Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.

Трофеи войны. Ричард Сапир, Уоррен Мерфи

   Маргарет Ричардсон Макбрайд, с любовью и благодарностью, и славному Дому Синанджу
   а/я 1454, Секаукус, Нью-Джерси 07094


 Глава первая

В тот день, когда он столкнул человека с моста Понтускет, Артемис Твилл понял, что он свободен. Более чем свободен. Он обрел подлинную свободу. Он не планировал убивать этого человека и даже не собирался его толкать, хотя подобные мысли частенько посещали его. Бывало, он стоял у бордюра, наблюдая за женщиной, пытающейся удержать равновесие с двумя тяжелыми сумками, и гадал, как бы это выглядело, если бы он врезался ей в поясницу всем своим весом. Артемис весил двести двадцать восемь фунтов. При росте шесть футов два дюйма он играл лайнбекером за команду Университета штата Айова.

Он был старшим вице-президентом «Интер-Агро-Хем». Поэтому Артемис Твилл не швырялся на дам с покупками. Вместо этого он предлагал помочь донести сумки, вступал в конгрегационалистскую церковь и тренировал детей в местной футбольной лиге.

Но, глядя на мальчишек в их огромных дорогих наплечниках и тоненьких шейках между ними, он воображал, как выбегает на поле с воплем: «А теперь давайте по-настоящему, избалованные вы ублюдки!»

Затем он представлял, как врезает кулаком по одному из болтающихся шлемов на хлипкой шее и с удовлетворительным глухим стуком валит пацана. После чего хватает его за лодыжки и, используя его стофунтовое тело как дубину, проносится по шеренге, вопя, что здесь он отделяет мужчин от мальчиков, попутно вырывая птичью десятилетнюю руку из плечевого сустава.

Все это он лишь воображал. Он даже представлял, как родители в ужасе пялятся на искореженные тела, разбросанные по полю. А он говорит: «Из них все равно не вышло бы настоящих футболистов. Уберите это дерьмо с моего поля».

Именно эта сцена крутилась у него в голове, пока он писал пространный доклад о том, что американский футбол физически и эмоционально вреден для детей, и создавал родительскую лигу за разумный спорт.

Его часто приглашали выступать по всей стране, и у него была отлично отработанная речь. Он даже умел заикаться и порой плакал, рассказывая родителям в Дулуте или Йонкерсе: «Вы только посмотрите на эти тоненькие шейки между громоздкими пластиковыми шлемами и наплечниками, боже мой, я прямо вижу, как они ломаются. Что случится — просто представьте, что случится, — если со всей силы ударить кулаком по одному из этих шлемов. Это будет как в пинболе».

Это было также полезно для бизнеса «Интер-Агро-Хем». Это создавало рекламу. А поскольку «Интер-Агро-Хем» обвиняли в отравлении большего числа речных русел, чем Гитлер отравил разумов, компании хотелось казаться чуткой к нуждам людей. Выступления против контактного футбола для малышей выставляли «Интер-Агро-Хем» в выгодном свете. Особенно когда это делал один из их старших вице-президентов — выпускник Университета штата Айова 60-го и Гарвардской школы бизнеса 62-го года, Артемис Твилл.

Вот что Артемис Твилл сделал со своим желанием крушить хлипкие шейки. На одной из его общественных лекций поднялся человек, помнивший Артемиса еще по старшей школе Понтускета. Он помнил, что у Артемиса не было штанов без заплат, пока тот не начал играть в футбол. Помнил, что никто из Твиллов в Понтускете никогда не владел домом больше подержанного трейлера, пока Артемис не занялся футболом. Он указал на то, что Артемис получил образование благодаря футболу и заработал достаточно денег, играя в запасе профессионального клуба, чтобы поступить в аспирантуру, и что без футбола Артемис, вероятно, сейчас разбрасывал бы удобрения, а не руководил людьми, которые их производят, руководил бы не из-за огромного стола в огромном кабинете с хорошенькой секретаршей и командировочными в двадцать две тысячи восемьсот долларов.

Этому человеку Артемис Твилл ответил тихо, вдохнув в свой голос возмущение большинства присутствующих, которые, как он знал, были на его стороне. Как и на любых собраниях, люди приходили услышать то, что хотели услышать от тех, кто хотел, чтобы они верили в то, во что уже верили. Это называлось по-разному: повышение сознательности, прозелитизм или «говорить как есть». Артемис держал публику в руках.

— Это правда, что я был беден, — сказал Артемис. И люди, его люди, слегка заворчали, их возмущение разгорелось. — Это правда, что у меня не было штанов без заплат, — продолжил Артемис. — Но я спрашиваю вас: что это за система, которая заставляет мальчишек калечить друг друга ради получения образования?

Аплодисменты. Он знал, что эта толпа считает все мировые беды порождением нынешней цивилизации, которая на деле добилась большего прогресса за последние полвека, чем все человечество за свой первый миллион веков. Сторонники профессионального футбола, напротив, считали, что все беды мира происходят от этих вот людей.

Иными словами, все несли чушь, и шестифутовый двухдюймовый Артемис Твилл, со слегка редеющими светлыми волосами, мягкими голубыми глазами, массивными плечами и строгим подбородком, умел заболтать любую гернзейскую корову по эту сторону понтускетских пастбищ.

— Может быть, если бы мы учили с добротой и просвещением, а не через страх, может, только может, у нас не было бы людей, чувствующих потребность убивать других, — мягко произнес Артемис, прекрасно зная, что улицы его страны стали опасными прямо пропорционально всему тому пониманию и доброте, которые насильно внедряли в полицейские управления.

Это было то, что Артемис сказал. А что он воображал, так это ударить этого мужчину в пах с двухсотдвадцативосьмифунтового апперкота. Он воображал, как говорит: «Ты прав. Я белое отребье, и вот как я решаю вопросы».

Вот что Артемис хотел сделать.

Но до того дня, когда он сбросил человека с моста, он никогда не делал того, что хотел.

Тот день выдался мартовским и морозным, поля были мокрыми от растаявшего льда и снега, а реки начинали вздуваться. Мужчина смотрел, как ломается и плывет лед.

— Не прыгай! — закричал Артемис, выбегая из машины.

— Не прыгай! — закричал Артемис, заталкивая мужчину на перила.

— Не прыгай! — закричал Артемис, круша цепляющиеся руки мужчины, пока тот не разжал их.

— О боже, помогите! — завопил мужчина.

— Безумный глупец, — крикнул Артемис. — У тебя было столько, ради чего жить!

Мужчина ударился о лед внизу, как мусорный мешок, набитый гравием. Было слышно, как голова с глухим стуком треснула о льдину, затем тело плюхнулось, и мужчину понесло вниз по течению, зажатого под льдом.

Лишь на мгновение Артемис Твилл пожалел о содеянном. Этот мост был недостаточно высок, чтобы быть абсолютно уверенным в смерти человека. В следующий раз это должна быть верная смерть. Ибо Артемис Твилл знал еще до того, как мужчина коснулся воды, что сделает это снова.

Твилл знал, что делало его таким хорошим футболистом в колледже. Ему нравилось причинять боль. Но больше всего, как он обнаружил в этот прохладный, восхитительный мартовский день, ему нравилось убивать.

Разумеется, было расследование. Артемис сказал полиции, что не хочет особой огласки за попытку спасти человеку жизнь. Он полагал, что это может потревожить и без того расстроенную вдову. «Если бы только у нас было больше психиатрической помощи», — сказал Артемис Твилл.

— Жена говорит, что он не кончал с собой, — сказал начальник полиции Понтускета, который не верил в психиатрическую помощь и чувствовал себя лицемером оттого, что не заявляет во всеуслышание: полиция должна защищать людей от других людей, а не людей от них самих.

— Бедняжка, — сказал Артемис.

— Она говорит, что он всегда ходил гулять на тот мост, — сказал начальник.

— Бедняжка, — сказал Артемис.

— Она говорит, что думает, будто это вы его сбросили, мистер Твилл.

— Бедняжка, — сказал Артемис.

— Вы сбросили?

— Разумеется, — сказал Артемис с леденящей надменностью одного из городских лидеров по отношению к одному из городских слуг.

— Простите, вынужден был спросить, мистер Твилл.

— Ничего страшного, — сказал Артемис с глубоким пониманием в голосе. Артемис знал, что понимание, примененное должным образом, может быть оскорбительнее и унизительнее, чем плевок в лицо. — Возможно, мне стоит поговорить с этой женщиной.

— Она очень расстроена, мистер Твилл. Она не думает, что он и вправду наложил на себя руки, учитывая, что он заказал новый пикап на завтра.

— Я понимаю, — сказал Артемис. Мужчина владел небольшой фермой, которой помогал управлять, работая на полную ставку в магазине кормового зерна. Ему было тридцать пять. Его жене — двадцать два. Детей у них не было.

Она сидела на кухне их маленького дома, ее руки были потрескавшимися и красными от стряпни. Губы плотно сжаты и побелевшими. У нее были пышные груди. Она смотрела на Артемиса Твилла с ненавистью, когда он вошел. Она не встала. Начальник полиции представил Артемиса.

Артемис выразил свою глубочайшую скорбь. Артемис подумал, как бы он хотел положить руки на платье в розочку, особенно в районе груди.

— Ты убил его, ты сукин сын, ты ублюдок! — закричала женщина.

Начальник полиции, смущенный, отвернулся. Артемис быстро схватил ее за грудь. Женщина ничего не сказала. Артемис убрал руку до того, как начальник обернулся.

— Ты бедняжка, — сказал Артемис. — Убил его, ублюдок. Бессердечный сукин сын. Бессердечный.

— Мне жаль, что вы так это воспринимаете, — прогудел Артемис, его глаза были прикованы к ее вздымающейся груди.

— А как мне, черт возьми, это воспринимать? Страховки не выплачиваются за самоубийства.

Именно тогда, в том маленьком фермерском доме, Артемис Твилл влюбился. Вот она, женщина, выросшая в деревне, вероятно, даже не окончившая старшую школу, но обладающая всей мудростью и пониманием выпускницы Гарвардской школы бизнеса.

Ее звали Саманта, и Артемис остался на ужин, когда начальник уехал. Он понял, что не нужна степень магистра, чтобы постигнуть разум. Не нужно управлять страной, чтобы проявлять понимание. По-настоящему и впервые в жизни Артемис Твилл нашел женщину, с которой мог разделить свою жизнь.

— Мог бы просто ударить его по голове, и все. Зачем нужно было сбрасывать его, чтобы это выглядело как самоубийство? Боже.

— Я не подумал, — сказал Артемис, преисполнившись раскаяния. Его кашемировое пальто казалось неуместным на этой деревенской кухне. Он знал, что должен дать Саманте нечто лучшее.

— Ну, надо было подумать.

— Теперь я не могу изменить свою версию.

— А зачем ты вообще это сделал? — подумал Артемис. Он размышлял об атавистической ярости, побуждающей людей убивать, и об уродливой социальной структуре, которая берет нормальных, любящих дом людей и доводит их до того, что они гасят жизни невинных. — Мне так захотелось, — сказал Артемис.

— Самая чертовски веская причина для любого поступка, — сказала Саманта.

Они занялись любовью в тот же миг, и на следующий день Артемис не вернулся домой. В последующую неделю он почерпнул много мудрости от молодой фермерши.

— Смотри, наш единственный шанс в долгосрочной перспективе — это если Бога не существует, — сказала Саманта. — Потому что если он есть, нам крышка. И не лей мне эту ерунду про покаяние, потому что Бог не принимает слишком многих, и даже если бы мы покаялись, мы были бы лжецами.

— Как ты можешь такое говорить, Саманта? — ворковал Артемис.

— Ё-мое, я обожаю, когда ты лицемеришь. Просто обожаю. У тебя это так хорошо получается. С твоим лицемерием и моими мозгами мы можем сделать что угодно.

И следующие несколько дней Саманта глубоко, тщательно думала. Единственными словами, которые она произносила в те дни, были: «Кажется, я нашла. Кажется, я нашла».

На третий день, когда солнце садилось красным диском над соломой и грязными полями Айовы, Саманта завопила так, что мертвые бы проснулись.

— Вот оно! — закричала Саманта.

— Что? Что? — спросил Артемис.

— Я нашла. Это единственный бизнес, который вечен. В нем ты можешь делать все, что захочешь. Черт, твоим жертвам самим придется выяснять, что они сделали не так, чтобы заслужить это.

— Что это?

— А лицемерие? — Она рассмеялась высоко и чисто, как колокольчик. — Ты можешь искалечить своих жертв, а потом сказать им, что ты чистейшая душа из когда-либо ходивших по земле, и заставить их поверить в это. Заставить их чувствовать себя последними идиотами, если они не поверят.

— Ч-ч-что? — заорал Артемис, тряся Саманту за плечи.

— Артемис. Ты идеально для этого подходишь. — Она чмокнула его в губы. — Арти, милый, ты идешь в божественный бизнес.

Рука Артемиса Твилла непроизвольно поднялась к горлу.

— Ты имеешь в виду, стать проповедником? — ахнул он. — Мне? Бросить должность старшего вице-президента, чтобы стать святошей за пятнадцать тысяч в год?

— Нет, — сладко сказала Саманта. — Стать Богом.

 Глава вторая

Его звали Ремо, и он летел, как плененный бог.

Кожа дракона казалась бугристой под его кончиками пальцев. Ремо крепко держался, пока гигантский огнедышащий зверь парил в воздухе, таща Ремо за собой, как какого-то потустороннего воднолыжника. Облака под ним клубились пухлыми и белыми.

Ремо свернулся в тугой клубок, чтобы подтянуть тело ближе к дракону. Оказавшись достаточно близко, он проведет множественную атаку в быстрой внутренней линии по брюху зверя, поворачиваясь по мере работы, чтобы покрывать пространство, сохраняя при этом хватку на привязи. Это была модификация атаки, которой годы назад обучил его Мастер Синанджу.

Но Мастер учил его лишь секретам убийства людей, а не драконов. Чиун, Мастер, объяснил Ремо, что человек — единственный вид, способный производить особей, достаточно опасных, чтобы требовать уничтожения. Любое животное, утверждал Чиун, потеряет желание убивать, если предложить ему еду, или возвращение его детенышей, или его законную территорию, где оно может жить в мире, или прекращение физических мук. Но не человек. Человек будет убивать ради жадности, власти или забавы. Человек может убивать, разрушать, извращать и возвращаться, чтобы делать все это снова. Из всех форм жизни на земле, говорил Чиун, только человек способен сеять разрушение самой жизни.

Только человек, если не считать чудовища, которое несло Ремо навстречу верной смерти.

Атака Ремо даже не изменила курс полета дракона. Его кожа была прочнее танковой брони. Зверь был размером с три городских квартала. Он с оглушительной скоростью мчался к черноте космоса, где даже Ремо, с нервной системой, развитой далеко за пределы возможностей обычных людей, умрет беспомощным и задыхающимся.

Он сделал последнюю попытку. Благодарный за годы упражнений под руководством Чиуна, он совершил быструю серию из шести сальто, которые подбросили его более чем на двадцать этажей вверх — достаточно высоко, чтобы приземлиться на спину дракона. Если бы он смог благополучно приземлиться на зверя, он мог бы подползти к тонкой шее животного и найти уязвимое место...

Он не приземлился. Пока он был еще в воздухе, на гребне своего последнего сальто, дракон резко развернулся и столкнулся с Ремо своими светящимися глазами. Зрелище было парализующим. Руки Ремо соскользнули с тонкой привязи, его единственной связи с жизнью. И когда он начал падать, зверь разинул пасть и изверг огонь на падающую фигуру Ремо, поджигая ее и говоря голосом, доносившимся из другой вселенной:

— Это легенда, ныне воплощающаяся в реальность.

— Чиун! — закричал Ремо. — Мастер, отец мой!

И внезапно пламя, обугливающее его тело, угасло, его падение было мягко остановлено, а лоб стал прохладным и влажным.

— Пробудись, сын мой, — сказал высокий, скрипучий, знакомый голос.

Ремо резко сел в постели.

— Мне снился сон, Чиун.

Старый азиат кивнул. Он был одет в мерцающий фиолетовый халат, свободно наброшенный на его крошечное, хрупкое на вид тело. Его белая борода и усы лежали, как снег, на ярком фиолете халата. На голове он носил приземистую кули.

— Зачем ты так вырядился? — спросил Ремо, пытаясь прояснить свои чувства. Он не привык спать. Он чувствовал себя одурманенным.

— Мастер Синанджу одевается так, как пожелает, — сказал Чиун.

Ремо встал, пошатываясь, и потер лицо руками, ощущая тонкую полоску пота на линии роста волос и над верхней губой. Невероятно, он уставился на свои руки.

