште утро начиналось размеренно и деловито. В приемной тихо постукивали стенные часы, за перегородкой скрипело перо письмоводителя, переписывавшего набело консульские паспорта и свидетельства о происхождении дунайских грузов, а в кабинете секретаря консульства коллежский асессор Константин Евгеньевич Бюцов разбирал свежую курьерскую почту, доставленную утренним поездом из Вены.

Минувший первый год нового столетия, забросивший его из дунайского Галаца в заснеженный Запретный город Пекина, на берега сербской Савы, в осенний Компьень и к дверям кабинета графа Голуховского на венской площади Баллхаусплац, словно приучил его слух улавливать за кажущейся европейской тишиной далекий подземный гул. И сейчас, вскрывая костяным ножом плотные конверты с венскими, петербургскими и берлинскими штемпелями, Константин Евгеньевич чувствовал, что январское затишье на Дунае — лишь короткая пауза перед новым поворотом большого европейского маятника.

В дверь негромко постучали, и в кабинет заглянул генеральный консул — статский советник князь Владимир Евгеньевич Львов, невысокий, благообразный, чуть грузноватый человек лет пятидесяти с мягкими манерами старинного русского барина, седеющей бородой лопатой и добрыми, но усталыми глазами.

— Доброе утро, Константин Евгеньевич, — приветливо проговорил князь Львов, присаживаясь в кожаное кресло у письменного стола. — Сырость-то какая нынче на набережной, просто петербургская! У меня с утра опять правое плечо ноет — видно, венгерский климат не слишком жалует старые ревматизмы. Что там нового прислал нам с утренней почтой Петр Алексеевич из Вены?

— Доброе утро, ваше сиятельство, — почтительно отозвался Бюцов, подавая начальнику расшифрованную циркулярную телеграмму министерства. — Вести, признаться, не из самых спокойных, хотя и не касаются напрямую наших мадьярских соседей. Вчера из Лондона от барона Стааля, а сегодня утром от графа Ламздорфа с Певческого моста пришло подтверждение того, о чем еще осенью предупреждал из Берлина князь Енгалычев: тридцатого января по новому стилю — семнадцатого по нашему — в Лондоне британский министр иностранных дел лорд Лансдаун и японский посланник барон Хаяси подписали официальный англо-японский союзный договор.

Князь Владимир Евгеньевич надел черепаховое пенсне, медленно пробежал глазами листок с депешей и тяжело вздохнул:

— Вот оно как… Значит, свершилось. Две островные империи — на западе и на востоке — сомкнули руки через полмира. А ведь вы еще в прошлом году, Константин Евгеньевич, возвратясь из Пекина, говорили мне, что дело идет именно к этому!

— К сожалению, ваше сиятельство, слишком многое к этому вело, — негромко ответил Бюцов, складывая конверты. — По условиям договора, если одна из сторон окажется в войне с двумя державами сразу, другая обязана вступить в войну на ее стороне. Это прямой замок против Франции: Париж теперь ни при каких обстоятельствах не сможет прийти нам на помощь на Тихом океане, не рискуя немедленно потерять весь свой флот и колонии под ударом Великобритании. Япония же, прикрытая с моря британскими броненосцами, получает развязанные руки в Корее и Южной Маньчжурии.

Князь Львов задумчиво покачал головой, глядя на серое январское небо за окном:

— Да, непростые времена наступают для Певческого моста. Впрочем, как это отзовется здесь, у нас в Буда-Пеште и в Вене? На первый взгляд, от Желтого моря до Дуная — десять тысяч верст.

— На первый взгляд — да, ваше сиятельство, — ответил Константин Евгеньевич. — Но в Вене на Баллхаусплац и в будапештском парламенте прекрасно умеют считать версты и батальоны. Чем глубже Россия будет втягиваться в дальневосточные дела и держать лучшие корпуса за Байкалом, тем смелее австро-венгерские политики начнут чувствовать себя на Балканах, в Македонии и на Адриатике. Недаром в сегодняшней венгерской «Пестер Ллойд» передовая статья посвящена англо-японскому союзу и написана с таким плохо скрытым злорадством, словно договор подписывали не в Лондоне, а в Буда-Пеште!

Князь Львов горько усмехнулся в седую бороду и снял черепаховое пенсне, протирая стекла замшевой тряпочкой:

— О, мадьярские газетчики всегда рады любому затруднению Петербурга, Константин Евгеньевич! Вы ведь не первый год в Пеште и знаете: в глубине души они нам до сих пор не простили сорок девятый год и Паскевича. Здесь в каждом доме от дедов к внукам передают историю о том, как венгерские гонведы разбили австрийцев и уже шли на Вену, и лишь стосорокатысячная армия нашего фельдмаршала князя Паскевича спасла тогда трон молодого Франца Иосифа. Венгры ведь при Вилагоше даже оружие сложили не перед австрийцами, а перед нашими полками — надеялись на великодушие русского царя, а мы передали их в руки венских судей… С тех пор прошло больше полувека, в Будапеште выросли целые кварталы и мосты, но стоит России столкнуться с угрозой на краю света — хоть у Порт-Артура, хоть у Лондона, — как пештские газеты тотчас потирают руки, словно мстят нам за свой сорок девятый год!

— Именно поэтому, ваше сиятельство, в Буда-Пеште нам нужно слушать вдвое внимательнее, чем в Вене, — тихо отозвался Бюцов. — В Вене умеют прятать мысли за придворным этикетом, а здесь, в пештских кофейнях и парламентских кулуарах, все, что на уме у мадьярских политиков, наутро выплескивается на страницы газет.

Князь Львов по-отечески посмотрел на Костю и продолжил, перебирая на столе венские бумаги:

— Кстати, Константин Евгеньевич, барон Федор Андреевич Будберг в личной приписке просит, чтобы на будущей неделе, когда повезете в Вену сводный отчет о зимнем дунайском судоходстве и торговом балансе за минувший год, вы непременно заглянули к нему и к Николаю Николаевичу Столыпину. Вы ведь с Николаем Николаевичем давно и дружно сработались, а у него теперь в качестве второго секретаря посольства на Рейснерштрассе прибавилось немало тонких наблюдений по балканским и итальянским делам.

— С величайшей охотой, ваше сиятельство, — кивнул Бюцов. — С Николаем Николаевичем мы понимаем друг друга с полуслова, и сверить с ним венские впечатления после лондонских новостей будет как нельзя более кстати.

— Вот и славно, — князь Владимир Евгеньевич поднялся с кресла, слегка поморщившись от боли в пояснице. — А я, признаться, Константин Евгеньевич, все тяжелее переношу местную речную сырость: боюсь, что к лету придется просить министерство о переводе куда-нибудь поближе к петербургским врачам или более сухому климату. Так что давайте-ка держать ухо востро и вести все наши дунайские дела в образцовом порядке!