Ремо не потел. Годы тренировок в путях Синанджу дали ему инструменты лучшему убийце на земле, но они взяли свою цену и в другом. Раздирающая тело дисциплина Синанджу постепенно развила его нервную систему в систему иного существа, гораздо более развитого, чем даже самый сильный или быстрый нормальный человек, так что при всем, что Ремо мог делать, он не потел. И он не спал, не тем развалистым, полным сновидений сном обычных людей. И все же он спал, и ему снились сны, и он потел.

— Сколько я был без сознания? — спросил он.

— Семь часов.

Ремо запаниковал. Он не спал семь часов подряд больше десяти лет. Он почувствовал, как пот стекает по груди и спине. Голова пульсировала тупой болью.

— Что со мной происходит? — тихо спросил он. — Что не так?

— Все в порядке, сын мой. — Пожилой азиат спрятал руки с длинными ногтями в рукава кимоно. — Сон Смерти — это естественный процесс для тех, кто обучен тайнам Синанджу. Это совершеннолетие. Пришло твое время.

Чиун спланировал на татами на полу, где устроился в замысловатых складках своего халата. Его лицо расплылось в широкой улыбке.

— Чтобы подбодрить тебя, я поделюсь с тобой легендой о славе Синанджу, — великодушно сказал он. — Она известна по всей Корее.

— О нет, — сказал Ремо, пытаясь проморгать боль в голове. — Только не ту, о том, как тысячу лет назад люди в твоей деревне были так бедны и голодны, что им приходилось топить своих детей в океане, поэтому Мастеру Синанджу пришлось наниматься убийцей, чтобы прокормить деревню.

Чиун сверкнул глазами.

— Не топить. Их вынуждены были отправлять обратно в море. Так это звучит: «Отправлены обратно в море». И это была не та легенда, которую я собирался тебе рассказать, в очередной раз надеясь, что не мечу бисер перед бледными кусками свиных ушей.

— Ладно, ладно, понял. В чем легенда и какое она имеет отношение к тому, что я проспал семь часов, хотя никогда не сплю дольше десяти минут?

— Я не делюсь легендами моей деревни с филистерами, — сказал Чиун.

Ремо вздохнул.

— Прости, Маленький Отец, но это придется отложить до позже. Я плохо себя чувствую. — Его собственный голос звучал для Ремо далеко, словно он говорил в пещере. Он поплелся в дальний угол номера мотеля, где они остановились. Воздух из единственного окна комнаты пах кисло.

— Сядь, Ремо. Ты еще не здоров.

— Я в порядке. Просто нужно подвигаться. — Он свернулся в свободный клубок в углу и начал глубоко дышать, расширяясь из себя, пока не приподнялся без усилий, опираясь на одну руку, пока его тело оставалось свернутым над ней. Затем медленно он развернул сначала ноги, тянясь носками высоко в воздух, затем торс. Растянувшись в полную длину, Ремо один раз экспериментально подпрыгнул, а затем перешел в полуторное вращение.

Он приземлился неуклюже, потянув мышцу бедра. Раздосадованный на себя, он встал на ноги, но как только выпрямился, почувствовал странное, темное ощущение за глазами. Затем тяжелый, пьяный сон, который вырубил его так надолго, снова вернулся за ним. Его ноги задрожали и подогнулись.

— Я не могу это остановить, Чиун, — беспомощно сказал он.

Через мгновение Ремо почувствовал, как его поднимают и несут к кровати. Чиун осторожно уложил его на покрывало и вытер лицо Ремо чистыми тканями.

— Не пытайся, — донесся голос старика, звучавший за тысячу миль. — Но ты должен вернуться, Ремо. Пойми это. Ты должен вернуться.

По мере того как старый голос слабел и исчезал, Ремо обнаружил себя снова в небе, снова падающим сквозь небеса. Его плоть горела. Пламя было единственным источником света в обширной черноте космоса вокруг него. И когда он падал, он понял, что свет, исходящий от его обугливающегося тела, — это свет Синанджу, солнечный источник всей его силы и воли. И каким бы болезненным он ни был, свет Синанджу, горящий в его теле, был тем, что сохраняло ему жизнь.

Он не всегда был жив, не в смысле Синанджу. Десятилетие назад он был копом из Ньюарка, приговоренным к смерти на электрическом стуле за преступление, которого не совершал. После казни отпечатки пальцев Ремо Уильямса были перенесены в папку умерших, и он перестал существовать для всех, кому было не все равно, а таких не было. Сирота без друзей, без семьи и без будущего умер и возродился в подвале санатория «Фолкрофт» в Рае, штат Нью-Йорк, под руководством некоего доктора Гарольда У. Смита.

Доктору Смиту был нужен человек, которого не существует, чтобы служить карающей рукой организации, которой не существует, поскольку функцией КЮРЕ было нарушение конституции.

КЮРЕ не была задумана бандитами, корпоративными нарушителями или преступными синдикатами: они могли прибыльно действовать в рамках Конституции, поэтому у них не было причин ее нарушать. Единственной группой, страдающей от Конституции, которая была написана давно как свод правил для приличных людей, были сами приличные люди, ставшие жертвами все расширяющейся преступности в Америке. И поэтому сверхсекретное агентство КЮРЕ, возглавляемое доктором Смитом, было создано президентом Соединенных Штатов незадолго до его смерти от насильственной преступности.

Когда Ремо проснулся в тот день во «Фолкрофте», ему сообщили, что он больше не существует, и повели знакомиться с Чиуном, который должен был обучить его чистейшему и древнейшему методу убийства, известному человечеству, Синанджу. Тот день был началом его жизни, единственной жизни, которая будет иметь для него значение в грядущие годы. Ибо никто — ни доктор Смит, ни Чиун, ни даже сам Ремо — не ожидал, что человек, которого не существует, станет чем-то большим, чем просто высококвалифицированным убийцей. Они не знали, что он впитает Синанджу, поймет и станет единым целым с ее трудными учениями, что он и есть Синанджу, и что он станет следующим Мастером после Чиуна.

В тот день, целую жизнь назад, Ремо Уильямс принял свое истинное воплощение, предсказанное древнейшими легендами Синанджу. Он стал Шивой, богом разрушения. Шивой, Разрушителем. Шивой, мертвым белым ночным тигром, воссозданным Мастером Синанджу.

Голос вселенных снова прозвучал. «Легенда воплощается. В год дракона монументальная сила с Запада придет, чтобы уничтожить Шиву». Он прозвучал в безвоздушных глубинах космоса.

И затем Ремо услышал другой голос, старый и высокий, изнутри себя. Тот голос сказал: «Ты должен вернуться».

— Я вернусь, Отец, — сказал Ремо, и в тот миг небо наполнилось светом, когда чудовище появилось снова, его смертоносные глаза светились. Оно приближалось с ослепительной скоростью. Ремо смотрел, как оно приближается, пока падал, не обращая внимания на свои ожоги.

*Я Шива. Я горю собственным светом.* Не было боли. Только готовность.

Дракон атаковал, и Ремо слился с атакой, не сопротивляясь, подстраиваясь под движения зверя, пока не стал его частью. Затем, с нежнейшим из встречных движений, он оказался в ухе животного, где звук ревел через его камеры и отражался от маленьких косточек. Маленьких для зверя размером с авианосец. Самая маленькая из костей была толщиной с телефонный столб; самая большая — размером со взрослую секвойю. И все же он мог работать здесь. Пределы уха дракона по крайней мере обеспечивали площадь поверхности. Карабкаясь по самой маленькой из ушных костей, он почувствовал, как животное дернулось. Затем, спускаясь, опуская ноги под углом, встречающим наименьшее сопротивление, он сломал кость в четырех местах. Он сделал то же самое со второй и третьей костями.

К тому времени дракон спотыкался и кренился, не в силах держать равновесие в полете. Он начал падение в пространстве, быстрее, кувыркаясь, и Ремо знал, что зверь наконец умирает.

— Теперь я могу вернуться, — сказал Ремо. И усилием воли он вывел себя из черноты космоса в серый туман, где его тело почувствовало холод. Он задрожал.

— Возвращайся, — сказал голос Чиуна. И Ремо заставил свое тело преодолеть холод и лежать неподвижно.

— Пробудись, — приказал Чиун.

Ремо медленно открыл глаза. Над ним парил Чиун, вытирая пропитанный потом лоб Ремо шелковыми тканями.

— Свершилось, — сказал Чиун. — Ты благополучно совершил переход.

Ремо попытался подняться.

— Нет. Лежи. Я расскажу тебе, что произошло.

И Чиун рассказал ему об обряде перехода, который должны пройти все Мастера, прежде чем приступить к последней и самой трудной части своего ученичества.

— Сколько продлится эта часть? — спросил Ремо.

— Двадцать или тридцать лет для хорошего ученика. Для тебя, возможно, полвека.

— Отлично. Уже не за горами. Пожалуй, пора заказывать церемониальные одеяния.

— Написано, — сказал Чиун, игнорируя его, — что сила с Запада придет бросить вызов Шиве в год дракона. Согласно корейскому календарю, это этот год.

— Эй. Это то, что сказал голос в моем сне.

— Я знаю.

— Откуда ты знаешь, что сказал мой сон?

— Потому что голос был моим. Сон Смерти приходит ко всем людям, независимо от их неумелости, кто освоил самые элементарные уровни Синанджу. Я увидел, что ты колеблешься, поэтому прошептал легенду, чтобы дать тебе направление и показать дорогу домой. Если бы ты послушал, когда я пытался рассказать тебе легенду раньше, у тебя не было бы этих трудностей.

За звонил телефон. Это был Western Union, сообщающий Ремо, что его тетя Милдред прибудет в 11 утра в воскресенье. Это означало, что Ремо должен был позвонить Смиту ровно в 11 вечера через семизначный код, маршрутизируемый через Лексингтон, Кентукки, Бисмарк, Северная Дакота, и Гаррисберг, Пенсильвания, прежде чем достичь телефона на столе в санатории «Фолкрофт».

— Ради Пита, — сказал Ремо, вешая трубку.

— Ради императора, — поправил Чиун. — Тебе не следует называть безумного императора, который платит дань Мастеру Синанджу, «Питом».

— Это просто выражение, означающее, что Смитти снова ударился в кодовые дебри. Тетя Милдред. Бред.

— Логично, что семья безумного императора тоже безумна. Эти вещи наследственны.

Ремо снял трубку, затем положил ее обратно.

— Чиун, нам отведен только один сон на всю жизнь?

— Хочешь повторить этот опыт?

— Нет.

— Тогда одного сна достаточно.

— А какой был твой? Сон, который был у тебя в пятнадцать?

Чиун посмотрел на него, его редкие брови изогнулись.

— Это весьма личный вопрос, — сказал он.

— Личный? В моем сне не было ничего личного.

— Твой сон не принес тебе позора, благодаря моему чуткому руководству.

— Ты? Позор? Это смешно.

— Глубочайший позор. — Черты Чиуна приняли вид глубокого страдания. — В моем сне мне было сообщено, что в золотые годы моей жизни я буду вынужден обучать белого мясоеда, чтобы он занял мое место в качестве Мастера.

— Это не похоже ни на какой Сон Смерти, по-моему.

— Это потому, что ты не способен умереть от стыда.

Ремо набрал номер «Фолкрофта» напрямую. На звонок ответили удивленным «Алло?»

— В чем дело? — сказал Ремо.

Он слышал, как Смит брызжет слюной на другом конце линии.

— Сейчас десять тридцать одна, — огрызнулся язвительный, лимонный голос. — А как же тетя Милдред?

— Она велела передать тебе сообщение, что она уехала из города, чтобы стать группи рок-группы.

— Очень смешно. Раз ты не можешь держать безопасную линию, тебе придется встретиться со мной в кодовой точке а-три-ноль-один-пять-два. — Смит произнес кодовый номер медленно и точно. — Повторяю, а-три-ноль-один-пять-два.

— Завязывай, Смитти. Ты же знаешь, я не слежу за твоими параноидальными кодами. Скажи по-английски.

Смит тщательно подобрал слова.

— Туда, куда тебя уже однажды посылали, по пути к встрече в двух штатах к западу с лысым мужчиной.

Ремо напряг мозг. Потом его осенило.

— Техас? — проворчал Ремо. — Да ладно. Мы в Портленде, Орегон. Не можешь выбрать место поближе?

Смит выдохнул маленький порыв воздуха в телефон.

— Тогда сделаем а-четыре-один-шесть-ноль-восемь, — быстро сказал он. — Посмотри в кодовой книге. — Он повесил трубку.

Ругаясь, Ремо распахнул телефонный справочник в номере мотеля. Это был сложный код. Начальная буква указывала на букву алфавита, на которую начиналось название места. Пять следующих цифр должны были быть сопоставлены с пятью цифрами в справочнике. Поскольку у Смита были все телефонные справочники страны в его компьютерных базах во «Фолкрофте», код мог меняться каждый раз, когда Ремо менял местоположение, с небольшими шансами на его обнаружение. Палец Ремо скользнул вниз по бесконечной колонке цифр под списком «А». Когда он достиг 416-0852, он остановился. Первые цифры совпадали с кодом Смита. Он переместил палец влево, к имени «Аддисон, Чарльз Х.». Местом был аэропорт Аддисон. Ремо с грохотом швырнул справочник на пол.

— Куда мы едем? — спросил Чиун.

— В Техас, — сказал Ремо.

В два часа ночи в феврале аэропорт Аддисон в Голуэе, штат Техас, был самым унылым местом, которое Ремо мог себе представить. Когда двухмоторный Cessna 310 высадил своего единственного пассажира на иначе пустынную взлетную полосу, Ремо понял, почему Смит выбрал это место для их встречи. Потому что это было единственное место на земле, где Смитти выглядел совершенно как дома.

Лимоннолицый мужчина в сером пальто, сером шерстяном шарфе, серой десятилетней фетровой шляпе и черных галошах бодро прошел мимо Ремо и Чиуна к потрепанному пикапу. Он сел и уехал.

Ремо закатил глаза.

— Смитти заставляет КГБ выглядеть как сплетницы, — сказал он.

— Императоры всегда зависимы от секретности.

— Кто нас здесь увидит?

Вокруг них ледяной техасский ветер ревел через пустой аэродром. Далеко-далеко вдали тусклый свет светился от ворот сторожа.

Они подошли к розовому «Кадиллаку» поздней модели, который стоял там, где его оставил владелец. Быстрым сверлением тремя пальцами по замковому механизму Ремо заклинил его, открыл и сел внутрь. Снаружи Чиун ждал, насвистывая старую корейскую народную мелодию, его оранжевый халат развевался на ветру. Ремо вышел и открыл пассажирскую дверь.

— Простите, Маленький Отец, но я думал, вы откроете дверь сами.

— Мастер Синанджу не швейцар, — сказал Чиун, садясь в машину.

Ремо обошел обратно к стороне водителя и сел. Ловко манипулируя проводкой, он завел машину, и она бесшумно выехала из аэропорта.

— Направо или налево? — спросил Ремо, когда они подъехали к дороге. — Куда он поехал?

— Направо, идиот.

— Откуда ты знаешь?

— Все белые мужчины, когда им дают выбор между правым и левым, сворачивают направо. Это преимущество, которое мы на Востоке имеем веками.

— Мы на Востоке? Ты включаешь меня?

— Сдержи свою ложную, хоть и нетерпеливую гордыню, о безмозглый. «Мы» могло относиться к любому из двух миллиардов восточных людей.

— Могло, но не относилось. Признай, Чиун. Ты проговорился.

Комплимент поднял Ремо настроение. Он напевал, разгоняя «Кадиллак» по извилистой техасской дороге. Мелодия, которую он напевал, называлась "Диско-леди". Он не мог вспомнить, где ее подхватил, но помнил некоторые слова и пел их:

   Диско-леди
   Станешь моей малышкой? Детка, ты сводишь меня с ума,
   Диско-леди

— Стой! — прогремел Чиун.

Ремо занес машину, заставив ее закрутиться в замысловатой петле и съехать с дороги в канаву с замерзшей грязью.

— В чем дело? — прошептал Ремо, его глаза напрягались, чтобы пронзить темноту в милях вдали.

— Это та отвратительная мелодия с ее столь же омерзительным посылом.

— Черт возьми, я съехал с дороги! — заорал Ремо. Он вышел посмотреть на повреждения. — Придется вытаскивать, — сказал он. — Слишком глубоко, чтобы толкать.

— Мы? — спросил Чиун, уперев руки в бока.

Пока Ремо поднимал двухтонный «Кадиллак» обратно на дорогу, потрепанный пикап со Смитом за рулем появился снова, подъезжая с другого направления. Пассажирская дверь открылась.

— Садитесь, — сказал Смит, его лицо выглядело более лимонным, чем обычно.

Смит молча подъехал к маленькой хижине в стороне от главной дороги и открыл дверь. Когда Ремо и Чиун вошли, он снимал галоши. Он зажег свечу, затем снял шляпу, пальто и шерстяной шарф. Под ними на нем был серый костюм-тройка, который он носил каждый день с тех пор, как Ремо впервые встретил его. Сидя за кухонным столом при свете свечи в хижине, Смит выглядел точно так же, как если бы он был за своим столом в санатории «Фолкрофт».

— Ряд людей исчезает с военных баз в разных частях страны, — сказал он.

Ремо запрыгнул и сел на неиспользуемую дровяную печь.

— Да ладно, — сказал он. — Они делают это со времен Вьетнама. Это называется дезертирство. Или называлось. Теперь, с этой совершенно новой чокнутой добровольческой армией, это, вероятно, одна из новых карьерных специальностей. Вступи в армию и убеги.

Чиун шлепнул его по руке. Было больно.

— Молчи. Не говори так с нашим императором, — прошипел он. — О, могучий Император Смит, не наказывай юного глупца слишком сурово, ибо он все еще, несмотря на все мои усилия, безмозглое создание. Простой порки мокрыми плетьми будет достаточно. — Он прошептал по-корейски Ремо: — Ты заслуживаешь быть обезглавленным, идиот. Дай безумному императору говорить.

— В Америке никого не обезглавливают, — сказал Ремо. — Хорошая мысль, правда. Может, это остановило бы армейские дезертирства. Мы могли бы заключить сделку со Швецией и Канадой. Давать им по несколько баксов за каждую голову дезертира, которую они пришлют обратно. — Он покачал головой. — Хотя, наверное, они бы не стали. Жаль. Французы бы стали. Французы сделают что угодно за бакс. Кроме работы.

— У нас есть основания полагать, что они не дезертируют, — сказал Смит. — Во-первых, пропавшие солдаты не новобранцы. Это капелланы. И никто не знает, как и почему они исчезают. Согласно отчетам президента из Пентагона, никто из них не взял ничего с собой — ни денег, ни снимков из дома, ничего, что указывало бы на то, что они ушли добровольно.

Из кармана жилета он извлек аккуратно сложенную карту военных баз по всей стране. Некоторые базы были обведены кружком, со стрелками, ведущими от одной к другой.

— Форт Антверт в центральной Айове был первым пострадавшим лагерем. Затем Форт Безон в южном Канзасе, за ним Форт Таннехилл в Нью-Мексико. — Он проследил маршрут исчезновений пальцем. — Что бы ни происходило, это движется на юг. Следующая атака, если она будет, должна быть либо в Форт Уилер в Оклахоме, либо в Форт Боргойн здесь, в Техасе, примерно в ста милях прямо на юг. Сейчас вы находитесь на полпути между двумя точками. Самолет, который привез меня, имеет приказ ждать вас. Вы можете добраться до любой базы менее чем за час.

Ремо изучил карту.

— Это может быть псих, — сказал он.

Смит посмотрел на него сухо, ожидая дальнейших объяснений.

— Какой-то психопат-убийца на гражданке, которому не нравятся армейские проповедники, — сказал Ремо. — Снайпер или что-то в этом роде. Разве военная полиция не может разобраться?

Смит покачал головой.

— Отчеты во всех трех лагерях, где исчезли капелланы, отрицательные. Ни следа.

Он помолчал минуту, словно размышляя, рассказывать ли Ремо остальное. Через мгновение он сказал:

— Есть еще. — Он достал миниатюрный диктофон из кармана пальто. — Странные вещи начали происходить в этих лагерях сразу после исчезновения их капелланов, — сказал Смит. — Отчеты командиров практически идентичны. Сначала исчезают капелланы. Затем начинается массовая путаница среди рядовых. День или два отчеты лихорадочные. Офицеры не могут заставить новобранцев слушать их. Дисциплина на нуле. Нарушителей сажают на военную гауптвахту, но, судя по всему, почти каждый рядовой на базе — нарушитель, и гауптвахты не могут вместить их всех.

— И что тогда делают командиры?

— Ничего. Они ничего не могут сделать, кроме как ждать, пока это пройдет. Во всех трех лагерях путаница полностью исчезала через два-три дня. Такова была схема.

Смит заерзал на стуле, чувствуя себя неуютно от того, что говорил.

— Вот где отчеты становятся по-настоящему странными, — тихо сказал он, приподняв брови. — Если бы это не было тщательно задокументировано с трех несвязанных баз, мне было бы трудно в это поверить, — вилял он.

— Смитти, тебе трудно поверить в гравитацию, — сказал Ремо. — Просто расскажи, а исследования правдоподобия мы проведем позже.

Смит кисло посмотрел на Ремо. Он глубоко вздохнул.

— Как один, командиры клянутся, что после двух- или трехдневного периода хаоса новобранцев охватывает разительная перемена. Дисциплина взлетает до невероятных высот. Любой приказ выполняется без вопросов, даже малейшие предложения. В Форте Безон инструктор по строевой подготовке сказал одному из новобранцев пойти запустить воздушного змея. Рядовой убрел и вернулся на то же самое место час спустя с коробчатым змеем из газет и фанеры. Он начал запускать эту штуку посреди строевого парада и не остановился бы без прямого приказа.

— Это по-армейски, — сказал Ремо.

Выражение Смита было без тени юмора.

— Посмотри, покажется ли тебе это забавным, — сказал он, нажимая кнопку «воспроизведение» на диктофоне.

По мере того как лента начала крутиться, из диктофона жестяно зазвучал мужской голос. Мужчина был явно напуган до полусмерти. Его голос дрожал, пока он пытался держать его под контролем. Мужчина дико говорил о зомби и иностранном заговоре с целью захвата армии США, но фокусом речи было убийство главного помощника этого человека, лейтенанта Эндрю Фицроя Кинга. Мужчина на пленке настаивал снова и снова, что его помощник был зарезан насмерть на его глазах, пока он подавал отчет о странных событиях на базе.

Смит выключил диктофон.

— Это был командир базы в Форте Таннехилл, — сказал он. — Двухзвездный генерал. Он отправил эту запись президенту со специальным курьером. Президент отдал ее мне сегодня утром.

— Полагаю, лейтенант Кинг тоже исчез без следа.

Смит закрыл глаза и медленно открыл их снова.

— В Пентагоне нет никаких военных записей о лейтенанте Эндрю Фицрое Кинге, — сказал он. — Согласно армии, он не просто исчез, он никогда не существовал. Конечно, у меня есть несколько таких Кингов в досье во «Фолкрофте», но я не могу определить, какой он, поскольку никто на базе не признает его существования.

— Где сейчас генерал?

Смит медленно выдохнул.

— Примерно через полчаса после того, как он отправил эту пленку, его обнаружили в ванне с теплой водой, с перерезанными венами. Отчет был подан как самоубийство.

Ремо перемотал пленку и воспроизвел ее снова, слушая страх в словах генерала, рассказывающих эту жуткую историю. Он задумчиво уставился на машину, когда речь генерала закончилась и сменилась долгим шипением. Через мгновение диктофон щелкнул и выключился.

— Он мог быть психически неуравновешен, — вяло предположил Ремо, преследуемый голосом на пленке. Он хотел стряхнуть чувство отчаяния, которое передавали слова генерала. — Может, этот лейтенант Кинг и вправду никогда не существовал, как они сказали.

— Надеюсь, ты прав, — сказал Смит. — Потому что если генерал говорил правду, это значит, что кто-то копается в файлах Пентагона. Только горстка самых могущественных людей в стране имеет частный доступ к этим файлам. — Морщины на лице Смита углубились. Он выглядел очень уставшим.

— Слушай, Смитти. Насколько в здравом уме мог быть генерал с этими безумными разговорами о зомби? Самоубийство этого парня, вероятно, не имеет ничего общего с пропавшими капелланами.

— К сожалению, это единственное слово, которое последовательно появляется в каждом из отчетов с баз, — сказал Смит. — Зомби.

Он встал и с трудом снова натянул тяжелую одежду.

— Ждите здесь, пока не услышите от меня, — сказал он. — Эта линия безопасна.

Смит открыл скрипучую кухонную дверь.

— Кстати, Ремо, я ожидаю, что ты вернешь ту машину, которую взял из аэропорта. Угон автомобилей — серьезное преступление.

Он ушел. Через несколько мгновений рев двигателя пикапа прервал тихую ночь.

— Удивлен, что он не произвел гражданский арест, — сказал Ремо.

— Должен был, — сказал Чиун, раскатывая тонкий татами, который он использовал для сна. — Любой, кто водит так, как ты, должен быть за решеткой.

Ремо улыбнулся, но его мысли были о другом. Когда он выходил из дома, чтобы забрать украденную машину из канавы, где он ее оставил, он снова подумал о голосе на пленке и об ужасе за ним. Инстинкт подсказывал ему, что смерть генерала не была самоубийством. Что бы ни происходило, это было достаточно серьезно, чтобы оправдать убийство трех капелланов, офицера и командира базы.

И у Ремо было чувство, что это только начало.


 Глава третья

Отец Малкольм Макконнелл вздохнул, поднимаясь на кафедру и оглядывая свою паству.
Армейское руководство «Капелланы: необоснованные ожидания от...» предупреждало его, что посещаемость церкви на армейской базе находится в прямой зависимости от близости солдат к вражеским пулям, но оно не подготовило его к этому даже в мирное время.
Часовня форта Уилер была невелика, но в это воскресное утро пустой, угловатый зал казался огромным, как склад. Внутри не было никого, кроме Макконнелла и седого старого сержанта, сидевшего на второй скамье.

Где он свернул не туда?
Вначале, когда Макконнелла только перевели в форт Уилер, маленькая часовня каждое воскресенье была заполнена хотя бы наполовину, даже в воскресенье после открытия бара с топлес-танцовщицами в соседнем городке. Но за последние два месяца посещаемость упала настолько радикально, что Макконнелл начал волноваться, что потерял хватку.
Он пытался оживить свои проповеди, сосредоточившись на более пикантных эпизодах Библии — Апокалипсисе, Сотворении мира, Песни песней Соломона, — которые всегда имели успех у его паствы в прошлом, но он продолжал терять аудиторию, несмотря на зажигательную болтовню.
Он отрабатывал подачу, вещая громогласно, переходя на сценический шепот, делая паузы для драматического эффекта... Без толку.
В качестве последней отчаянной попытки он даже — прости его Господи — нанял хорошенькую двадцатилетнюю фолк-певицу с ногами, способными остановить дорожное движение, чтобы она сыграла «Размышление» на гитаре.
Ничего. Мужчин на базе это просто не интересовало.

Наблюдая, как его паства тает со ста пятидесяти беспокойных новобранцев до десяти неохотных солдат, пообещавших родителям, что будут ходить в церковь, чего бы это ни стоило, он впал в депрессию. А когда эти десять превратились в пять, затем в три, затем в одного, Макконнелл из депрессии скользнул в отчаяние.
Он начал сомневаться в своем призвании. Он утратил свой дар. Господь доверил ему великое множество драгоценных душ, а он позволил этим душам дрейфовать прочь. Он снова посмотрел на одинокого солдата, занимающего свое обычное место во втором ряду, и глаза Макконнелла наполнились слезами. Он чувствовал себя недостойным пастырем, заботящимся лишь об одном ягненке.

Пытаясь взять эмоции под контроль, Макконнелл прочистил горло. Звук эхом разнесся по пустой часовне, заставив птичку выпорхнуть из гнезда в стропилах и с чириканьем пролететь над алтарем.
— Добро пожаловать в Дом Господень, сержант, — сказал он так бодро, как только мог.
— Еще один большой день в Молитвограде, падре, да? — сказал сержант.
— Похоже на то.

Это было похоже на то уже три недели подряд. Макконнелл поднял голову, ища крупицу божественного вдохновения, чтобы продержаться следующий час. Он увидел, как птичка села на лампу, осмотрелась и оставила подношение на четвертом ряду скамеек. Сержант устроился на своей скамье, скрестив руки на груди, его голова уже начала клониться в дреме.
— Сегодня, — начал Макконнелл, усилием воли заставляя голос подняться до ораторского уровня, — мы обсудим тайну... — Его голос дрогнул. — Божьей Воли...
Солдат громко захрапел, покачиваясь на сиденье.
— О, какой толк, — сказал Макконнелл и разорвал на четыре части заметки, которые сделал для сегодняшней проповеди. Он уронил голову на руки.

Старый сержант испугался собственного фырканья и проснулся, сонно причмокивая губами.
— Аминь, — сказал он.
Макконнелл сошел с кафедры и спустился по трем ступенькам к скамьям.
— Вы хотите, чтобы я провел службу, сержант? — спросил он.
Солдат пожал плечами.
— Мне без разницы, отец. Я вообще прихожу сюда просто по привычке. Хожу в церковь каждое воскресенье уже двадцать лет.

Внезапно Макконнеллу стало стыдно за то, что он лишает солдата церковной службы.
— Это вроде сделки, которую я заключил с Большим Парнем наверху, когда моя жена попала в серьезную аварию. Они не думали, что она выживет, поэтому я пообещал, что если она выкарабкается, я буду ходить в церковь каждую неделю до конца жизни. — Он подмигнул и толкнул Макконнелла в бок. — Даже если я буду единственным парнем в церкви, да, падре?
Макконнелл слабо улыбнулся.
— В любом случае, негоже вам проповедовать в одиночестве, отец. Похоже, войска ушли в самоволку и бросили вас.
— Еще как, — Макконнелл погладил подбородок. — Сержант... э-э...
— Граймс, отец. Билл Граймс.
— Сержант Граймс, я знаю, это немного неуставно, но я хотел бы спросить вашего мнения о том, как... то есть, почему... — Он покраснел.
— Почему здесь нет никого, кроме меня, вы имеете в виду?
— Именно. Видите ли, я замечаю, что посещаемость падает, и я пробовал буквально все, что мог, чтобы вернуть мужчин в Церковь...
— О, мужчины-то в церкви, — с улыбкой сказал сержант Граймс. — Эти новобранцы — самая чертова церковная паства, которую я встречал за двадцать пять лет в армии. Службы на рассвете, вечерние молитвенные собрания, свидетельства по средам вечером, причастие в воскресенье вечером, спиричуэлс в субботу вечером...
— В субботу вечером? Они ходят в церковь в субботу вечером?
— Каждый вечер недели, отец. Вся толпа вечно торчит в церкви. Просто они ходят не в вашу церковь.

Отец Макконнелл был ошеломлен.
— Но это же армейская часовня!
— Для меня это тоже загадка, — сказал Граймс. — Каждый чертов вечер они прихорашиваются и топают пять миль за лагерь, чтобы послушать какого-то проповедника в чертовой палатке, прости Господи.
— Сержант, — предостерегающе сказал Макконнелл.
— Простите, падре. Просто это самое... самое странное, что я когда-либо видел. — Он покачал головой. — Иногда они даже не остаются в столовой, лишь бы начистить ботинки и отправиться к преподобному Артемису. Вам бы посмотреть на них, марширующих через тот холм на закате, как стая зомби. Жуть.
— Как вы сказали, зовут преподобного? Артемис? Как греческую богиню?
— Дурацкое имя для священника, не так ли? — с отвращением сказал Граймс. — Эти придурки-новобранцы вечно пытаются затащить меня на молитвенное собрание или еще на какую-нибудь чертовщину с ними, но, черт возьми, отец, это ненормально.
— Не уверен, что понимаю вас. Что ненормально?
— Ненормально, когда тысяча двадцатилетних новобранцев так чертовски воодушевляются от похода в церковь. Без обид для вашей профессии, но, по-моему, есть куда более верные способы посмеяться, чем идти на молитвенное собрание.

Макконнелл увидел, что в его словах есть смысл. Даже семинаристы не ходят в церковь каждый день и дважды по воскресеньям. По крайней мере, протестанты.
— Как вы думаете, почему они все ходят? — спросил он.
Старый солдат медленно поднялся на ноги.
— Ну, возможно, дело в новобранцах. Не все дома. — Он постучал пальцем по левому виску. — Знаете, эта добровольная армия набирает таких типов, которым я бы не доверил перейти улицу. В сорок четвертом вы бы не застали регулярных армейских солдат, sneaking off в церковь каждую чертову минуту, как стая...
— Ну же, сержант...
— Зомби, говорю вам. Вы просто понаблюдайте за ними сегодня на закате, марширующих через тот холм. — Он указал на восток, в сторону ворот армейских казарм. — Зомби. Сотни их, маршируют пять миль, чтобы послушать преподобного Артемиса.
— Должно быть, чертовски хороший проповедник, — благоговейно сказал Макконнелл. — Прошу прощения. Отличный проповедник.