________________________________________

Спустя пять дней, в морозное, ясное февральское утро, когда над Австрией наконец установилась сухая, звонкая зима и золотые купола венских дворцов сияли под высоким бледно-голубым небом, Бюцов сошел на перрон Южного вокзала и на наемном фиакре отправился на Рейснерштрассе — в знакомое здание Императорского Российского посольства.

После утреннего доклада у посла графа Петра Алексеевича Капниста и короткого делового разговора со старшим советником бароном Федором Андреевичем Будбергом Константин Евгеньевич заглянул в комнату секретарей посольства.

За большим столом у высокого окна, заваленным папками с шифротелеграммами, консульскими отчетами и свежими выпусками венских, пештских и парижских газет, сидел давний товарищ Бюцова по дипломатической службе — статный, худощавый мужчина лет сорока с высоким открытым лбом, правильными, выразительными чертами лица, темными, аккуратно подстриженными усами и спокойным, проницательным взглядом карих глаз.

Увидев вошедшего, второй секретарь посольства камергер коллежский советник Николай Николаевич Столыпин тотчас поднялся с искренней, дружелюбной улыбкой и шагнул навстречу:

— Константин Евгеньевич! Наконец-то выбрались из своего пештского тумана на Рейснерштрассе! Барон Будберг с утра предупредил меня о вашем приезде, да я и сам собирался на днях черкнуть вам пару строк.

— Рад видеть вас в добром здравии, Николай Николаевич, — тепло отозвался Бюцов, отвечая на крепкое рукопожатие старого сослуживца. — Поздравляю с утверждением в должности второго секретаря — теперь, надо полагать, через ваши руки проходит вся балканская и адриатическая кухня Баллхаусплац?

— Проходит, Костя, да еще как! — с легкой, умной иронией усмехнулся Столыпин, усаживая гостя в глубокое кожаное кресло у камина и пододвигая ему серебряный портсигар. — Признаться, нынешняя Вена все больше напоминает мне блестящий придворный театр, где на авансцене по-прежнему играют легкие вальсы Штрауса и Легара, а за кулисами тем временем тихо передвигают тяжелые декорации для совсем другой пьесы. Стоило неделю назад прийти телеграммам из Лондона о подписании англо-японского союзного договора, как на Баллхаусплац мгновенно переменился ветер.

Бюцов прикурил от спички, которую любезно поднес ему Столыпин, и кивнул:

— В Буда-Пеште та же самая картина, Николай Николаевич. Там газеты с утра до вечера пережевывают лондонский договор, словно мадьяры взяли реванш за сорок девятый год. Вчера в кулуарах пештского парламента депутаты из партии независимости уже открыто рассуждали о том, что теперь, когда Россия привязана к Порт-Артуру и Маньчжурии, ни Вена, ни Петербург не посмеют мешать венгерским требованиям о разделении общей австро-венгерской армии и учреждении самостоятельной венгерской таможенной территории!

— Вот-вот, и здесь, на Баллхаусплац, рассуждают точно по той же мерке, — тихо ответил Столыпин, присаживаясь на край стола и понижая голос. — Позавчера на приеме у итальянского посла графа Нигры я полчаса беседовал с начальником восточного отдела австрийского министерства бароном фон Эренталем. Внешне он был само дружелюбие, рассуждал о сохранении статус-кво на Балканах и хвалил нашего графа Ламздорфа за умеренность в переговорах с Китаем о выводе войск из Маньчжурии. Но стоило разговору коснуться Адриатики, Старой Сербии и Албании, как в его голосе зазвучали совершенно новые нотки — самоуверенные, почти хозяйские. В Вене убеждены, что в ближайшие два года Россия окажется связана на Дальнем Востоке, а значит, Австро-Венгрия может не спеша прибирать к рукам торговые пути и порты на восточном берегу Адриатики, не опасаясь серьезного отпора с севера.

— А как на эти хозяйские нотки смотрят сами итальянцы? — живо спросил Бюцов, вспомнив прошлогодние наблюдения статского советника Иславина в Фиуме и осенние откровения французского министра Делькассе в Компьене. — Ведь у графа Нигры и в Риме на Албанию и Адриатику свои виды, и уступать их Вене они не станут!

Столыпин едва заметно улыбнулся, и в его темных глазах мелькнул живой, аналитический огонек:

— В этом-то и кроется главная трещина в их блестящем фасаде, Константин Евгеньевич! Ветеран дипломатии граф Нигра держался с австрийцами подчеркнуто сухо, а в беседе со мной обмолвился, что в июне нынешнего года истекает срок действия союзного договора между Германией, Австро-Венгрией и Италией. И в Риме вовсе не горят желанием возобновлять его на прежних условиях, если Вена продолжит считать Адриатическое море своим внутренним озером. Кстати, барон Будберг поручил мне передать вам свежую выписку из донесения нашего нового консула в Фиуме — коллежского советника Александра Сальвиати, сменившего там Льва Владимировича Иславина, который, как вы знаете, с конца прошлого года переведен консулом в Рим — прямо в котел итальянской политики.

Бюцов заинтересованно подался вперед:

— И что же пишет Сальвиати из Фиуме?

— А пишет он, что с начала января в Фиуме и Триесте началось какое-то странное, лихорадочное шевеление австрийских и итальянских пароходных обществ и торговых агентов, — Столыпин протянул Бюцову аккуратно переписанный на тонкой бумаге листок. — Под видом расширения регулярных почтовых рейсов из Фиуме в албанские порты Дураццо и Валону австрийский «Ллойд» и венгерское общество «Адриа» завозят туда целые склады строительных материалов, типографских станков и продовольствия, а итальянские компании тут же отвечают встречными рейсами из Бриндизи и Анконы. Сальвиати человек способный, но в фиумских делах он пока новичок и просит, не заглянет ли кто-нибудь из знающих людей из Буда-Пешта или Вены на адриатический берег, чтобы помочь разобраться, где там чистая коммерция, а где — подготовка к захвату албанских гаваней!

Бюцов пробежал глазами выписку из фиумского донесения, аккуратно сложил ее и убрал в нагрудный карман сюртука.

— Знакомый почерк, Николай Николаевич, — негромко произнес он. — Два года назад через те же самые причалы Фиуме Вена пыталась переправлять винтовки для албанских кланов, чтобы взорвать спокойствие на границе Сербии и Черногории. Теперь, пользуясь тем, что все взгляды прикованы к Лондону и Пекину, они снова пробуют прощупать албанский берег. Что ж, к весне, как только начнется навигация, я непременно выберусь из Буда-Пешта в Фиуме к Сальвиати — благо по делам дунайско-адриатического грузового сообщения у меня туда прямой служебный повод!

Друзья обменялись понимающим взглядом: пока в Лондоне и Токио подписывали громкие союзные трактаты, здесь, на тихой венской Рейснерштрассе, уже отчетливо проступали контуры новой весенней партии, в которой им обоим предстояло сыграть далеко не последнюю роль.


Глава 2. Весенний ветер над Адриатикой: Фиуме и письмена из Рима, март — апрель 1902 года

Весна тысяча девятьсот второго года пришла в Венгрию стремительно и бурно. Уже в середине марта лед на Дунае тронулся, теплый южный ветер разогнал тяжелые зимние туманы над Пештом, на склонах Будайской крепости зазеленела молодая трава, а по широкой реке, гудя низкими басовитыми сиренами, потянулись вверх и вниз первые караваны грузовых барж и пассажирских пароходов.

В конце марта, согласовав с генеральным консулом князем Владимиром Евгеньевичем Львовым весеннюю инспекцию торговых тарифов на дунайско-адриатическом направлении, коллежский асессор Константин Евгеньевич Бюцов сел в ночной скорый поезд на пештском Южном вокзале и наутро, миновав зеленеющие долины Славонии и суровые известняковые ущелья Хорватского Карста, спустился к сияющему под утренним солнцем синему заливу Кварнер — в портовый город Фиуме.

После промозглой пештской зимы Адриатика встретила его ослепительным блеском воды, криками белокрылых чаек над каменными молами и свежим, солоноватым морским ветром, пахнущим смолой, апельсиновыми корками и пароходным углем. Над красными черепичными крышами старого города высилась желтая часовая башня с двуглавым орлом на шпиле, а вдоль широкой набережной Корсо уже гуляли нарядные горожане, офицеры австро-венгерского флота в темно-синих кителях и черногорские купцы в расшитых золотом жилетах.

В знакомом небольшом здании Императорского Российского консульства неподалеку от морской гавани Бюцова встретил новый хозяин дома — назначенный сюда на смену Льву Владимировичу Иславину коллежский советник Александр Сальвиати.

Это был сухощавый, подтянутый мужчина лет сорока с небольшим, с правильными, чуть южными чертами лица, темными, аккуратно зачесанными назад волосами, внимательными серыми глазами и манерами человека, привыкшего к строгой канцелярской точности. Приезд Бюцова, прекрасно знавшего фиумские дела по прошлым командировкам, явно доставил ему искреннее облегчение.

— Не представляете, как я рад вашему приезду, Константин Евгеньевич! — сердечно произнес коллежский советник Александр Григорьевич Сальвиати, проводя гостя в светлый, просторный кабинет с балконом, выходившим прямо на морской рейд. — Я ведь двадцать лет после выпуска из Лазаревского института прослужил на восточном и османском направлениях и турецкие или албанские обычаи знаю вдоль и поперек, но здесь, в Фиуме, где на одном пирсе сталкиваются венгерские законы, хорватские власти и итальянские купцы, глаз знающего дунайского дипломата просто бесценен!

Бюцов улыбнулся, оглядывая знакомый кабинет. На стенах все еще висели две тонкие акварели с видами Кварнерского залива и римской Кампаньи, написанные рукой самого Иславина, — старый друг оставил их в подарок преемнику.

— Значит, здесь по-прежнему чувствуется рука Льва Владимировича, — тепло заметил Константин Евгеньевич, присаживаясь в плетеное кресло у распахнутой балконной двери. — Как он обжился в Вечном городе? Не пишет ли вам?

— Пишет регулярно, и даже весьма обстоятельно! — оживился Сальвиати, подходя к письменному столу. — Вчера вечером с почтовым пароходом из Анконы как раз пришел от него длинный пакет. Но прежде чем я прочту вам его римские наблюдения, позвольте показать вам то, что творится прямо здесь, у нас под окнами, на причалах венгерского общества «Адриа» и австрийского «Ллойда».

Сальвиати подошел к балкону и указал на два белоснежных грузо-пассажирских парохода, стоявших под парами у дальнего таможенного пирса. По сходням туда и обратно непрерывной чередой сновали портовые грузчики в холщовых фартуках, закатывая на палубу тяжелые окованные железом ящики и длинные тюки.

— Видите эти два судна? — негромко спросил консул. — По официальным портовым ведомостям они совершают регулярные коммерческие рейсы из Фиуме в албанские порты Дураццо и Валону. Груз значится самый невинный: школьные парты, учебники, типографские шрифты, бумага, стройматериалы для торговых контор и почтовые мешки. Но на прошлой неделе один из портовых маклеров, мой добрый знакомый из числа местных хорватов, по секрету сообщил мне, что погрузка этих пароходов идет в ночные часы под надзором чиновников венгерского министерства торговли и двух офицеров в штатском, приехавших из Вены!

— А что идет навстречу? — поинтересовался Бюцов, внимательно разглядывая пароходы. — Вы упоминали в донесении в Вену об итальянских судах.

— Каждую неделю в Дураццо и Валону с противоположного берега Адриатики, из Бриндизи и Анконы, приходят пароходы итальянского общества «Пулья», — ответил Сальвиати. — И везут они ровно то же самое: учителей, почтовых чиновников, печатные станки, золотые лиры и, по слухам, охотничьи ружья и револьверы для местных албанских вождей! Австро-Венгрия и Италия, формально оставаясь союзниками по Тройственному союзу, сцепились в Албании мертвой хваткой за каждую школу, почтовую контору и торговую пристань. Но самое тревожное в другом: чтобы ослабить друг друга и не пустить на адриатический берег ни Сербию, ни Черногорию, оба соперника наперебой раздают албанским беям деньги и оружие, натравливая их на славянское население Косовского вилайета и Македонии!

Бюцов нахмурился: осенняя колашинская история, которую им с Чахотиным и графом Капнистом с таким трудом удалось погасить в ноябре в Нише и Вене, грозила вспыхнуть с новой силой, но теперь уже не из-за одного Исы Болетинаца, а в результате открытой гонки между Веной и Римом за владычество над Албанией.

— А теперь, Константин Евгеньевич, послушайте, что пишет об этом из Рима сам Лев Владимирович Иславин, — сказал Сальвиати, доставая из ящика стола сложенный вчетверо лист плотной кремовой бумаги с римским штемпелем. — Он смотрит на ту же самую картину с другого берега Адриатики, из самого сердца итальянской столицы.