Тысяча новобранцев? Отец Макконнелл попытался представить священника, способного собрать такую толпу из драчливых, полных сил молодых солдат на базе. Кем бы ни был этот преподобный Артемис, у него должна быть харизма Моисея.
— Зомби, — повторил Граймс, вырывая Макконнелла из задумчивости. — Ну, раз службы нет, я бы хотел вернуться домой. Жена готовит жаркое в горшочке. — Он подмигнул.
— Конечно, сержант Граймс, — сказал Макконнелл. — И простите за службу.
— Да мне без разницы. Я вернусь на следующей неделе. Таков уговор. Может, даже если будем только мы вдвоем, сыграем в джин.
— Спасибо. Большое вам спасибо, что рассказали мне о... всем.
— Не стоит благодарности. — Старый солдат не спеша пошел по проходу.
— Сержант?
— Да, сэр.
— Как думаете, вы могли бы привести с собой пару друзей на следующей неделе? — робко спросил он.
— Попробую, но это будет непросто. Большинство этих зомби скорее дадут себе отстрелить ноги, чем пропустят преподобного Артемиса. И это касается и некоторых офицеров тоже. Они все в доле. Самое чертовски странное, что я когда-либо видел.

Отец Макконнелл стоял неподвижно, пока шаги солдата не стихли и не исчезли за закрывающейся дверью. Он чувствовал себя очень одиноким в часовне, своей часовне, которая когда-то была полна обещаний.
Его мысли вернулись к его первому назначению, капелланом в отряд коммандос во Вьетнаме. Тогда ему было страшно, страшно с самого начала. Когда атаки гремели из ниоткуда, и он смотрел, как его людей разрывает на куски прямо у него на глазах, когда ему пришлось взять в руки М-16 и убить пехотинца Вьетконга, чтобы спасти одного из своих, он пожалел о поступлении на службу всем сердцем.
После того инцидента, когда он впервые обнаружил, что способен убить другого человека, он хотел умереть. Он думал о своих друзьях по семинарии, тусующихся на рок-концертах, протестующих против войны в безопасности Соединенных Штатов, и желал оказаться среди них, улыбающимся и говорящим о мире со студентами колледжей из среднего класса. Что он делал посреди джунглей, учася убивать?

Именно тогда разорвался снаряд, и отец Макконнелл увидел, как восемнадцатилетний парень из Миссисипи растворился в летящих осколках рядом с ним, как лопнувший воздушный шар.
Ущерб от атаки был огромен. Двенадцать мертвых, пятнадцать раненых. Большинство ран были слишком серьезными, чтобы лечить их истощенными аптечками первой помощи отряда. Двое из пятнадцати умерли через несколько минут после того, как атака стихла. И в стонущем, кровавом месиве импровизированного госпиталя, где тошнотно-сладкий запах смерти висел в воздухе, как дым, отец Макконнелл понял, что он — единственное утешение на земле, которое есть у его людей, и от этой мысли он закипел от ярости и ненависти. Он ненавидел протестующих дома, в их теплых квартирах, обсуждающих политику за ужином из утенка. Он ненавидел войну с ее бессмысленным ужасом день за неумолимым днем. Он ненавидел семинарию, которая учила его причастию, исповеди и отпущению грехов, но никогда не говорила, что одним августовским утром восемнадцатилетний парень взорвется у него перед лицом.

Отец Макконнелл плакал, и он баюкал голову солдата, который только что потерял обе ноги и, вероятно, никогда не покинет эти вонючие, пропитанные потом смерти джунгли, и солдат тоже плакал.
Затем он молился. Он молился всю ночь, пока лихорадочно зашивал дыры и порезы на телах своих людей. Он молился на следующий день, когда копал могилы, где будут похоронены его мертвецы. Он молился, когда полз вместе с выжившими, таща через болота джунглей человека, у которого теперь не было ног. Он молился громко, чтобы все его люди слышали его; и он молился часто, потому что это было все, что у них было.
И когда война закончилась, человек без ног чудесным образом был все еще жив. Он сказал отцу Макконнеллу, что священник спас ему жизнь.
И тогда отец Малкольм Макконнелл понял, зачем он пошел в армию.

Его мысли вернулись к пустой часовне. Это должно было стать его домом, местом служения солдатам, которые служат своей стране. Но сейчас солдаты, казалось, не нуждались в нем.
Может быть, у него просто больше не было этого дара. Новобранцы не отвергали Бога. Они просто игнорировали отца Малкольма Макконнелла, что, безусловно, было их правом, особенно учитывая, что этот преподобный Артемис выполнял работу за десятерых отцов Макконнеллов.
Он пытался бороться с чувством зависти, подступающим к горлу, когда покидал часовню. Он пытался сохранять веселое достоинство в столовой, когда ел ужин в одиночестве, пока солдаты за соседними столами превозносили добродетели отца Артемиса. Он пытался сказать себе, что волю Божью иногда трудно понять, сидя на травянистом холме на закате и наблюдая, как армия молодых солдат марширует мимо него к воротам, ведущим с базы.
Они шли к отцу Артемису.

С ослепительной ясностью отец Макконнелл понял, что должен сделать. Он тоже пойдет к отцу Артемису.
Одним быстрым движением Макконнелл вскочил на ноги и зашагал вместе с новобранцами через ворота. Если не можешь их победить, присоединяйся к ним, подумал он. Он выяснит, что сделало отца Артемиса такой сенсацией среди войск. О, этот человек, несомненно, был более талантливым оратором, чем Макконнелл, но просто наблюдение за отцом Артемисом в действии может помочь вернуть хотя бы нескольких новобранцев в маленькую армейскую часовню.

— Эй! — крикнул веснушчатый молодой человек. — Это же Макконнелл!
— Рад, что ты проникся духом, Макконнелл, — сказал другой молодой новобранец, взъерошив волосы священника, как щенку.
— Отец Макконнелл, — поправил он.
— Не волнуйся, Макконнелл. Артемис всепрощающ. Даже таких еретиков, как ты, он примет в свое сердце.
— Преподобный Артемис, — снова поправил он, но никто, казалось, не услышал его.

Службы проходили в огромном полосатом цирковом шатре с надписью «СЛАВА АРТЕМИСУ» пятиметровыми печатными буквами. Шатер был разбит в удаленном месте в пустыне.
Паства, ожидающая отца Артемиса, была набита битком внутри жаркого, душного шатра. Внутри не было сидений, и удушающая жара пустыни, смешанная с потом более чем тысячи тел, чуть не заставила отца Макконнелла потерять сознание. Он бы рухнул на пол, если бы было место. Так ему приходилось балансировать и извиваться в вертикальном положении, поддерживаемым толпой окружающей паствы.
С другого конца массивного шатра кто-то крикнул: «Слава Артемису!», и тысяча голосов подхватила скандирование.
«Слава Артемису!» — кричали они, ритмично хлопая в ладоши. «Слава Артемису!» — вопили они, топоча ногами. «Слава Артемису!» — ликовали они, их тела безумно корчились, глаза закатывались в экстазе.
— Этого не может быть, — прошептал отец Макконнелл, пока толпа доводила себя до неистовства.

Ликование прервалось визгами и аплодисментами, которые росли и нарастали по всему шатру, когда мужчина и женщина появились у бокового входа. Толпа расступилась, когда они вдвоем поднялись на помост, установленный впереди под табличкой «Слава Артемису», написанной розовыми неоновыми буквами.
Мужчина был самым странно выглядящим пастором, которого отец Макконнелл когда-либо видел. Он щеголял светлыми волосами до плеч, концы которых завивались на плече белоснежной тоги, отороченной стразами. В правой руке он нес сверкающий трезубец. В левой — белую неоновую молнию. Он выглядел как футболист, направляющийся на бал изящных искусств.
Он поднял свои атрибуты в воздух в знак того, что служба вот-вот начнется. Толпа обезумела. Широко улыбаясь, он передал трезубец и молнию женщине, которая была столь же одета в прозрачную белую марлю, которая очерчивала ее пышное тело в потрясающих деталях. Женщина преклонила колени, чтобы принять реквизит, обнажив скандальную часть своей обильной груди.
— Боже правый, — невольно сказал отец Макконнелл.

Преподобный Артемис замер в позе статуи, пока рев толпы не стих. Женщина посылала воздушные поцелуи войскам.
— Дети мои, — провозгласил Артемис, — мы собрались здесь сегодня вечером, чтобы восславить святое имя единого истинного Бога.
— Слава Богу! — крикнули новобранцы.
— И осудить злодеев, которые поклоняются ложно.
— Смерть ложным богам! — закричали новобранцы.
— Ибо наша страна страдает от зла, распространяемого ложными богами и их безумными последователями.
— Смерть последователям ложных богов!

Отец Макконнелл заметил, что новобранцы читают свои ответы с огромных карточек, которые держала женщина на сцене.
— И только благодаря силе нашей военной мощи мы можем надеяться изгнать зло с нашей земли.
— Слава Богу! — кричали они. — Слава Артемису!
Отец Макконнелл не верил своим глазам. Именно это было написано на карточке: «Слава Артемису».
— Слава Артемису! — орали они. — Слава Артемису!
— Нет, — прошептал Макконнелл. — О, милый Боже...

Он начал пятиться сквозь толчею тел к выходу, но его удержали два здоровых солдата с дубинками.
— Отпустите меня! — прошипел отец Макконнелл. Вместо этого он почувствовал, как холодный металл наручников защелкнулся на его запястьях, и почувствовал, как его тело подняли высоко над головами паствы, пока стражи несли его вперед.
— Что у нас тут, о стражи? — прогремел Артемис. Толпа затихла.
— Еретик, превознесенный лорд Артемис, Бог Богов. — Они опустили Макконнелла к ногам пастора в белой мантии.
— Что скажешь? — прогремел Артемис, глядя на Макконнелла.

Отец Макконнелл прочистил горло, чтобы заговорить. Не раздалось ни звука. Он попробовал снова.
— Я отец Малкольм Макконнелл, католической веры, капеллан армейской базы Соединенных Штатов Форт Уилер, — сказал он. Его заявление было встречено улюлюканьем, нью-йоркскими насмешками и криками «Неверный!»
— Ты пришел искупить свое злое существование в качестве орудия корпоративно-военных угнетателей? — спросил Артемис.
— Конечно, нет, — сказал Макконнелл. — То, что вы проповедуете, это богохульство, и оно не может быть одобрено...
— Смерть злым посланникам ложных богов! — закричал кто-то так громко, что его голос сорвался. И затем шатер наполнился разъяренными солдатами, ринувшимися на закованного в наручники священника.

— Стойте! — сказал Артемис, поднимая неоновую молнию, предложенную женщиной в белом. Мгновенно над толпой воцарилась тишина. — Очистите круг. Пришло время.
Шатер наполнился тихим гулом.
— Время для чего? — спросил отец Макконнелл, чувствуя, как пот льется из его подмышек. — Время для чего? — повторил он.
Одинокий солдат пробрался сквозь толпу к краю круга, окружающего отца Макконнелла. Это был сержант Граймс. Его руки были в карманах, и он улыбался.
— Экзорцизм, — тихо сказал он. — Вот для чего нужны воскресные вечерние службы. Я отвечал за то, чтобы доставить тебя сюда, священник-дьявол.

Глаза отца Макконнелла расширились.
— Сержант Граймс, — прошептал он.
— Дни таких, как ты, в этом мире сочтены, — сказал он. — Не если мы можем на это повлиять. — По раскаленному шатру пронесся гул согласия.

Артемис поднял руки, призывая к тишине, и толпа замерла.
— Прежде чем мы изгоним зло из демона-последователя ложного бога, мы очистимся, приняв Чашу, — провозгласил он. Женщина в белом юркнула за занавес и появилась снова с огромной серебряной чашей, наполненной красной жидкостью. Артемис взял ее за две ручки и заговорил голосом, полным глубочайшей власти.
— Вы — солдаты Артемиса, собирающиеся сделать первый шаг к уничтожению угнетателей этой нации, — сказал он. — Флаг Америки доказывает свое дьяволопоклонничество, неся на себе тринадцать полос. С самого начала он был хранилищем зла на земле. Вы пошли в эту армию не для того, чтобы умирать за политиков-дьяволопоклонников.
— Нет, — прогремел ответ.
— Вы пошли в эту армию не для того, чтобы маршировать в далекие земли и вести войну против невинных.
— Нет, — кричали мужчины, глядя как одно тысячеокое животное на чашу в руках Артемиса.
— Вы пошли в эту армию не для того, чтобы видеть, как бедных и беспомощных вашей нации бьет корпоративно-политическая система.
— Нет!
— И теперь я спрашиваю вас: зачем вы пошли в эту армию?

Новобранцы растерянно переглянулись.
— Я скажу вам, — прошептал Артемис. Толпа слушала, затаив дыхание. — Вы вступили в армию, чтобы найти единственный истинный путь.
Возгласы одобрения.
— Вверьте себя мне, о Агнцы Артемиса, и я покажу вам дорогу к славе.
— Слава Артемису, — кричали они.
— Я отведу вас всех в землю обетованную, где вы сможете служить великим мужам. Даже пока я говорю, эта земля открывается для вас, ожидая вашего триумфального входа. И эта земля будет называться Вадассар.

Комната загудела от волнения.
— Слава Вадассару! — кричали мужчины.
— Вадассар будет вашим домом и вашей силой.
— Слава Вадассару.
— Вадассар будет вашим господином и вашим слугой.
— Слава Вадассару.

Отец Макконнелл озадаченно посмотрел на огненные глаза Артемиса. Что, черт возьми, такое Вадассар?
— Однажды, дети мои, я уйду из этого мира, но Вадассар останется, чтобы продолжать мою работу в вечности. Когда я умру, Вадассар обеспечит вас. — Артемис вытянул чашу перед собой на расстоянии вытянутой руки. — Посему, творите сие в мое воспоминание, — сказал он, глядя в потолок. — С этой Чашей вы обретете Вадассар и будете служить ему хорошо.
— Это безумие, — сказал отец Макконнелл, осеняя себя крестным знамением. Солдат шлепнул его по рукам.

Мужчины выстроились в единую линию, чтобы подойти к Артемису и его чаше с мутной жидкостью. Один за другим они пили из нее, и когда они это делали, их глаза приобретали пустой взгляд, челюсти отвисали, и они бесцельно бродили по шатру, не говоря, не фокусируясь, бездумно натыкаясь друг на друга, как машинки в автодроме.
— Узрите дьявола-священника! — проревел Артемис, указывая на дрожащего отца Макконнелла у его ног.
Мужчины образовали круг вокруг него.
— Вон, демон, вон, — скандировали они. Их голоса были низкими. Они угрожающе придвигались дюйм за дюймом. — Вон, демон, вон.
— Это Соединенные Штаты Америки, — взмолился Макконнелл. — Вы не можете этого делать.
— Вон, демон, вон. — Круг сжимался.
— Придите в себя!
— Вон, демон, вон. — Женщина в белой мантии, бывшая с Артемисом, упала на колени. — Вон, демон, вон, — застонала она, разрывая свою тонкую мантию до талии, обнажая мясистые груди. Ее соски были розовыми и твердыми. Она корчилась на полу у ног Артемиса, рядом с Макконнеллом.

— Она подхватила его дух, — закричал Артемис. — Среди нас истинный демон, распространяющий свое злое дерьмо на пророчицу Саманту.
Крики возмущения наполнили ночь, когда мужчины сомкнулись, как зомби, а пророчица Саманта, извиваясь, разделась догола.
— Вон, демон, вон, — задыхаясь, кричала она, извиваясь и корчась на полу.
— Как мы поступим с тобой, священник, так мы поступим со всеми, кто служит угнетателям людей, — взвизгнул Артемис.

Отец Макконнелл закрыл глаза и в последний раз повторил «Отче наш».
С усилием Артемис поднял пророчицу Саманту с пути, когда новобранцы волной обрушились на дрожащую фигуру отца Малкольма Макконнелла. Когда они закончили, от священника осталось лишь пятно на грязном полу шатра.
— И кто бы здесь ни предал себя или других, да умрет, — заключил Артемис последним предупреждением для всех присутствующих, кто все еще мог развлекать мыслью об обсуждении вечерних мероприятий с кем-то вне святого ордена.
— Слава Артемису, — слабо пропела пророчица Саманта, пока останки отца Макконнелла засыпали опилками.
— Слава Артемису! — ликовали войска, бросая бумажные деньги своему новому богу, пока Саманта, голая как сокол, посылала им воздушные поцелуи.
— Ух, это было горячо, — пробормотала Саманта сквозь рев толпы.
— Дерьмо, — сказал Артемис. — Я снова пропустил все веселье, как всегда.