Консул присел на край стола и вполголоса прочитал выдержки из письма Иславина:

«Дорогой Александр! Вечный город весной прекрасен, но за его мраморными фонтанами и цветущими миндальными садами кипит сейчас такая политическая лихорадка, какой здесь не видели со времен Объединения Италии. В июне истекает срок действия Тройственного союза, и германский посол граф Ведель вместе с австрийским послом бароном Пазетти буквально не вылезают из кабинета итальянского министра иностранных дел синьора Джулио Принетти, требуя немедленного возобновления договора. Однако Принетти ведет двойную игру, достойную лучших учеников Макиавелли! По моим самым верным сведениям, французский посол Камиль Баррер уже почти согласовал с ним тайное соглашение, по которому Италия обязуется сохранять строгий нейтралитет в случае конфликта между Францией и Германией в обмен на французское согласие не мешать итальянцам в Триполитании. Вместе с тем в Риме царит настоящая паника при мысли о том, что Австро-Венгрия может укрепиться в Валоне и закрыть выход из Адриатического моря через пролив Отранто! Поэтому итальянское правительство бросает огромные суммы на албанские школы, пароходные линии и подкуп албанских вождей, не задумываясь о том, что тем самым поджигает весь Балканский полуостров...»

Сальвиати сложил письмо и посмотрел на Бюцова:

— Как видите, Константин Евгеньевич, Иславин из Рима и мы с вами здесь, в Фиуме, видим две половинки одних и тех же ножниц. Рим тайком отступает от Тройственного союза в сторону Франции, но одновременно толкается с Веной в Албании. А между этими двумя жерновами оказываются славянские земли Балкан — и все это в ту самую минуту, когда в сегодняшних утренних газетах напечатана телеграмма из Пекина о том, что двадцать шестого марта наш посланник Павел Михайлович Лессар и китайские уполномоченные подписали договор о поэтапном выводе русских войск из Маньчжурии!

Бюцов взял со стола свежий номер венской «Нойе Фрайе Прессе», где на первой полосе крупным шрифтом сообщалось о подписании Русско-китайского соглашения в Пекине.

— В Европе этот договор, конечно, назовут уступкой Петербурга перед лицом нового англо-японского союза, — негромко произнес Константин Евгеньевич, пробегая глазами газетные строки. — Но я знаю Порт-Артур, знаю адмирала Алексеева и знаю наших петербургских спорщиков: в Маньчжурии нас так просто не отпустят, и ближайшие два года все внимание Государя и военного министерства будет приковано к Тихому океану. Тем важнее для нас здесь, на берегах Дуная и Адриатики, не дать ни Вене, ни Риму разжечь балканский пожар.

Он поднялся с кресла и с той спокойной, деловой энергией, которая всегда отличала его в минуты сложной дипломатической работы, обратился к хозяину кабинета:

— Предлагаю сегодня же после полудня пройтись по портовой конторе и таможне вместе с вашим знакомым хорватским маклером, Александр. Снимем точные списки грузов и имена экспедиторов по последним трем рейсам в Дураццо и Валону — как венгерской «Адрии», так и итальянской «Пульи». Я передам эти выписки графу Капнисту в Вену, а копию мы с ближайшим пароходом отправим Льву Владимировичу в Рим. Пусть и на Баллхаусплац, и в римском палаццо Консульта знают, что за их албанскими «школьными партами» внимательно наблюдают из Петербурга!

Сальвиати с улыбкой пожал протянутую руку:

— Вот теперь я понимаю, почему Иславин советовал мне звать на помощь именно вас, Константин Евгеньевич! Идемте сперва позавтракаем на набережной свежей адриатической рыбой, а после полудня навестим нашего маклера в старом порту.

За окном балкона ярко сияло весеннее адриатическое солнце, белые чайки кружили над синей гладью Кварнера, а вдалеке, за горизонтом, лежала неспокойная, закипающая противоречиями Южная Европа, в которой каждый тихий пароходный рейс мог стать началом большой политической перемены.


Глава 3. Тайны портовых накладных и сербская тень: Фиуме — Белград, апрель — май 1902 года

После полудня весеннее солнце поднялось высоко над заливом Кварнер, превратив синюю гладь Адриатики в ослепительное зеркало, по которому лениво скользили рыбацкие фелуки с треугольными парусами цвета охры. Позавтракав на открытой террасе небольшой приморской остерии у старой гавани, где подавали запеченную на углях адриатическую камбалу и легкое истрийское белое вино, Константин Евгеньевич Бюцов и коллежский советник Александр Григорьевич Сальвиати неторопливым шагом направились вдоль портовых пакгаузов к узкому переулку за Городской башней.

Здесь, в полутемной сводчатой конторе, пахнувшей старой бумагой, табаком и смолеными канатами, их уже ждал старый приятель консула — пожилой, кряжистый хорват Мате Юричич, прослуживший портовым маклером и таможенным экспедитором в Фиуме без малого тридцать лет.

— Добрый день, господин консул, добро пожаловать, господин асессор, — глуховатым басом произнес Юричич, прикрывая тяжелую дубовую дверь на засов и опуская жалюзи на узком окне. — Как вы и просили, Александр Григорьевич, я поднял за минувший вечер все дубликаты коносаментов, страховых полисов и железнодорожных накладных по грузам, прибывшим из Буда-Пешта и Вены за последние шесть недель для перегрузки на пароходы общества «Адриа», идущие в Дураццо и Валону.

Он положил на заваленный образцами зерна и канатов стол толстую синюю папку, перевязанную бечевкой.

— Посмотрите вот на эти три партии, господа, — продолжил маклер, тыкая прокуренным пальцем в аккуратные графы таможенных описей. — Отправитель во всех случаях один и тот же: «Венгерско-албанское торговое и просветительское общество в Буда-Пеште». В графе «наименование груза» значится: «Школьные принадлежности, учебные пособия и строительный инструмент для приходских училищ в Скутари и Дураццо». А теперь взгляните на страховку, оформленную в Триестском морском страховом обществе, и на вес каждого ящика!

Бюцов и Сальвиати склонились над таблицами. Опытный взгляд Константина Евгеньевича, натренированный еще в Дунайской комиссии в Галаце и на нишской таможне, мгновенно уловил несоответствие.

— Помилуйте, господин Юричич, — негромко усмехнулся Бюцов, — какие же «учебные пособия» весят по восемнадцать пудов на ящик длиной в две сажени и страхуются как прецизионные оптические и геодезические приборы венской фирмы «Штарке и Каммерер»?!

— Вот именно, господин асессор! — удовлетворенно крякнул хорват. — В этих длинных ящиках едут не грифельные доски и не буквари! Там лежат теодолиты, нивелиры, мерные цепи и разборные буровые штанги для горных изысканий! А на прошлом пароходе, «Деак Ференц», в трюме ушли четыре тонны стальных балок и цемента с маркировкой императорско-королевского военно-географического института в Вене!

Сальвиати присвистнул и переглянулся с Бюцовым:

— Стало быть, Константин Евгеньевич, дело куда серьезнее простой пропаганды! Австро-венгерские военные топографы и инженеры под видом школьных учителей ведут в Северной и Средней Албании скрытую трассировку будущей железной дороги!

— И нетрудно догадаться, куда именно пойдет эта трасса, — тихо проговорил Бюцов, проводя пальцем по развернутой карте Балканского полуострова, лежавшей на конторке маклера. — От австрийского гарнизона в Новопазарском санджаке и боснийского Сараева — через албанские горы прямо к адриатическим портам Дураццо и Валоне! Если Вена проложит эту стальную дугу вдоль восточного берега Адриатики, она навсегда отрежет и Сербию, и Черногорию от морского берега, заперев их в каменном мешке!

— А теперь взгляните на второй листок, господа, — добавил маклер Юричич, доставая из папки копию телеграммы от своего агента в черногорском Антивари. — В позапрошлый вторник итальянский пароход «Бари» общества «Пулья» выгрузил ночью в Валоне сто двадцать ящиков под видом «оливкового масла и макарон из Апулии». При разгрузке один ящик сорвался с лебедки и разбился о каменный причал — из него посыпались итальянские магазинные винтовки системы Веттерли-Витали и пачки патронов! Итальянцы прекрасно догадываются об австрийских инженерах и раздают оружие южноалбанским беям, чтобы те перестреляли австрийских топографов, едва те сунутся к Валоне!

Попрощавшись с маклером и щедро отблагодарив его за службу, Бюцов и Сальвиати вышли на залитую предвечерним солнцем набережную Корсо. Море окрасилось в густой пурпурно-золотой цвет заката, со стороны кораблей австрийского флота доносился мелодичный сигнал горна к спуску флага, и на первый взгляд казалось, что над Адриатикой царит безмятежный весенний покой.

— Картина ясна до последней черточки, Александр Григорьевич, — сказал Бюцов, останавливаясь у каменного парапета над тихо плескавшейся водой. — Вы сегодня же перепишите набело и прогоните через копировальный пресс все эти накладные и страховые полисы и с завтрашним почтовым пароходом через Анкону отправите их в Рим Льву Владимировичу Иславину — пусть наш посол в Италии Александр Иванович Нелидов знает, какими «макаронами» итальянское министерство кормит албанцев. Вторые экземпляры я повезу графу Капнисту в Вену. Но прежде чем вернуться в Буда-Пешт, я сделаю небольшой крюк через Белград.

— В Белград? — переспросил Сальвиати. — Считаете, что сербов нужно предупредить?

— Непременно, — твердо ответил Бюцов. — Если эта австро-итальянская схватка в Албании выльется в открытые столкновения, первый удар снова придется по сербским селам в Косовском вилайете. Да и в самом Белграде, судя по последним венским газетам, этой весной снова неспокойно.

________________________________________

Через четверо суток, в первых числах мая, скорый поезд из Землуна медленно переполз через длинный железный мост над широкой, полноводной Савой и вкатился на перрон Белградского вокзала.

Майский Белград утопал в белом цветении каштанов и душистых акаций. Теплый ветер с Дуная шевелил зеленую листву в парке Калемегдан, на улицах Теразие и Князя Михаила оживленно гуляла публика, звонили трамваи, и на первый взгляд сербская столица жила своей обычной, шумной южной жизнью.

Однако едва Бюцов переступил порог Императорской Российской миссии на улице Короля Милана и вошел в кабинет посланника Николая Валериановича Чарыкова, как от весенней безмятежности не осталось и следа.

Николай Валерианович — высокий, сухощавый дипломат с тонким, аристократическим лицом, седеющей бородкой и умными, чуть утомленными глазами — встретил Бюцова с искренней теплотой, тут же пригласив к разговору и первого секретаря миссии Павла Борисовича Мансурова.

— Весьма вовремя вы заглянули к нам по пути из Фиуме, Константин Евгеньевич! — произнес Чарыков, пробежав глазами привезенные Бюцовым выписки из фиумских коносаментов и страховых ведомостей. — То, что вы вскрыли в порту, объясняет очень многое. За последние три недели наш консул в Ускюбе Машков и наш старый знакомый Чахотин из Ниша шлют одну тревожную депешу за другой: в Косовском вилайете и Северной Албании снова подняли голову арнаутские вожди, а австрийские агенты в Митровице ведут себя так, словно завтра же собираются тянуть рельсы на Салоники и Дураццо. Ваши документы станут для меня сильнейшим аргументом в разговоре с сербским министром иностранных дел и с моим австрийским коллегой бароном Думбой.

— А что происходит в самом Белграде, Николай Валерианович? — негромко спросил Бюцов, усаживаясь в кресло. — В Буда-Пеште ходят самые противоречивые слухи о новом правительственном кризисе при дворе короля Александра.
Чарыков и Мансуров переглянулись. На лице опытного посланника проступила глубокая озабоченность.

— Увы, Константин Евгеньевич, передышка, которую нам с вами удалось купить прошлым летом, подходит к концу, — глухо произнес Чарыков. — После прошлогоднего позора с мнимой беременностью королевы Драги сербское общество так и не простило королевскую чету. В апреле пал кабинет Вуича, король Александр с трудом сколотил новое правительство, но в Скупщине, в печати и особенно в армии кипит глухое брожение. Город полон упорных слухов, будто королева Драга, понимая, что наследника у нее не будет, снова подталкивает мужа объявить наследником престола ее непутевого брата — поручика Никодима Луневицу!

— Неужели король решится на это после всех прошлогодних предупреждений из Петербурга?! — воскликнул Бюцов. — Ведь это верное самоубийство для династии Обреновичей!

— Именно так я ему и сказал на прошлой неделе во время аудиенции в Конаке, — вздохнул посланник. — Государь Император по-прежнему отказывается принять короля Александра и королеву Драгу в Ливадии или Петербурге, пока в Белграде не будет восстановлен спокойный конституционный порядок и не прекратятся семейные авантюры Луневиц. Король клялся мне, что не сделает ни одного шага без совета России, но, зная его безволие перед королевой Драгой, я не ручаюсь ни за один завтрашний день.

В разговор вступил Павел Борисович Мансуров:

— Самое скверное, Константин Евгеньевич, что в офицерском корпусе белградского гарнизона снова зашевелились те самые молодые заговорщики во главе с капитаном Драгутином Димитриевичем, которых вы в прошлом году осадили на валах Калемегдана. Пока у них нет прежней подпитки из Женевы и Землуна — ваш зять Сергей Дмитриевич Боткин из Берна пишет нам, что швейцарские каналы по-прежнему перекрыты наглухо. Но ненависть к королеве Драге и братьям Луневицам в армии такова, что офицерам скоро не понадобятся никакие заграничные деньги.