 Глава четвертая

— Оклахома, — сказал усталый, лимонный голос в телефонной трубке. — О капеллане из Уилера сообщили как о пропавшем сегодня утром. Должно быть, это случилось прошлой ночью.

Ремо и Чиуна остановили у ворот двое часовых, которые выглядели так, словно переживали последнюю стадию наркотического отравления.
— Куда прёте, мужики? — спросил один из них, почесывая пах.
— Как насчет прямо вперед? — Ремо достал бумажник и начал рыться внутри в поисках подходящего удостоверения. Карточка Министерства сельского хозяйства подошла бы, но охранник протянул дрожащую руку. — Погодите, мистер. Вы из дьяволопоклоннических социально-индустриально-корпоративных угнетателей?
— Что?
— Вы из...
— Неважно, — сказал Ремо. — Что бы вы ни сказали, мы не оттуда. Мой друг здесь — студент-медик. Мы пришли получить пару советов по птомаиновому отравлению в столовой.
— Проходите, — сказал охранник.

Ремо посмотрел через плечо на охранников, когда он поспешил внутрь. Один клевал носом, прислонившись лбом к стволу винтовки. Другой неподвижно смотрел на солнце.
— Слушайте, может кто-нибудь из вас подсказать дорогу к административному зданию?
Клевун резко дернул головой, приходя в себя.
— Э-э, — сказал он, тщетно пытаясь втянуть язык обратно в рот, — думаю, это белое здание. Большинство административных зданий белые. Всегда белое здание, когда я иду получать талоны на еду или пособие. Однажды, когда они собирались сделать меня администратором в программе CETA, меня послали в административное здание, и оно тоже было белым. И когда судья сказал мне, что я иду в армию или получаю двадцать лет, это тоже было в белом здании. Ага, просто найдите себе белое здание. Это и будет административное здание.
Ремо огляделся.
— Все здания белые, — сказал он.
Охранник пришел в себя настолько, чтобы оглядеться. Между его бровями появилась небольшая морщинка.
— Смотри-ка, смотри-ка, — изумленно сказал он. — Каждое из них. Эй, Уорделл. — Он толкнул своего напарника, который продолжал немигающе смотреть на белое солнце Оклахомы. — Уорделл, смотри сюда. Все эти здания белые. Эй, Уорделл.
Уорделл продолжал смотреть.
— Спасибо большое, — сказал Ремо, и они с Чиуном пошли к скоплению белых зданий впереди.

— Это те воины, которых Император Смит нанимает для защиты вашей страны? — спросил Чиун.
— Ага, — сказал Ремо.
— Неудивительно, что вы проиграли даже вьетнамцам. Первая зафиксированная военная победа в долгой, прискорбной истории этих утколюбов.
— Угу, — сказал Ремо. — Наша армия не проиграла Вьетнам. Остальная страна сдалась. Не армия. Но это была старая армия. Это новая армия. Это все добровольцы.
— Значит, это их избранная работа? — спросил Чиун.
— Боюсь, что так, Чиун.
— Теперь я понимаю.
— Что понимаете?
— Как Император Смит находит тебя хотя бы умеренно полезным. Посмотри, с кем ему приходится тебя сравнивать.
— Интересно, — сказал Ремо. — Я всегда думал, что он сравнивает меня с тобой и находит меня остроумным, очаровательным, разумным, умным и просто прелестью, с которой приятно находиться рядом.
— Хе-хе, — сказал Чиун. — Я всегда говорил тебе, что Смит — сумасшедший, но я никогда не говорил тебе, что он дурак. Он вряд ли стал бы сравнивать осколок стекла с бриллиантом и выбирать осколок стекла. Хе-хе.

Чиун огляделся. Выражение его лица было бы уместно при виде варки младенцев.
— Как давно ваша армия такая?
— Пару лет, — сказал Ремо. — Раньше у нас была армия, как у всех; когда нам нужны были солдаты, мы их призывали. Чтобы защитить свою страну, люди приходили. Потом какой-то гений решил, что слишком многого ожидать, чтобы кто-то чем-то жертвовал ради своей страны, и они сделали армию полностью добровольной.
— Значит, эти люди сражаются не из любви к стране, а ради зарплаты? — спросил Чиун.
— Ради этого, и чтобы не сесть в тюрьму, или потому что они использовали все остальные виды государственных чеков, которые можно получить, не работая.
— Это никогда не сработает, — сказал Чиун.
— Не работает, — сказал Ремо.
— Теперь персидская армия, — сказал Чиун. — Хорошая?
— Так себе. Мастер в то время помогал им, поэтому они быстро расправились с врагами. Но добровольцы не допускались. Император Павлиньего Трона знал, что солдаты должны быть неохотными призывниками. Только тогда они будут достаточно злы, чтобы хорошо сражаться. Карфагеняне тоже. Они были лучше. У них тоже был Мастер Синанджу, и он делал большую часть сражений, пока они играли на лютнях и барабанах. Так развивалась карфагенская победа при Ботае. — Чиун поднял указательный палец в воздух. — Но ни один карфагенянин никогда не дезертировал.

Как раз в этот момент к ним навстречу шел молодой новобранец. Он смотрел прямо перед собой, и его руки безвольно болтались по бокам, пока он шагал ровным шагом к воротам.
— Прошу прощения, солдат, — сказал Ремо. Но новобранец прошел мимо него, не сбившись с шага.
— Грубый, — сказал Чиун. — Должно быть, киприот.
— Он американский солдат, — раздраженно сказал Ремо. — И он обдолбанный, в доказательство этого. Ну, в любом случае, впереди есть кто-то еще, у кого мы можем спросить.
Примерно в двадцати ярдах стояли и разговаривали двое солдат.
— Эй, парни, — сказал Ремо, но они, должно быть, не услышали его, потому что, когда он приблизился, один из них вытащил нож Боуи из формы и вонзил его в сердце другого.
— Погодите секунду, — сказал Ремо, бросаясь вперед, чтобы схватить нападавшего. — Какого... — Но даже когда он говорил, солдат с ножом ударил себя в грудь в стиле харакири. Он повалился на землю, с тонкой улыбкой на губах.
— Эй. Ты. — Ремо потряс еще теплое тело, чьи глаза уже начинали стекленеть.
— Ваша американская армия ведет себя отвратительно, — сказал Чиун. — Угол его локтя был совершенно неправильным. Это была просто удача, что ему удалось выполнить свою задачу, даже на таком близком расстоянии и с таким ненужным оружием. — Он покачал головой. — Ц-ц. Позор.

Как раз в этот момент поджарый, атлетичного вида майор с командой из шести солдат в полной боевой экипировке окружил два тела. Майор мельком посмотрел на Ремо и Чиуна, затем направил своих людей к входным воротам. Ремо заметил, что все солдаты смотрели прямо перед собой, маршируя в идеальном ритме.
— Все здесь выглядят безмозглыми, — заметил Ремо.
— Конечно, — сказал Чиун с легкой торжествующей улыбкой.
— Почему «конечно»?
— Они белые. Безмозглость естественна для представителей вашей расы.
— Двое из тех солдат были черными.
— Черная кожа, смуглая кожа, розовая кожа, — сказал Чиун, пренебрежительно махнув рукой. — Все не-желтые люди в Америке ведут себя одинаково.

Ремо проигнорировал его.
— Полагаю, вон то административное здание. Я вижу пишущие машинки в окнах.
Перед большим белым зданием стоял охранник. Его глаза тоже были пусты. Ремо помахал рукой перед лицом охранника, но его взгляд оставался немигающим. Они прошли мимо него и автоматически поднялись на верхний этаж здания, где зычный бас кого-то за дверью с табличкой «Генерал Арлингтон Монтгомери» заглушал весь остальной шум на этаже.
— Будь я проклят, если знаю, что происходит, майор. Это ваша работа — рассказывать мне все, что я знаю. А теперь выясните, куда подевался этот педик-капеллан, или будете чистить сортиры до самого дня выхода на пенсию. — Телефон звякнул, когда его швырнули на рычаг.

Внутри сидела и печатала на машинке женщина-военнослужащая средних лет из ЖВАК. Она холодно посмотрела вверх.
— Привет. Мы здесь, чтобы увидеть генерала, — сказал Ремо.
— У вас назначена встреча? — Не дожидаясь ответа, она начала печатать снова.
— Не думаю, что она нам нужна, — сказал Ремо, скользя двумя пальцами к основанию ее уха. Женщина из ЖВАК замурлыкала и потерлась, как котенок. — Еще, — сказала она. — Вы офицер?
— Нет. Я был в армии однажды, но я был рядовым.
Она выскочила из стула с грохотом и приняла стойку карате.
— Рядовой? — Она стряхнула воображаемые микробы с шеи. — Фу. Коснулся рядовой. Убирайтесь отсюда, пока я не приказала вас уничтожить.
— Ах, нежная леди, — сказал Чиун, сладко улыбаясь, — я вижу, что вы человек редкой проницательности, созданный лишь для лучших подношений этой жизни.
— О, правда? — сказала она, кокетливо наклонив голову. — Как вы можете сказать?
— Это написано на вашем прекрасном лике, напоминающем цветущий жасмин, который цветет на берегах моей родной деревни.
Пока Чиун устраивался на стуле рядом с женщиной из ЖВАК, которая теперь смотрела на себя в карманное зеркальце, Ремо прошел через дверь в кабинет генерала.

— Привет, — сказал он.
— Какого черта ты сюда попал?
— Ваши охранники ушли на обед, а ваша секретарша устанавливает отношения с Северной Кореей.
— Что? Почему вы не в форме? Откуда вы?
— Слушайте, давайте обойдемся без формальностей. Я здесь, чтобы узнать о пропавшем капеллане.
По лицу генерала пробежал шок.
— Откуда вы об этом знаете? Кто вас послал?
— Пентагон. Все очень секретно. Они хотят, чтобы я разговаривал только с самыми информированными и умными из их полевых генералов. Только между нами, Арлингтон, за того, кто выдаст самые горячие зацепки по этой проблеме, может быть большое повышение.
— Европа? Вы имеете в виду Европу?
Ремо подмигнул.
— Может быть.

Генерал прочистил горло.
— Ну, давайте посмотрим. По моему мнению, мы должны сначала изучить параметры этой ситуации и определить возможные последствия наших действий в этом вопросе, прежде чем предпринимать...
— Вы ни черта не знаете, так ведь?
Генерал ощетинился.
— У меня есть теория, — сказал он защищающимся тоном.
— Какая?
Генерал наклонился близко к Ремо и заговорщически понизил голос.
— Они создают профсоюз.
— Кто?
— Пехота. Дисциплина на самом низком уровне. Они не маршируют строем. Они не просыпаются вовремя. Когда вы пытаетесь заставить их что-то сделать, они просто пялятся в пространство.
— Почему бы не бросить их в кутузку?
— Гауптвахта переполнена. Штрафной изолятор переполнен. Больше некуда их девать. И самое безумное, что они не возражают против того, чтобы их запирали. Когда их арестовывают, они просто уходят, счастливые как никогда. Эта новая армия — просто куча никчемных кисельных животов. Они не смогли бы драться, даже если бы от этого зависела их жизнь.
— Не знаю насчет этого. Я только что видел, как один из ваших рядовых убил другого. Прямо за вашим окном, на самом деле.
— Это ваша идея шутки, мальчик? — Лицо генерала покраснело. Его щеки затряслись. — Теперь, я слышал все эти отчеты о других базах, но я хочу сказать вам, сенатский шпион или кто вы там, что я держу здесь строгий порядок. Никаких махинаций не было с тех пор, как этот капеллан сбежал прошлой ночью. И я не позволю вам возвращаться в Вашингтон с ужастиками о Форте Уилер и генерале Арлингтоне Монтгомери.
— Как хотите. Скоро вы получите отчет об этом. Один парень убил другого ножом, а затем убил себя. Было семь свидетелей.

В ярости генерал нажал одну из кнопок на своем селекторе.
— Ты ответишь за свои слова, мальчик, — выплюнул он. — Вызовите майора Ван Дайна. И поживее.
— Слушаюсь, сэр, — сказала женщина из ЖВАК между хихиканьем.
— Это лучше должно быть правдой, мистер, иначе у вас будут большие неприятности. С этими либеральными тряпками в Вашингтоне, и со мной.
— Видел своими глазами, — улыбаясь, сказал Ремо.

В дверях появился майор Ван Дайн, держа в руках рацию. Его форма была безупречной и отутюженной. Это был тот самый офицер, который приказал убрать тела с территории.
— Слушаюсь, сэр, — сказал он, отдавая честь.
— Вы знаете что-нибудь об инциденте с поножовщиной на территории у входа?
— И самоубийстве, — услужливо добавил Ремо.
— Никак нет, сэр.
— Эй, погодите секунду, — сказал Ремо, подходя к майору. — Вы там были. Вы это видели. Сумасшедший парень с ножом Боуи, который порезал своего приятеля, а затем отправил себя в страну счастливых, помните?
— Я никогда не видел этого человека раньше в жизни, сэр, — сказал майор. Ремо заметил, что в его глазах был тот же отсутствующий взгляд, что и у охранников. — Предлагаю арестовать этого человека.

Майор заговорил в рацию.
— Двое неопознанных гражданских в кабинете генерала Монтгомери.
— Как я и думал, — сказал генерал. — Еще один псих, присланный этими левацкими апостолами капитуляции в Вашингтоне. Ну, позвольте мне сказать вам, умник, я собираюсь научить вас и тех педиков в Пентагоне, что не стоит связываться со Старой Кровью-и-Кишки.
— Хотите войти в американскую военную историю? — спросил Ремо.
— Это как? — спросил Монтгомери.
— Назовите себя Старые-Кишки-и-Кровь. Вы будете первым. Все и его брат называют себя Старая Кровь-и-Кишки.
— Запереть его.
— Я думал, у вас нет места на гауптвахте, — сказал Ремо.
— Для вас мы найдем место. А теперь проваливайте отсюда.

По сигналу майора Ван Дайна шестеро боевых солдат ворвались внутрь, хватая Ремо за шею и грудь. Он легко выскользнул.
— Нет, нет, — сказал он. — Не трогать, не щупать, парни.
Они снова бросились на него. Один из мужчин перевернул винтовку, чтобы ударить Ремо прикладом по лицу. Он промахнулся и врезался в стену позади.
Пока солдат вытаскивал ствол из стены, Ремо взял его между двумя пальцами, как дубинку, отправив солдата на другом конце и капрала, стоящего рядом, который целился штыком в живот Ремо. Легким щелчком носка он превратил позвоночник третьего боевого солдата в желе. Четвертый вытащил небольшой ручной пистолет и выстрелил в Ремо, но поскольку Ремо поставил себя на прямую линию с солдатом, который заходил на него сзади с ножом, он уклонился в ту же секунду, как увидел, как палец солдата на курке двинулся, и позади него больше никого не было, по крайней мере, никого с лицом. Последний солдат выстрелил еще дважды, прежде чем лишился кисти. Затем лишился руки. Затем, после быстрого касания лба, лишился жизни.

— Теперь, предположим, мы поговорим, майор, — сказал Ремо. С невидящими глазами майор Ван Дайн смотрел прямо перед собой на Ремо, вытаскивая рацию, которую он носил.
— Перехватить и задержать, — сказал он в нее.
Одним стремительным движением Ремо оказался позади него, нажимая на нервы у основания его позвоночника, и рация с грохотом упала на пол.
— Говори, — сказал он. Но все, что он смог выдавить из майора, было что-то похожее на «Слава Артемису».
— Психи, — сказал генерал. — Психи справа от меня. Психи слева от меня. Какого черта он говорит?
— Понятия не имею, — сказал Ремо и отправил майора в рай треском его верхних позвонков.

Генерал осмотрел массу искореженных, окровавленных тел в своем кабинете.
— Лучший чертов боец, которого я видел со времен Гуадалканала, — сказал он. — Где ты научился рукопашному бою, во Вьетнаме?
— Достаточно близко.
— Ты русский?
— Я американец, — сказал Ремо.
— Чертовски рад это слышать, сынок. Американец, который умеет драться. Согревает сердце.
— Вы не боитесь, что я убью вас?
— Черт, я ожидаю, что убьете. Я вызвал подкрепление, пока шла заварушка, но вы быстрее их. Черт, я даже не могу больше заставить этих ублюдков встать с постели.