Бюцов задумчиво посмотрел в открытое окно, за которым в весеннем саду миссии весело щебетали птицы.

— Я передам все ваши наблюдения графу Капнисту в Вене, Николай Валерианович, — твердо сказал он. — Если в ближайшие месяцы в Белграде вспыхнет дворцовый переворот, Австро-Венгрия непременно попытается воспользоваться смутой, чтобы ввести войска в Сербию или ускорить свою албанскую железную дорогу. Нам в Буда-Пеште и Вене нужно быть готовыми к такому повороту заранее, чтобы ни один австрийский корпус не перешел Саву и Дунай.

Попрощавшись с Чарыковым и Мансуровым, Бюцов тем же вечером сел на ночной поезд на Буда-Пешт. Когда состав медленно грохотал по высокому железнодорожному мосту над темной, широкой гладью Савы, он долго стоял у опущенного окна вагона, глядя на удаляющиеся огни белградского холма и крепости Калемегдан и чувствуя, как под легким майским ветром над Балканами снова сгущается невидимая, тяжелая гроза.


Глава 4. Июньский перелом и двойная игра Рима: Буда-Пешт — Вена, июнь — июль 1902 года

Июнь тысяча девятьсот второго года выдался в Венгрии солнечным, щедрым на грозы и густо напоенным запахом цветущих лип. На будапештском острове Маргит, зеленым кораблем разрезавшем широкие, теплые воды Дуная, по вечерам играл военный оркестр, в тенистых аллеях прогуливались дамы под кружевными зонтиками, а на открытых террасах набережной Корсо до поздней ночи звенели бокалы с золотистым токайским и слышались цыганские скрипки.

В Императорском Российском генеральном консульстве в Буда-Пеште, однако, в эти летние недели царила сосредоточенная, чуть грустная атмосфера сборов. Статский советник князь Владимир Евгеньевич Львов получил наконец с Певческого моста долгожданный ответ на свое весеннее прошение: граф Владимир Николаевич Ламздорф согласился перевести его в Россию — в Московский Главный архив Министерства иностранных дел на Воздвиженке, где суровый, но сухой московский воздух обещал быть куда милосерднее к его старым ревматизмам, назначив новым генеральным консулом в Буда-Пешт его однофамильца — энергичного камер-юнкера, коллежского советника Александра Николаевича Львова.

Поскольку передача дел в таком важном пункте требовала безупречного порядка, князь Владимир Евгеньевич все чаще перепоручал ключевые сводки и переписку с венским посольством своему испытанному помощнику — коллежскому асессору Константину Евгеньевичу Бюцову, который за полтора года службы в венгерской столице успел узнать все тайные пружины местной политики не хуже любого старожила Пешта.

В конце июня европейские газеты вышли с огромными, торжественными заголовками на первых полосах: пятнадцатого июня по старому стилю — двадцать восьмого по европейскому календарю — в Берлине представители Германии, Австро-Венгрии и Италии скрепили подписями четвертое возобновление Тройственного союза на новый шестилетний срок.

На следующий день, заглянув в кабинет секретаря консульства с утренними выпусками «Пестер Ллойд» и венской «Нойе Фрайе Прессе», князь Владимир Евгеньевич покачал головой, глядя на восторженные передовицы:

— Почитайте-ка, Константин Евгеньевич, сколько ликования в Пеште и Вене! Пишут, что Тройственный союз тверд как альпийский гранит, что от Балтийского моря до Сицилии выстроена неприступная стена против России и Франции и что теперь Петербург и Париж дважды подумают, прежде чем вмешиваться в балканские или азиатские дела. Признаться, глядя на этот дружный хор, невольно начинаешь сомневаться: уж не перехитрили ли Берлин и Вена всех нас?

Бюцов отложил перо и с легкой, сдержанной улыбкой посмотрел на своего начальника:

— Позвольте усомниться в прочности этого гранита, ваше сиятельство. Еще в апреле в Фиуме коллежский советник Сальвиати показывал мне письмо Льва Владимировича Иславина из Рима, а совсем недавно Николай Николаевич Столыпин писал мне из Вены, что итальянский министр иностранных дел синьор Принетти ведет с французским послом Баррером куда более доверительные беседы, чем с германским и австрийским послами. Сомневаюсь, чтобы Италия, увязшая в спорах с Веной из-за Албании и Адриатики, подписала берлинский договор без тайной оговорки за пазухой.

— Вашими бы устами да мед пить, Константин Евгеньевич, — вздохнул князь Львов. — Впрочем, скоро мы все узнаем из первых рук: сегодня утром пришла телеграмма от барона Будберга из Вены. Граф Капнист просит вас приехать на два дня на Рейснерштрассе к десятому июля — в посольство прибыли свежие разъяснения с Певческого моста и запечатанный пакет из Рима, который необходимо свести воедино с вашими фиумскими и белградскими материалами.

________________________________________

Через две недели, в ясный, жаркий июльский полдень, Бюцов снова шагал по знакомой тенистой Рейснерштрассе в Вене. После утреннего доклада у посла графа Петра Алексеевича Капниста и старшего советника барона Федора Андреевича Будберга Константин Евгеньевич вместе со вторым секретарем посольства Николаем Николаевичем Столыпиным спустился в небольшую, прохладную рабочую комнату архивного флигеля, куда не проникал уличный шум венских экипажей.

Столыпин аккуратно запер дверь на ключ, подошел к несгораемому шкафу и достал две тонкие папки — одну с гербовым штемпелем Министерства иностранных дел в Петербурге, другую с римской консульской печатью и хорошо знакомым Бюцову изящным, летящим почерком Льва Владимировича Иславина.

— Помните, Костя, наш февральский разговор у камина о том, что в здании Тройственного союза вот-вот пойдет трещина? — негромко, с живым блеском в глазах произнес Столыпин, усаживаясь напротив друга за круглый стол. — Так вот, трещина прошла от самого фундамента до крыши! В Вене и Берлине до сих пор празднуют продление Тройственного союза от пятнадцатого июня, не подозревая, что ровно через два дня после берлинских фанфар в Риме синьор Принетти и французский посол Камиль Баррер обменялись секретными нотами!

Бюцов подался вперед:

— Значит, сведения Делькассе в Компьене и весенние наблюдения Иславина подтвердились до буквы?!

— Полностью! — подтвердил Столыпин, придвигая петербургскую шифровку. — Граф Владимир Николаевич Ламздорф сообщает нам для строго доверительного сведения: по условиям секретного итало-французского соглашения Италия обязалась сохранять безусловный нейтралитет не только в случае нападения Германии на Францию, но даже в том случае, если сама Франция вследствие прямой провокации будет вынуждена объявить войну Германии! Взамен Франция признала свободу рук Италии в турецкой Триполитании и Киренаике. Проще говоря, Константин Евгеньевич, Италия осталась в Тройственном союзе лишь на бумаге — как пустая парадная оболочка! В случае большой европейской войны ни один итальянский солдат больше не выступит против Франции и России!

Бюцов медленно откинулся на спинку кресла, осмысливая масштаб этой тихой дипломатической революции.

— Вот это работа… — тихо выдохнул он. — Пока в Берлине и Пеште произносили громкие тосты за нерушимый союз трех монархий, Париж и Рим без единого выстрела вынули из-под Германии и Австро-Венгрии целый южный фланг! А что пишет об этом из Рима сам Лев Владимирович Иславин?

Столыпин открыл вторую папку и передал Бюцову исписанный ровным почерком двойной лист бумаги:

— Иславин, как всегда, смотрит на два хода вперед. Почитайте сами: он пишет, что ваши с Сальвиати фиумские выписки о тайных австрийских геодезических инструментах и итальянских винтовках в Валоне произвели в Риме и на Баллхаусплац нужное отрезвляющее действие. Наш посол в Риме Александр Иванович Нелидов и граф Капнист здесь, в Вене, дали понять обеим сторонам, что Россия знает о каждой их «школьной» экспедиции в Албанию. После этого и Рим, и Вена предпочли временно притушить албанскую гонку, чтобы не портить друг другу летний сезон. Но дальше Лев Владимирович высказывает одно крайне тревожное пророчество…

Бюцов пробежал глазами заключительные строки письма Иславина и задумчиво нахмурился:

«…Получив от Франции согласие на будущий захват Триполитании, Италия рано или поздно предъявит этот вексель к оплате султану Абдул-Хамиду, — писал из Рима Иславин. — А как только на берегах Северной Африки грянут первые итальянские пушки против Турции, весь Балканский полуостров от Македонии и Старой Сербии до Софии и Белграда немедленно поднимется на ноги, решив, что пробил час окончательного крушения Османской империи. Так что нынешнее летнее затишье в Албании и на Дунае — не более чем короткая передышка перед новой балканской бурей».

Вечером того же дня, перед отъездом Бюцова на ночной будапештский поезд, друзья вышли прогуляться по тенистым аллеям венского Штадтпарка. В беседке у пруда оркестр играл плавный, задумчивый вальс, над водой кружили вечерние ласточки, и нарядная венская публика беззаботно наслаждалась теплым июльским вечером.

— Удивительное дело, Николай Николаевич, — негромко произнес Бюцов, глядя на отражение вечерних фонарей в темной воде паркового пруда. — Вся Европа уверена, что наступило редкое, благодатное лето спокойствия: в Китае подписан договор о выводе войск из Маньчжурии, Тройственный союз торжественно продлен, в Албании и на Дунае царит тишина. А между тем и в Лондоне, и в Риме, и в Белграде уже заложены те самые мины замедленного действия, которые непременно сработают, как только качнется маятник.

— Потому-то мы с вами и сидим на своих местах в Вене и Буда-Пеште, Костя, — спокойно ответил Столыпин, поправляя трость. — В сентябре, кстати, у вас в Буда-Пеште появится новый начальник — Александр Николаевич Львов. Я знаю его по Петербургу: человек живой, светский, прекрасный собеседник, но в сложных венгерских и балканских лабиринтах ему поначалу понадобится надежный проводник. Так что ваша роль в Пеште этой осенью станет еще важнее!

Попрощавшись со Столыпиным на перроне вокзала, Бюцов устроился в купе ночного экспресса. За окном мелькали огни засыпающей Вены, впереди лежала широкая дунайская равнина, а первая половина тысяча девятьсот второго года уходила в историю — тихая снаружи, но уже заряженная энергией грядущих осенних и весенних бурь.


Глава 5. Прощание у Цепного моста и летняя сводка, август 1902 года

Август тысяча девятьсот второго года выдался в Буда-Пеште щедрым на сухое, медовое тепло и высокие, прозрачные звездные ночи. Над широкой гладью Дуная с утра до вечера стояло золотистое марево; по реке неторопливо скользили белые пассажирские пароходы и длинные караваны барж с венгерской пшеницей; в тенистых аллеях городского парка Варошлигет и на склонах горы Геллерт стрекотали цикады, а в открытых садовых ресторанах Пешта допоздна звучали неспешные беседы о новом урожае, ценах на хлеб и предстоящих осенних маневрах австро-венгерской армии.

В Императорском Российском генеральном консульстве наступили дни тихой, деловитой суеты: статский советник князь Владимир Евгеньевич Львов готовился к отъезду в Россию. Почти все личные вещи его сиятельства — старинные кожаные чемоданы, ящики с книгами и походный дорожный несессер — были уже уложены и перевязаны ремнями в прихожей консульства, а на письменном столе в кабинете лежали аккуратно подшитые, прошнурованные и скрепленные сургучными печатями книги исходящих и входящих бумаг, кассовые отчеты и описи консульского архива, подготовленные к сдаче новому генеральному консулу.

Накануне своего отъезда, в тихий августовский вечер, когда спал дневной зной и с Дуная потянул свежий, пахнущий речной прохладой ветерок, князь Владимир Евгеньевич пригласил своего секретаря Константина Евгеньевича Бюцова на прощальный ужин вдвоем в уютную угловую комнату консульской столовой, окна которой выходили в небольшой, утопающий в плюще и розах внутренний садик.

За столом, накрытым белоснежной накрахмаленной скатертью, без лишней официальности и чиновного чинопочитания, пожилой барин и его молодой, но уже прошедший суровую школу дипломатической службы помощник вспоминали два с половиной года совместной работы на берегах Дуная.

— Признаться, Константин Евгеньевич, уезжаю я из Буда-Пешта с легкой грустью, — негромко произнес князь Львов, разливая по тонким хрустальным бокалам холодное венгерское вино с виноградников Бадачони. — Если бы не мои старые ревматизмы, которые каждую зиму крутят кости от дунайских туманов, я бы еще послужил здесь с величайшей охотой. И во многом — благодаря вам. Когда вы приехали ко мне из Петербурга в начале девятисотого года, я думал, что получаю просто исправного консульского секретаря для виз и торговых ведомостей. А оказалось, что судьба послала мне настоящего государственного человека, который видит сквозь стены венских и балканских канцелярий!