Далеко вдалеке Ремо слышал звук марширующих ног, приближающихся к зданию. Должно быть, это были сменные войска генерала, рассудил Ремо.
— Ладно, продолжайте, — сказал генерал, принимая боевую стойку, его пухлый живот трясся перед ним. — По правде говоря, я чувствую себя довольно глупо, делая это после стольких лет, но это лучший уход, чем если бы какой-нибудь идиот-новобранец случайно выстрелил в меня во время стрельбы. Продолжайте. — Он придал своему лицу боевое хмурое выражение. — Аррр. Аррр.
— Что это?
— Безумные звуки. Пугают врага до чертиков. Аррр.
— Успокойтесь, генерал, — сказал Ремо, записывая несколько цифр на листке бумаги. — Вот где вы можете связаться со мной, если что-нибудь узнаете. Ван Дайн был замешан в том, что здесь происходит, и я не думаю, что он был один. Сделайте одолжение стране и расскажите мне о любых зацепках, которые вы получите, прежде чем рассказывать еще кому-нибудь из ваших майоров.

Генерал последовал за Ремо в приемную, где женщина из ЖВАК хлопала ресницами и пыталась показать Чиуну часть своего бедра.
— Пошли, — сказал Ремо, и меньше чем за секунду генерал увидел, как худой молодой человек, который так хорошо дерется, и неизвестный пожилой азиат вылезли в окно и скользнули вниз по отвесной стене здания.
— Дайте знать, если захотите записаться, — крикнул генерал им вслед из окна. — Можете начать с капрала.


 Глава пятая
 
Ближе к концу спуска по стене здания нога Ремо задела грудь высокой длинноногой рыжеволосой женщины. Ее форменный костюм цвета хаки из двух предметов выглядел так, словно современная армия решила открыть склад обмундирования на Родео-драйв в Беверли-Хиллз.

— Неплохой трюк, — сказала она, оценивающе разглядывая гладкую стену.

— Кое-чему научился в летнем лагере, — ответил Ремо.

— А вы, знаете ли, наглец.

— Да бросьте, ничего подобного. Если можешь залезть наверх, сможешь и слезть вниз. Ничего сложного.

— Не раскрывай секреты Синанджу посторонним, — предостерег Чиун по-корейски.

— Я не про стену, — сказала девушка. — Я про то, что у вас хватило наглости бесплатно полапать.

Ремо оглядел обширную территорию вокруг них.

— Если бы Бог не хотел, чтобы вашу грудь терли, он не дал бы вам ее в таком количестве, чтобы хватило на двоих. К тому же, вы могли бы отойти в сторону.

— Тогда бы я не получила столько удовольствия. — На ее лице расцвела прелестная улыбка. Глаза были нефритово-зелеными. — Работаете здесь?

— Вроде того. До встречи.

Ремо и Чиун свернули за угол. Девушка забежала вперед. Они прошли мимо нее, не сбавляя шага.

— Эй, — окликнула она. — Я не кусаюсь. Моя работа — делать так, чтобы посетители чувствовали себя здесь как дома. Связи с общественностью.

Ветерок донес до ноздрей Ремо аромат ее духов. Они пахли лесом и чувственностью.

— Мы не имеем дел с общественностью, — сказал Чиун.

— Красивый халат, — сказала рыжеволосая, осторожно касаясь кимоно Чиуна. — Ручную парчу на шелке всегда видно.

Чиун остановился и сказал:

— Ремо, не продолжай идти, пока эта дама с нами разговаривает. — Женщине он объяснил: — Грубиян. У него нет манер. Не обращайте на него внимания. Женщины моей деревни долго трудились, чтобы создать этот халат. Он совершенен.

— Я вижу. Он вам очень идет.

— Мастер Синанджу всегда облачается в совершенство, — с улыбкой произнес Чиун.

— Это ты про разглашение секретов? — спросил Ремо.

Чиун фыркнул в его сторону.

— К сожалению, так мало вещей на этой земле совершенны. Тому, кто ищет красоту и истину, бывает тягостно оказаться в окружении хамства и неблагодарности.

— Как это грустно. Но то трение, что стирает в пыль обычный камень, лишь придает блеск алмазу.

Чиун просиял.

— Верно. Очень верно. Ты мудрое дитя. Она очень мудра, Ремо. Доказательство того, что некоторые белые умеют думать.

— Пойдем, Маленький Отец, — сказал Ремо. — Она играет на тебе, как на арфе.

Девушка продолжила:

— Я это не сама придумала. Мой отец всегда так говорит.

— Ваш отец кореец? — спросил Чиун.

— Боюсь, что нет, но он делает все, что может.

Чиун сочувственно кивнул.

— Все равно он, наверное, хороший человек.

— Что ж, было здорово, — сказал Ремо, беря Чиуна под локоть. Азиат рывком выдернул руку.

— Убери руки, хам, — сказал он. — Видишь, как я страдаю от рук моего неблагодарного ученика, который даже не способен распознать чистую душу, когда встречает ее? Расскажи мне еще раз, дитя, про трение.

Она улыбнулась Ремо.

— То трение, что стирает в пыль обычный камень...

— Мои зубы от скрежета скоро сотрутся в пыль, — сказал Ремо. — Можем мы хотя бы отойти отсюда? Через минуту тут будет кишем кишеть от зомби.

— Отличная идея, — сказала рыжеволосая. — Как насчет того, чтобы пойти ко мне?

— Увы, я должен вернуться в нашу обитель, — сказал Чиун, — ибо я утомлен недостатком сна. Возможно, мы встретимся вновь, чтобы обсудить другие изречения вашего уважаемого отца. — Он поплелся прочь, слабо вытирая лоб.

— Он прелесть, — сказала девушка Ремо. — Вам следует лучше заботиться об этом хрупком старике.

Краем глаза Ремо увидел, что Чиун идет на таран с еще одним солдатом-автоматоном из форта Уилер. Когда солдат не удосужился уступить дорогу Мастеру Синанджу, Чиун распластал его в пыли взмахом правой руки.

— Буду помнить, что с ним нужно быть понежнее, — сказал Ремо.

— Так как насчет моего жилища?

— Спасибо, но у меня есть работа.

— Может, я смогу помочь. Испытайте меня.

Ремо пожал плечами.

— Знаете что-нибудь о пропавшем капеллане?

— Скорее всего, его убили. Точно так же, как капелланов в Антверте, Безоне и Таннехилле.

— Неплохо. Что еще знаете?

— Расскажу в постели, кареглазый.

 *

Рыжеволосая в форме капитана жила за пределами базы в просторном доме в стиле ранчо, обставленном латунью и атласом.

— Славное местечко, — сказал Ремо. — Полагаю, армейское жалованье теперь выше, чем раньше.

Девушка рассмеялась.

— Это не армейское довольствие. Папочка снимает мне жилье, пока я в разъездах.

— Значит, полагаю, вы побывали на других базах, где пропадают люди.

— Совершенно верно.

— И вы не из отдела связей с общественностью, не так ли?

— Армейская разведка. Я здесь, чтобы расследовать то же, что и вы.

— А кто такой папочка?

— Осгуд Нунер. Сенатор Осгуд Нунер, борец за права человека. Вы видели его по телевизору. Ваши три вопроса закончились.

Она расстегнула китель и блузку перед Ремо и легко выскользнула из юбки. Ее кожа была кремовой, а рыжие волосы спадали до самых сосков.

— Я Рэнди, — хрипловато произнесла она, кладя руки на него.

— Я вижу.

— Это мое имя, глупышка. Рэнди Нунер. А ты как?

— Зови меня Ремо, — сказал он, пока она вела его в роскошную спальню, тускло освещенную мягким розовым светом.

— Я рада, что мы познакомились, Ремо. Я никогда не сплю с незнакомцами.

— Приятно знать, что еще остались женщины, которые ждут осмысленных отношений.

Рэнди извивалась, щипала, исследовала, ласкала и всячески раздражала Ремо, который просто хотел, чтобы она лежала смирно, дабы он мог покончить с этим скучным процессом. Наряду с неспособностью спать, видеть сны или потеть, в результате тренировок с Чиуном Ремо приобрел проблему с женщинами. Для того, кто когда-то пускал слюни при виде красивой попки, интерес Ремо к заигрываниям с девушками свелся почти к нулю. Это сделало Синанджу.

В начале своего обучения Ремо выучил пятьдесят два шага, ведущих женщину к экстазу, хотя он никогда не встречал женщины, способной продержаться дальше одиннадцатого шага, прежде чем сойти с ума от оргазма. Его концентрированная техника гарантировала, что женщины, с которыми он был, останутся удовлетворенными, но поскольку та же техника заставляла Ремо зевать, секс просто не приносил былого удовольствия.

— Ты правда замечательный человек, Ремо, — сказала Рэнди, перекрывая кровообращение в его паху.

— Ага, — сказал Ремо, касаясь места под ее левой подмышкой, что заставило ее вскрикнуть от удовольствия. Он думал о том, что не ел со вчерашнего полудня. — Слушай, тут есть продуктовый магазин поблизости?

Он помассировал ее икроножные мышцы порхающими движениями пальцев.

— О-о-о, — застонала она. — Что ты хочешь съесть, малыш? А? А?

Глаза Ремо устремились к потолку. Эта не протянет и до четвертого шага. Что ж, по крайней мере, это быстро закончится.

— А? — настаивала она, царапая его грудь. — Скажи, чего ты хочешь в свой ротик. Я дам тебе это. Я дам тебе это хорошо, милый. О-о-о.

— Ну, вообще-то, я думал о рисе. И, может быть, немного утки. — Он переместил пальцы на ее бедро.

— Ох, утка! — Ее голова забилась в диком ритме, хлеща Ремо по лицу каскадами рыжих волос. — Утка, ох, утка, малыш, — кричала она, пенясь и трясясь как сумасшедшая.

Пока она лежала, тяжело дыша и насытившись, Ремо прислушивался к тихому урчанию голода в своем животе. Он молча проклинал Чиуна за то, что тот сделал из него мужчину, чья главная забота в женской постели — миска риса.

— У тебя, конечно, забавные разговоры в постели, Ремо.

— Прости.

— Не извиняйся, дорогой. Это свело меня с ума. Мне показалось, что ты такой... такой настоящий.

— Угу. Можем мы поговорить о пропавших капелланах?

— Я бы предпочла поговорить о нас.

— Ладно. Что мы знаем о пропавших капелланах?

Она вздохнула.

— Мужчины. Вы все одинаковы. Только и думаете о том, как разрядиться. Если есть одна вещь, которую я терпеть не могу, так это сексуальный эгоизм.

— Хорошо, тогда забудь, — сказал он, перебрасывая ноги через край кровати. — Было здорово.

— В смысле, ты не вернешься?

— Кажется, мы не можем найти общий язык.

— Их убивают новобранцы. А теперь вернись сюда.

— Почему?

— Потому что у них неправильная религия. Сделай мне это снова, любовник Ремо. Устрой мне эту утку.

— А какая религия правильная?

— По словам солдат, какой-то странствующий евангелист в нескольких милях от города. Я собиралась проверить это сегодня вечером. Служба в восемь. Давай, Ремо. Вот сюда. — Она направила его руку на внутреннюю поверхность бедра, туда, где он остановился.

— А как насчет других, кого убивают? Сегодня я видел, как кого-то убили.

— Полагаю, у них тоже неправильная религия, — сказала она. — Слушай, если бы я во всем разобралась, я бы не торчала здесь, занимаясь расследованием. Это все, что я знаю, так что давай, трахни меня.

— Позже, — сказал Ремо, скользя в брюки. — Мне нужно раздобыть немного утки до сегодняшней церкви.

Рэнди резко села, оскалив зубы.

— Ах ты, дешевый, никчемный, подлый мужской шовинист... О-о-ох.

Ремо подвел руку к точке чуть правее ее позвоночника и сжал два нерва вместе, пока они не сомкнулись в изысканном удовольствии.

— Вот, — сказал он. — Этого хватит на час или около того, пока нервы не расслабятся. Потом ты провалишься в глубокий сон. Пока.

— Утка, — простонала она, колотя кулаками по матрасу. — Утка, Ремо. Ох, утка.

 *

Ремо доел свою утку и переоделся в черную футболку и брюки чинос песочного цвета, которые купил в аэропорту. Они были идентичны одежде, которую он носил накануне, но работающим убийцам не платят за то, чтобы они торчали в прачечных самообслуживания, поэтому он покупал новую одежду всякий раз, когда у него было время переодеться.

Такова была сделка, которую Смит заключил с ним более десяти лет назад: все расходы до конца его трудовой жизни и все карманные деньги, какие он пожелает. Чего Смит ему не сказал, так это того, что людям, которых не существует, не нужно много денег. Яркая одежда и украшения были бы лишь обузой; покупка машины стала бы пустой тратой времени, так как ему приходилось бросать каждую машину, которую он водил с тех пор, как начал работать на Смита; и он никогда не сможет обзавестись постоянным домом или семьей. Чиун был единственной семьей, которую он когда-либо знал и когда-либо узнает.

Он посмотрел на себя в зеркало на стене номера мотеля, где остановился. С легким удивлением он понял, что обладает лицом, которое женщины найдут привлекательным. Высокие скулы, глубоко посаженные карие глаза, твердый рот — это было лучшее лицо, чем то, с которым он родился. Пожалуй, менее уязвимое на вид. Бразильские пластические хирурги, которых Смит нанял, когда личность Ремо впервые была скомпрометирована, были искусны и опытны, с чутьем на мужскую красоту.

Худое тело было неузнаваемо по сравнению с тем, которое было у Ремо, когда он был молодым полицейским, до начала тренировок с Чиуном. То тело было мясистым и мускулистым. Это было обманчиво тонким. Сохранились лишь необычно толстые запястья — генетический «дефект», который стал огромным преимуществом в лазании и боях.

И все же он задавался вопросом: кто такой Ремо Уильямс? Ушел, забыт, как малоизвестная строчка из малоизвестной пьесы. Был бы он счастлив, живя как нормальный человек с нормальными слабостями, с друзьями, с которыми можно обменяться небылицами, и женщиной для любви? Он никогда не узнает.

Он отвернулся. Зеркала всегда вытаскивали из него дурака. Кому вообще нужны зеркала?

За звонил телефон.

— Да, — сказал он. В трубке было тихо, если не считать напряженного дыхания на другом конце. — Кто это?

— Вадассар, — последовал сдавленный ответ.

— Кто?

— Монтгомери, — выдавил голос.

— Генерал? Это вы? В чем дело?

— Вадассар. Новобранцы. Зомби... — Голос генерала слабел. — Они... — Он задохнулся, хватая воздух. — Они собираются убить нас всех, — сказал он. Затем Ремо услышал, как трубка упала на твердую поверхность, и звуков больше не было.

То, что он нашел в форте Уилер, напоминало вьетнамские деревни, которые он видел во время войны. Тела были повсюду: вспоротые животы, разнесенные головы, они усеивали территорию базы, словно сломанные игрушки. Единственным звуком, который слышал Ремо, был жуткий, далекий вой койотов. Перешагивая через трупы, Ремо заметил, что почти на всех была форма высших офицеров.

В административном здании было еще хуже. Изуродованные останки людей, которые, очевидно, занимались своими повседневными делами, были разбросаны по лестничным клеткам и на полу, теперь скользком от крови. Рядом валялись планшеты и листы бумаги в бурых брызгах. Открытый лифт обнажил фрагменты своих последних пассажиров, которых разорвало гранатой так, что они превратились не более чем в кусочки плоти и ткани, усеивающие стены. Через каждую открытую дверь кабинета он видел мертвых, гротескно убитых, выражения лиц которых выражали лишь удивление и страх.

Секретарша генерала Монтгомери сидела, раскинувшись, на своем стуле у пишущей машинки, руки отброшены назад, голова свисала назад, удерживаемая лишь несколькими нитями плоти. Сам генерал был застрелен в живот из автоматической винтовки. Густой след крови и вырванных внутренностей вел от двери к его столу, где болтался на шнуре телефон, который он использовал для своего последнего сообщения.

Ремо снял трубку, набрал семизначный кодовый номер Смита и стал ждать маршрутизации соединения.

— Да, — сказал Смит очень тихо, звуча более потрясенным, чем Ремо когда-либо слышал этого желчного новоангличанина.

— В форте Уилер произошла бойня, — сказал Ремо. — В основном офицеры. Все мертвы. Больше никого рядом нет.

На другом конце провода повисла пауза.

— Я этого боялся, — сказал Смит. — То же самое произошло на других базах, где были исчезновения. Схема продолжилась. Это безумие.

— У меня может быть зацепка, Смитти. Что для тебя значит имя Вадассар?

— Вадассар? Дай проверю.

Ремо услышал щелчки кнопок и электронное бормотание огромной компьютерной сети «Фолкрофта» в действии. Затем тишина.

— Ничего, — сказал Смит. — Вадассар, говоришь? Дай попробую варианты написания.

Еще кнопки. Еще тишина.

— Нет. Не находится.

— Странно. Генерал, которого сегодня убили, позвонил мне перед смертью. Последнее, что он сказал, было «Вадассар».

— Может, это анаграмма. Я поработаю над этим. А пока тебе там больше нечего делать. Перебирайся в форт Боргойн. Если этот ужас распространяется, следующим ударят туда. И спеши. Это чудовищно важно.

На мгновение Ремо вспомнил легенду из своего сна. *Монументальная сила с Запада придет, чтобы уничтожить Шиву.*

— Ремо? Ты там?

— Я займусь этим, Смитти, — сказал он и повесил трубку.

Взглянув на тело генерала Арлингтона Монтгомери, он почувствовал укол вины, идущий из самой глубины. Он был с женщиной, когда произошла резня.

Было два места, куда ему нужно было зайти перед отъездом в Техас. Первое было заперто, и Ремо инстинктивно понял, когда попробовал дверь ее дома, что Рэнди Нунер уехала навсегда. Он вдавил пальцы в замок и разбил его изнутри, затем сразу прошел к шкафу в ее спальне. Он был пуст.

Он вернулся на базу и по сильно утоптанной тропе нашел другое место, местонахождение евангелиста, о котором упоминала Рэнди Нунер.

Оно было пустынно. В центре утоптанной площадки было большое пространство, чрезмерно используемое, которое, как предположил Ремо, было местом для служб. Он тщательно прочесал местность ногами, ощупывая пальцами ног все, что могло быть оставлено.

Ничего. Те, кто был здесь, позаботились убрать за собой перед уходом. Слишком тщательно. Затем он нашел это. Сначала он не увидел этого, спрятанного под слоем опилок, но он почувствовал запах. Запах человеческой крови был для него таким же сильным, как аромат тяжелых духов в маленькой комнате.

Он соскреб верхний слой опилок и обнаружил под ним высохшее бурое пятно.

В пустыне, за сотни миль отсюда, фотография резни проступала в проявочной кювете темной комнаты.

— Красиво, — сказал голос с сильным акцентом. — Его Высочеству это очень понравится. Очень, очень понравится.

Женщина, проявляющая снимки, вытерла руки и включила свет.

— И Вадассар, наконец, стал реальностью, — сказала Рэнди Нунер.

 Глава шестая

В задней части заказного небесно-голубого трейлера «Airstream», расписанного пушистыми белыми облаками, Саманта считала деньги.

— Сто восемьдесят шесть тысяч и мелочь, — сказала она, звучно чмокая пачку купюр. — Три месяца, как мы уехали из Понтускета, и мы богаты как воры. Как тебе такое, Арти, милый?

— Неплохо, наверное, — сказал Артемис Твилл, залпом глотая мартини.

— Ты не можешь выдать чуть больше энтузиазма?

Артемис налил себе еще.

— Хватит хлестать эту дрянь. Это величайшее, что когда-либо с нами случалось, а ты превращаешься в алкаша. Что ты вообще за бог такой?

— Отстань от меня, — сказал Твилл. Он опрокинул содержимое стакана. — Быть Богом непросто.

— Я просто не могу тебя понять, Артемис, — сказала Саманта. — Вернемся в Айову, когда мы топтались по этим захолустным городишкам, жили на бобах и грабили бродяг, ты был счастлив как свинья в грязи.

Артемис вспомнил те ранние дни до их свадьбы, когда они с Самантой разбивали палатку в сонных городках Айовы, и не так много людей приходило послушать его речи. Те, кто приходил, были в основном чокнутыми фанатиками без цели или бродягами, искавшими место, чтобы скоротать несколько часов в полуденной жаре.

Тогда было легко. Иногда жертвы практически сами предлагали себя Артемису, задерживаясь в палатке после окончания служб, чтобы поговорить с ним наедине. А даже если и нет, не составляло труда попросить нескольких местных задержаться после ухода остальных. Затем он задавал им вопросы о них самих, мило и по-соседски, и рано или поздно находил кого-то, у кого не было жены, детей или девушки, ждущей его дома, кого не хватятся сразу же, и Артемис выделял этого человека как своего особого друга. Саманта готовила ужин в «Airstream» для Артемиса и его нового особого друга, и все они наслаждались небольшой застольной болтовней. В таких случаях аппетит Артемиса был безграничен, его обаяние сокрушительно, а юмор заразителен. Затем на десерт, прямо вместе с кофе, Артемис наносил летящий правый хук в горло своего особого друга, или бил его черепом об камень, или устраивал импровизированную игру в ножички на торсе своего особого друга.

Артемис вздохнул, вспоминая. Нет, тогда у них не было и двух центов, чтобы потереть друг о друга, но это были самые счастливые дни в жизни Артемиса Твилла.

— Деньги — это еще не все, — тихо сказал он. О, хоть бы еще одного особого друга убить. Он налил себе еще, опустошая бутылку джина.

Саманта продолжала болтать, не замечая его задумчивости.

— Ну, не говори, что ты не ухватился за шанс использовать эту возможность с военными.

— Возможность. Дерьмо. Вся эта армейская чушь — куча дерьма.

— Это не чушь. Это великолепная возможность, — надула губы Саманта.

— Хватит пытаться звучать как Рэнди Нунер.

— Если бы не Рэнди, давшая нам этот шанс, мы бы до сих пор голодали в Айове. А ты бы скоро загремел в кутузку. Убийства со временем становятся отслеживаемыми, если это превращается в постоянную вещь, как было у тебя. Ты наркоман.

— Я просто немного развлекался.

— Ты мочил по три-четыре парня в день, Арти.

— Пилишь, пилишь, пилишь, — сказал Артемис, размахивая стаканом перед собой. — Женись на женщине, и она превращается в стерву. Я скажу тебе, в чем дело. Это та сука Нунер, вот что. С тех пор как она появилась на горизонте, все хорошие времена пшик — и кончились. Теперь только жалобы, нытье, стоны...

— Это бизнес, Артемис. И впервые с тех пор, как мы начали, этот бизнес приносит деньги. — Ее глаза сузились и стали жесткими.

— А как же я? — заорал Артемис. — А как же мои чувства? Как, по-твоему, я себя чувствую, когда мне даже не позволяют больше писать собственные речи? И та каша, которую мне приходится говорить, вся эта мрачная чушь о продолжении дела после того, как я воссоединюсь с дорого ушедшими. У меня мурашки по коже.

— Все спасители должны быть мучениками, тупица, — сказала Саманта. — Это просто для того, чтобы, когда ты откинешь копыта, мы могли раздуть из этого большое событие.

— К твоему сведению, Саманта, я не собираюсь умирать только ради того, чтобы Рэнди Нунер получила хорошую прессу. — Он осушил стакан с содроганием.

— Тебя может сбить автобус, — предложила Саманта.

— И еще одно. Все эти убийства. Они меня беспокоят.

Саманта рассмеялась.

— Похоже, запел по-другому. Раньше тебе это нравилось.

— Да, до того, как вы с Рэнди Нунер решили захватить мою жизнь. Теперь я просто стою и бью баклуши, пока эти тупоголовые солдаты делают все хорошие выстрелы.

— Ох, Арти. Это были всего лишь несколько чокнутых капелланов, которые все равно особо не сопротивлялись. К тому же, — сказала она, имитируя Рэнди Нунер, — это хороший пиар: как только новобранцы участвуют в убийстве, они с нами до конца.

— Мне глубоко наплевать, с нами они или нет, — сказал Артемис. — Все, чего я когда-либо хотел, это время от времени столкнуть кого-нибудь с моста или вышибить мозги какому-нибудь ничтожеству. — Его глаза увлажнились от сентиментальности, вспоминая старые добрые времена. — Я никогда не просил многого, Саманта. Вывихнутая челюсть тут, свернутая шея там. А что я получаю за все часы тяжелой работы, все разъезды и пропущенные приемы пищи? Толстый ноль, вот что. Я даже не могу больше дать в морду пьянице, потому что, по словам Рэнди Нунер, Бог так не делает. — Артемис высморкался с жалостливым ревом.

Через несколько минут «Airstream» и бортовой грузовик позади него, везущий палатку и припасы, съехали на обочину.

— Давай, — сказала Саманта, заталкивая купюры обратно в несгораемый ящик и запирая его. — Вот где мы делаем пересадку.

Артемис неуклюже поднялся на ноги, слегка пошатываясь.

— Просто еще один город у шоссе, еще одна толпа незнакомцев, — сетовал он, сдерживая слезы.

— Тихо, — сказала Саманта, осторожно поднимая ящик. — Кто-то идет.

В трейлер вошел низкий смуглый мужчина, втиснутый в форму лейтенанта.

— А. Поклонник, — сказал Артемис. — По крайней мере, солдаты относятся ко мне с уважением. Они меня не пилят. Для них я Бог.

— Шевелись, индюк, — сказал лейтенант Артемису. Его слова были с густым акцентом, а дыхание выдыхало облака карри и кеббе.

— Что ты за солдат такой? — потребовал ответа Артемис, давая понять по резкости в голосе, что не одобряет грубости по отношению к своей персоне. Лейтенант дал ему пощечину и выплюнул поток гортанных иностранных слов.

Снаружи ждал черный лимузин «Линкольн». Пока лейтенант выталкивал Артемиса и Саманту на дорогу, он энергично сжал одну из грудей Саманты, выражая свой восторг пронзительным хихиканьем.

— Эй, погодите-ка, — сказал Артемис. — Вы не можете так обращаться с моей женой.

— Мои извинения, о божественный Артемис, — сказал офицер, все еще посмеиваясь. Он поклонился в насмешливом подчинении, вынимая при этом дубинку из-за пояса. Он покрутил дубинку в руке, прежде чем со всего маху ударить ею по коленным чашечкам Артемиса. Твилл подогнулся от боли и рухнул на землю.

— Садись, — скомандовал лейтенант. Он открыл дверь лимузина и грубо затолкал Артемиса внутрь. — В Вадассаре ты не Бог, белоснежный империалист-американец, — плюнул офицер. Он захлопнул дверь.

На заднем сиденье Рэнди Нунер оторвалась от газеты и подняла глаза.

— Хорошо доехали? — спросила она.

— Вы видели, что ваш водитель со мной сделал? — спросил Твилл, указывая на лейтенанта на переднем сиденье.

Рэнди нажала кнопку, и замки дверей захлопнулись.

— Наверное, вы его раздражали.

С переднего сиденья послышался поток злых, невразумительных монологов.

— Едем, — сказала она и захлопнула перегородку между передним и задним сиденьями. Они умчались в ночь.

— Как этот человек может быть офицером армии Соединенных Штатов? — продолжал Артемис. — Он едва говорит по-английски.

Рэнди Нунер ткнула Артемиса в колено, отправив искры боли вверх по его ноге.

— Я бы сказала, он доносит свою мысль, — сказала она. — К тому же, там, куда мы едем, таких, как он, еще много.

— Где это? В аду Данте?

— Думала, вы никогда не спросите. — Она бросила ему газету, лежащую у нее на коленях. На первой странице была фотография залитой кровью территории форта Уилер с баннерным заголовком: «НЕОБЪЯСНИМЫЕ РЕЗНИ НА АРМЕЙСКИХ БАЗАХ».

— Что думаете? — спросила она.

Артемис долго смотрел на фотоагентский снимок, прежде чем осознал, что тонкая струйка слюны стекла по его подбородку.

— Это прекрасно, — сказал он.

— Великолепно. Все те новобранцы, которым вы проповедовали в форте Антверт, форте Безон, форте Таннехилл и форте Уилер, сегодня устроили маленькую революцию. Они убили офицеров и дезертировали с баз.

Артемис указал на статью.

— Здесь написано, что это произошло на всех четырех базах одновременно.

— Мы внедрили собственных новобранцев, чтобы синхронизировать всю операцию. Гениальный переворот, не находите? — Она продолжала, не дожидаясь ответа. — Теперь все дезертиры в одном месте, ждут вашего появления.

— Где это?

Она произнесла эти слова благоговейно.

— Кульминация всех наших усилий. Начало новой армии, форт Вадассар.

— Вы имеете в виду то место, которое я все эти месяцы называл этим солдатам-зомби Землей Обетованной? Тот самый Вадассар? Форт?

Рэнди улыбнулась. Лимузин катил по мили за милей шоссе и свернул на серию грунтовых дорог, ведущих вглубь техасской глубинки.

— Я думал, вы выдумали это название. Я не знал, что есть настоящий Вадассар, — сказал Артемис.

Рэнди улыбнулась.

— Конечно нет, дорогой. Его не существовало до сегодняшнего дня. Изначально Вадассар был частной собственностью, построенной на частные средства.

— Чьи?

Рэнди улыбнулась.

— Не задавай так много вопросов, Арт. Так дольше проживешь.

Остаток пути они ехали в тишине.

Форт Вадассар был чудом современной инженерии, сияя под акрами электрического освещения, как звезда в техасской пустоши. Его безупречные здания были великолепно спроектированы с использованием солнечных панелей. Его территории были пышными, с оазисами вокруг глубоких лагун, вырезанных в сухой земле и орошаемых подводными трубами. На берегах вокруг лагун пробивались дикие тропические цветы. В зоне отдыха в лунном свете мерцал олимпийский плавательный бассейн, рядом с рядом идеально ухоженных теннисных кортов и футбольным стадионом.

— Святые угодники, — сказала Саманта. Она потрясла Артемиса, чтобы разбудить. — Вставай, Арти. Посмотри на это.

Глаза Артемиса сонно закатились.

— Чт... мы приехали? — Он заметил теннисные корты и бассейн. — Где мы, черт возьми?

— Вадассар, — с придыханием сказала Рэнди Нунер. — Штаб новой армии Соединенных Штатов Америки.

Машина бесшумно подъехала к небольшому ультрасовременному зданию из стали и зеркального стекла.

— Это гостевые кварталы, где вы остановитесь, — сказала Рэнди.

— На сколько? — настороженно спросил Артемис.

— Ну, давайте посмотрим. — Рэнди загибала пункты повестки дня на пальцах. — Сначала обращение к войскам. Затем завтра мы проводим пресс-конференцию...

— Я думал, вы сказали, что никто не знает о существовании этого места.

— Нет, — сказала она. — Я этого не говорила. Я сказала, что форт Вадассар не существует. На самом деле, его все еще нет. Официально он не будет существовать еще часа четыре или около того.

— Как вы это устраиваете? — нетерпеливо спросила Саманта.

Рэнди щелкнула ее по подбородку.

— Я уже говорила твоему мужу не задавать так много вопросов. Это вредно для твоего лица, милая.

— В смысле, у меня прыщи выскочат?

Рэнди кивнула.

— И шрамы, — сердечно сказала она.

Она повела их к дому, мимо капрала, назначенного охранять вход. Солдат тупо смотрел прямо перед собой, скандируя «Слава Артемису», когда они проходили мимо.

— Эй, мне кажется, мне не нравятся ваши угрозы, — сказал Артемис Рэнди Нунер.

— Слава Артемису, — сказал охранник.

— Мне все равно, нравятся они тебе или нет, — сказала Рэнди.

— Слава Артемису, — сказал охранник.

— Ой, да заткнешься ты?

— Слава Артемису, — сказал охранник.

— Сдохни, капрал, — взъярился Артемис.

Мгновенно солдат обхватил руками собственное горло и сжал его так, что цвет его лица сменился с белого на красный, затем на фиолетовый и синий. Когда его глаза вылезли из орбит, а язык темно вывалился изо рта, солдат рухнул перед Артемисом.

Саманта закричала.

— Какого черта он это сделал? — спросил Артемис.

— Ты же велел ему сдохнуть, не так ли?

— Сначала я попросил его заткнуться.

— Но ты приказал ему сдохнуть. Эти люди реагируют только на прямые приказы, — объяснила Рэнди.

Артемис тихо присвистнул.

— Потому что они любят меня, — сказал он.

— Не совсем тебя. Лехаммет, приведи мне еще одного пехотинца.

Смуглый лейтенант побрел прочь без ответа. Через несколько минут он вернулся с рядовым в форме.

Артемис посмотрел на часы.

— Почти четыре утра, — сказал он. — Разве эти люди не должны спать?

— Они спят, когда мы им велем. — Рэнди повернулась к молодому солдату. — Рядовой, ешь землю.

Солдат упал на колени и начал запихивать пригоршни земли себе в рот.

— Давай, прикажи ему что-нибудь.

Саманта хихикнула.