Бюцов слегка смутился и почтительно наклонил голову:

— Благодарю вас за добрые слова, ваше сиятельство. Под вашим началом в Буда-Пеште работалось легко и спокойно — вы всегда умели прикрыть перед Веной и Петербургом и дать свободу действия там, где требовалась быстрота. Мне будет искренне не хватать вашей мудрой рассудительности.

— Ну, свято место пусто не бывает, Константин Евгеньевич, — добродушно улыбнулся князь Владимир Евгеньевич. — В начале сентября сюда прибудет мой преемник и однофамилец — камер-юнкер коллежский советник Александр Николаевич Львов. Мы с ним из разных веток рода, но я его неплохо знаю по Петербургу. Человек он образованный, воспитанник Александровского лицея, безупречных светских манер, долго служил на западно-европейских постах. Но именно поэтому, дорогой Константин Евгеньевич, ему в первые месяцы придется здесь нелегко: после тихих европейских столиц будапештский парламент, мадьярские газетчики и вечно кипящие балканские соседи покажутся ему настоящим котлом. Так что вся тяжесть введения нового генерального консула в курс наших тайных и явных дел ляжет на ваши плечи.

— Постараюсь сделать все, чтобы Александр Николаевич почувствовал себя в Буда-Пеште как дома с первого же дня, ваше сиятельство, — твердо ответил Бюцов.

После ужина они перешли в рабочий кабинет, где на столе лежали пришедшие с вечерней венской почтой три личных письма для Бюцова — словно сама судьба решила перед сменой караула в Буда-Пеште собрать воедино вести со всех главных перекрестков Европы.

Первое письмо пришло из Берлина — от военного агента полковника князя Павла Николаевича Енгалычева. Размашистым, стремительным почерком гвардейского офицера князь писал:

«Дорогой Костя! Пишу тебе в перерыве между смотрами и подготовкой к большим осенним маневрам германской армии. В Берлине внешне все дышит благодушием: кайзер Вильгельм только что вернулся из Ревеля, где встречался с нашим Государем, речи произносились самые дружественные, но в здешнем генеральном штабе настроение совсем иное. Немцы в ярости от того, что Италия после продления Тройственного союза заигрывает с Парижем, и теперь Берлин еще крепче привязывает к себе Вену как единственного надежного союзника. А главное — здесь с нетерпением считают недели до конца сентября, когда по пекинскому договору Россия должна начать первый этап вывода своих войск из Маньчжурии. Японский посланник в Петербурге Курино уже осаждает графа Ламздорфа вопросами о сроках эвакуации, а в нашем собственном Петербурге, как мне пишут друзья из Главного штаба, все громче звучат голоса людей, которые толкают Государя на крайне рискованную игру в Корее. Верховодит там, как ты, верно, слышал, бывший кавалергард и статский советник Александр Михайлович Безобразов, сумевший увлечь великих князей и самого Государя проектом громадной "Восточно-Азиатской промышленной компании" — под видом лесных концессий на пограничной с Кореей реке Ялу! Министр финансов Витте и граф Ламздорф в ужасе: под маской дровосеков и лесопромышленников Безобразов и его люди хотят перебросить на Ялу переодетых солдат и зацепиться за Корею, этот лакомый для Токио кусок, ни за что не уступая его японцам. Государь колеблется между благоразумием Витте и смелыми посулами безобразовского кружка, а в Токио и Лондоне каждый лишний батальон наших "лесорубов" на Ялу воспринимают как прямой вызов и подготовку к захвату Кореи. Чует мое сердце, Костя, не к добру этот спор на Певческом мосту и в Зимнем дворце!»

Второй конверт — из летнего Берна, от надворного советника Сергея Дмитриевича Боткина — принес тревожные отголоски с Балкан:

«Здравствуй, дорогой Костя! У нас в Швейцарии разгар туристского сезона, на озерах тишь да гладь, но в Женеве на прошлой неделе объявились двое болгарских эмигрантов из Софии, за которыми я приглядываю еще с позапрошлого года. Судя по их разговорам в кофейнях, в Македонии на сентябрь готовится крупное вооруженное выступление болгарских четников против турок! Болгары рассчитывают приурочить его к торжествам на Шипке в честь двадцатипятилетия освобождения Болгарии, куда из России едут великий князь Николай Николаевич и генерал Куропаткин. А если в Македонии запылает восстание, в Белграде и Вене никому не усидеть на месте!»

И, наконец, третья записка пришла из солнечного Фиуме — от коллежского советника Александра Григорьевича Сальвиати, благодарившего Бюцова за весеннюю помощь:

«Многоуважаемый Константин Евгеньевич! Спешу порадовать вас: после того как наши посольства в Вене и Риме деликатно намекнули обеим сторонам о содержании фиумских таможенных описей, пароходы "Адрии" и "Пульи" возят в Дураццо и Валону исключительно макароны, оливковое масло и настоящие школьные парты. На нашем побережье установился полный штиль — будем надеяться, что он продержится хотя бы до зимы!»

Бюцов убрал письма в ящик стола и посмотрел на князя Владимира Евгеньевича, внимательно слушавшего краткий пересказ этих новостей.

— Вот видите, ваше сиятельство, — негромко сказал Константин Евгеньевич. — На Адриатике мы с Сальвиати и Иславиным сумели погасить фитиль, но на Шипке, в Македонии и на далекой реке Ялу уже тлеют новые угли. Осенний семестр для нас с новым генеральным консулом обещает быть жарким.

________________________________________

На следующее утро, в яркий, солнечный августовский полдень, Бюцов проводил князя Владимира Евгеньевича Львова до пристани у Цепного моста Сеченьи, откуда отходил скорый белый пароход вверх по Дунаю — на Вену.

Прозвучал третий, протяжный гудок; матросы в белых блузах убрали сходни; плицы пароходных колес вспенили зеленоватую дунайскую воду, и судно медленно двинулось против течения, огибая каменные опоры моста. Князь Львов стоял на верхней палубе у поручней, приподняв светлую летнюю шляпу и прощально махая рукой своему верному секретарю, пока пароход не скрылся за изгибом реки у острова Маргит.

Бюцов еще несколько минут постоял на залитой солнцем гранитной набережной. Перед ним величаво нес свои воды широкий, сверкающий под августовским небом Дунай; на высоком правом берегу белели стены Будайской крепости и королевского дворца; мимо с веселым звоном катили городские конки и экипажи.

Один этап службы в Буда-Пеште завершился. Впереди была осень тысяча девятьсот второго года — приезд нового начальника, шипкинские фанфары над Балканами, гроза в македонских горах и новая большая партия европейской дипломатии, в которой Константину Евгеньевичу Бюцову предстояло сделать следующий шаг навстречу своему новому чину и новым испытаниям.


Рецензии