— Мне правда можно?

Рэнди кивнула.

— Ладно, — сказала Саманта, пожав плечами. — Спускай штаны.

Рядовой подчинился.

— Иисусе Христе, — сказал Артемис. — Что вы с ними сделали?

— Вы с Самантой помогли, — весело сказала Рэнди. — Вы заставили их отбросить собственные личности ради блага идеи. Все великие ораторы обладают такой силой. А поскольку речи писала я, их идеалом был мой идеал — Вадассар. Конечно, коктейли «Каменный пони» от Саманты помогли привести умы мужчин в восприимчивое состояние.

— Это были пустяки, — скромно сказала Саманта. — Просто яблочный сок с примесью фенциклидина и немного кислоты. Я мешала такое для вечеринок еще в средней школе. Один глоток, и твои мозги превращаются в яичницу-болтунью. Реальный кайф.

— Людям это нравилось, дорогой, — сказала Рэнди. — После того, как вы проводили свои причастия, мужчины становились настолько внушаемыми, что все, что вам нужно было сделать, чтобы склонить их к насилию, это привести жертву и спустить их с цепи. На этой стадии они были как стая бешеных собак.

— Почему вы выбрали капелланов в качестве жертв?

Рэнди рассмеялась.

— Потому что это единственные, кто пришел бы один и без оружия, идиот. Мы не хотели, чтобы мужчины потерпели неудачу при своем первом убийстве. Если бы это случилось, у них, возможно, никогда не хватило бы уверенности, чтобы истребить офицеров на своих базах сегодня и приехать сюда.

Она повернулась к солдату с пустым лицом, стоящему по стойке смирно в одних трусах.

— Возвращайся в казарму, рядовой, — сказала Рэнди. Рядовой вразвалку побрел обратно, откуда пришел, его штаны болтались вокруг лодыжек.

— Он даже штаны не подтянул, — заметил Артемис.

— Это потому, что мы ему не велели.

— Вы хотите сказать, что эти солдаты делают только то, что им велят... и делают это те, кто им велит?

Лейтенант с маслянистым видом ухмыльнулся.

— Это верно, Артемис Твилл. Теперь не только ты ими командуешь. Вы нам больше не нужны.

— Достаточно, лейтенант, — рявкнула Рэнди. Офицер презрительно хихикнул над ее приказом, но промолчал.

— К сожалению, процесс еще не завершен, — объяснила Рэнди. — Наркотики и первое убийство ввергли людей в состояние полного замешательства. Но на всех четырех тестовых базах эта стадия быстро закончилась, за пару дней. Затем мужчины превратились в автоматонов, как тот рядовой, что только что был здесь. В данный момент они будут принимать приказы от кого угодно.

— Полагаю, это может быть опасно, — сказал Артемис. — В бою все, что нужно было бы сделать врагу, это приказать им остановиться.

— Именно. Но сейчас мы тренируем их реагировать только на нас. Через несколько дней они будут идеальны.

— Кто такие «мы»? — спросил Артемис.

— Неважно. Идите внутрь и готовьтесь. Вы обращаетесь к войскам через десять минут. У меня здесь ваша речь, так что просто оденьтесь.

Она втолкнула пару в дверь, закрыв ее за ними, и пнула труп капрала, который задушил себя по приказу Артемиса.

— Уберите эту тушу отсюда, — сказала она лейтенанту.

— Я не один из ваших зомби, — презрительно сказал лейтенант. — Я из истинной армии Вадассара и принимаю приказы только от генерала Элалхассейна.

— А генерал Элалхассейн принимает приказы от меня, — холодно сказала она. — А теперь тащите это тело в те кусты, если хотите увидеть еще один рассвет.

Неохотно лейтенант подчинился. Скрыв останки капрала, он вытопал из кустов.

— Сделано, — угрюмо сказал он.

— Покажите мне, куда вы его дели, — настояла Рэнди.

Со вздохом отвращения лейтенант Лехаммет отвел ее к месту, указав на мертвого солдата учтивым поклоном.

— Вы удовлетворены? — спросил он.

— Не совсем. — Она полезла в сумочку, достала «Смит и Вессон» 38-го калибра и выстрелила дважды прямо в мозг лейтенанта. Когда его тело безжизненно повалилось на труп капрала, Рэнди Нунер сказала: — Теперь удовлетворена.

Огромный стадион, построенный для размещения ста тысяч человек, был заполнен лишь частично нынешним населением форта Вадассар, но присутствующие новобранцы оказали Артемису полную меру божественного уважения. Шесть тысяч новобранцев приветствовали его салютом, когда он, спотыкаясь, вышел на трибуну, а затем упали на колени в святом поклонении.

— Слава Артемису, — пророкотали они.

Артемис прикрыл микрофон рукой и повернулся к Рэнди и Саманте, стоявшим позади него.

— Я привык играть при полном зале, — сказал он.

Рэнди вздохнула.

— Завтра он будет полным, и каждый день после этого. Просто читай речь, хорошо?

Он прочистил горло и развернул речь, которую написала для него Рэнди Нунер.

— Артемис чрезвычайно доволен своим приемом в форте Вадассар, авангардом новой армии, — начал он.

Новобранцы закричали от восторга.

Артемис прищурился. Ему пришла в голову мысль, что скоро ему потребуются очки для чтения. И ему действительно следовало просмотреть речь перед ее произнесением. В конце концов, Бог не запинается в своих посланиях пастве.

— Я пришел благословить ваше великое начинание, — быстро прочитал он, пытаясь звучать спонтанно, — ибо... — Он запнулся, читая про себя следующие слова. Одинокий голос в толпе заполнил короткую паузу криком: «Слава Артемису».

— ...Ибо я пробуду среди вас недолго? — спросил он Рэнди Нунер, забыв прикрыть микрофон. Из стадиона поднялся рев возмущенного недоверия. — Что это за бред?

— Давай, читай, — прошептала Рэнди, толкая его обратно к трибуне.

— Моя смертная жизнь близится к концу? — продолжил он, все еще подвергая сомнению содержание своей странной речи.

Крики «Нет!» и «О божество!» раздались над гулом войск.

— Даже пока я стою перед вами, правительственный... что?... заговор приведен в действие, чтобы остановить мои слова навсегда... Да ладно тебе, Нунер, — сказал он, в отвращении шлепнув рукой по кафедре, но его слова были заглушены нарастающей истерией поклонников, которым только что сообщили, что они теряют своего мессию.

— Постойте, — заорал Артемис, размахивая руками, пытаясь успокоить толпу. — Большая ошибка. Всем сохранять спокойствие.

Но даже когда он говорил, рука с длинными ногтями, держащая шприц, быстро двинулась к позвоночнику Артемиса, и через мгновение он лежал кучей на трибуне, в то время как шесть тысяч солдат выли так, словно наступил конец света.


  Глава седьмая

Было 4:50 утра, когда Джей Миллер вошел в просторный вестибюль здания Сената Соединенных Штатов в Вашингтоне, округ Колумбия. Его сердце колотилось с удвоенной силой, как и с тех пор, как час назад раздался телефонный звонок с просьбой о его присутствии на специальном завтраке.

Два года, проведенные в Вашингтоне, научили его не подвергать сомнению вызовы свыше. Если сенатор Осгуд Нунер желал позавтракать в 5:00 утра с помощником главного клерка архива, то, черт возьми, Джей Миллер и не думал отказываться от приглашения. Он почувствовал легкий прилив власти, когда предъявил свое удостоверение охраннику у входа, зная, что имя Джея Миллера значилось в списке лиц, которым разрешен проход в этот час.

— Да, сэр, — сказал охранник, протягивая Миллеру специальный пропуск.

Сэр. В свои двадцать шесть его ни разу в жизни не называли «сэром». Он петлял по священным лабиринтам коридоров, с гордостью показывая свой специальный пропуск, пока не добрался до кабинета сенатора Осгуда Нунера. У дверей стоял шестифутовый морпех, который проверил его пропуск и проводил во внутреннее святилище сенатора, прежде чем вернуться на свой пост.

Сенатор сидел за столом и писал. Джей Миллер несколько секунд простоял в дверях, боясь войти. Наконец, он прочистил горло, давая о себе знать.

Сенатор поднял глаза.
— А, входите, — широко улыбаясь, сказал сенатор Нунер.

Миллер сделал пару нерешительных шагов вперед, пока сенатор встал и бодро направился к нему.
— Рад, что смог прийти, сынок. Голоден?

Миллер сглотнул.
— Нет, сэр. То есть, да, сэр.

— Не нужно нервничать, сынок, — сказал сенатор, похлопывая Миллера по спине. — Мы все просто обычные люди, живущие вместе в этом сумасшедшем мире, к лучшему это или к худшему, верно? Вот, присаживайся.

Миллер попытался улыбнуться, садясь за маленький столик, накрытый на двоих, с сияющими серебряными блюдами на подогреве и единственной красной розой.

— Надеюсь, для вас не слишком рано, э-э...
— Миллер, сэр. Джошуа Миллер. Друзья зовут меня Джей.

Сенатор положил порцию яичницы-болтуньи на тарелку Миллера.
— Значит, Джей, — сказал он. — Я бы хотел, чтобы вы считали меня своим другом. Зовите меня Оззи.
— Да, сэр, Оззи, сэр, — сказал Миллер, поперхнувшись первым куском.

Сенатор откинулся на спинку стула и подождал, пока приступ кашля у его гостя утихнет, прежде чем заговорить снова.
— Итак, Джей, вы, наверное, гадаете, зачем я вас сюда пригласил. Давайте, ешьте.

Миллер подчинился, запихивая еще яиц в свой все еще плюющийся рот.

— Дело в том, Джей, я хочу попросить вас об одолжении.
— Меня?

Крошка от яичницы вылетела из губ Миллера и попала сенатору прямо в глаз. Молодой человек тут же вскочил, опрокинув стакан с апельсиновым соком и заставив стол опасно задрожать.

— Сядьте, черт возьми, — прорычал сенатор, схватившись за края стола, чтобы удержать его. Салфеткой он убрал досадную крошку, затем швырнул салфетку на стол с громким шлепком. — Тупой кретин, — пробормотал он, прежде чем придать своему лицу маску радушия. — То есть, все в порядке, Джей?

Миллер кивнул. Его зубы стучали.

— То, что я вызвал вас обсудить, это вопрос исключительной национальной важности, Джей, поэтому я хотел бы получить ваше слово, что все, что между нами произойдет, не выйдет за пределы этой комнаты.
— О, вы имеете мое абсолютное слово в этом, Оззи, сэр.
— Хорошо. Перейду прямо к делу, Джей. Речь об армейских записях.

Ладони Джея Миллера начали потеть. Он отвечал за подшивку армейских документов в Пентагоне.
— Что-то не так, сэр?
— Оззи, — поправил его сенатор с улыбкой. — Да. Определенно что-то не так. — Он по-отцовски сжал дрожащую руку Джея. — Не волнуйся, сынок. Это не твоя вина. Волокита в Пентагоне... ну, ты сам знаешь, как это бывает.

Сенатор усмехнулся и обменялся с Миллером улыбкой «свой-своему».
— Суть в том, что в Техасе есть целая армейская база, которая работает с 1979 года, и на нее нет никаких записей. Ни записей об оплате строительства, ни файлов об операционных расходах, ни личных дел, ни документации по зарплате, ничего. — Он добродушно рассмеялся. — Ну, разве это не удивительно?

Джей Миллер побледнел.
— Н-но этого не может быть, — заикаясь, сказал он. — Если она работает с 1979 года, то наверняка...
— Никаких записей нет, — медленно произнес сенатор Нунер, четко выговаривая каждое слово, чтобы сидящий напротив идиот точно понял.
— Нет, сэр. Никаких записей нет, — согласился Джей Миллер.

— Ты умный парень, сынок. Я думаю, кто-то такой сообразительный, как ты, — настоящая ценность для нашей страны. Я считаю, что человек с твоими мозгами должен иметь работу получше, чем помощник главного клерка архива. Ты не находишь, Джей?
— Я... я не знаю, сэр.
— Зови меня Оззи.
— Думаю, я бы хотел другую работу, сэр... Оззи. Я как-то никогда об этом не думал.
— Работу, скажем, министра финансов?
— Абба... аббаба, — выдавил Джей Миллер.
— Я влиятельный человек, сынок. Я мог бы это устроить.
— Аббаба... баба...
— Превосходно. Я запущу механизм сегодня же. Конечно, перед уходом тебе придется привести в порядок армейские архивы. Создать новые досье на форт Вадассар — это новая база — перевести личные дела, всякие такие детали.
— Конечно, — сказал Миллер, его лицо покраснело от предвкушения. — Как только я получу добро, думаю, я смогу привести все в порядок за шесть недель, Оззи.
— Добро у тебя есть, прямо сейчас. И у тебя есть один час.
— Один час? Но у меня даже нет информации для подшивки.

Нунер величественно улыбнулся.
— Об этой детали я уже позаботился, сынок. Меня не зря называют Народным сенатором. — Он протянул Миллеру стопку официальных бланков и длинный список имен. — Просто положи их в банк файлов Вадассара и переведи личные дела солдат из списка из того лагеря, где они находятся... по ошибке... в файлы Вадассара. Ясно?

Молодой человек неуверенно взял бумаги.
— Наверное. Но один час...
— Министр финансов, — сказал Нунер.
— Значит, один час, Оззи.
— Хорошо. Возвращайся, когда закончишь.

Нунер встал, чтобы пожать руку молодому человеку, и подождал, пока дверь за Джеем Миллером закроется, прежде чем снять телефонную трубку. Он набрал номер «Вашингтон пост».

— Это сенатор Осгуд Нунер, — сказал он. — Я только что получил шокирующие новости из чрезвычайно надежного источника о вчерашней резне на армейских базах. Говорят, что ответственность за это несет сам Пентагон. Руководство одной из баз, форта Вадассар, знает всю правду и настолько возмущено моральными последствиями этого, что решило сообщить об этом прессе на открытой конференции сегодня в двенадцать часов дня.

Он повторил это сообщение, вместе с указаниями, как проехать к форту Вадассар, в «Нью-Йорк таймс», «Нью-Йорк дейли ньюс», «Чикаго трибюн», «Лос-Анджелес таймс», «Даллас геральд», на каналы Эй-би-си, Си-би-эс и Эн-би-си. Это заняло у него чуть меньше часа. Затем он закурил сигару и стал ждать возвращения Джея Миллера, человека, который думал, что помощник клерка архива может стать министром финансов, просто переложив несколько папок.

Молодой человек вернулся ровно вовремя, его улыбка говорила о том, что он справился с работой.

— Отличная работа, сынок, — сказал Нунер, открывая ящик стола, где хранил некоторые личные вещи. — Кто-нибудь в архивах Пентагона пытался тебя остановить?
— О, нет, Оззи, — сказал молодой человек. — В этот час там вообще никого не было, а все охранники знают, что я веду эти архивы. — Он покраснел от гордости. — Я th;tноценю эту возможность, сэр. Я никогда не думал, что получу шанс поработать с сенатором Осгудом Нунером.

— Я всегда рад протянуть руку помощи такому умному парню, как ты, сынок, — сказал сенатор, натягивая носовой платок на ствол нового, незаряженного автоматического пистолета 45-го калибра из ящика стола, и бросил его в сторону молодого человека. Прежде чем Миллер успел понять, что это за летящий предмет, он протянул руку и поймал его. И в тот самый момент, когда Миллер начал оставлять свои отпечатки пальцев на пустом оружии, сенатор Осгуд Нунер сунул носовой платок в карман пиджака и закричал: — Помогите! Здесь убийца!

Через несколько секунд морпех, стоявший на посту у дверей Нунера, был уже в кабинете с обнаженным оружием.

— Стреляй! — заорал Нунер.

Джей Миллер растерянно перевел взгляд с пистолета в своей руке на сенатора, который всего час назад пообещал ему министерский портфель. И он понял, в то бесконечно малое мгновение между моментом, когда пистолет охранника выстрелил, и жгучей, обжигающей болью в спине, уничтожившей каждую работающую часть его организма, что сенатор Осгуд «Оззи» Нунер сказал правду.

Убийца действительно присутствовал.


 Глава восьмая

Ремо перепрыгнул через проволочный забор, окружающий форт Боргойн, затем подождал, пока Чиун разорвет звенья и шагнет в пролом. Они прошли в центр лагеря и незаметно затесались в группу новобранцев, высадившихся из прибывшего автобуса на плацу.

Ремо помнил перепуганных новобранцев своих первых армейских дней, но это была совершенно другая компания, явно привыкшая стоять в очередях, по-видимому, в тюремных столовых, и бесцельно слоняться вокруг, предположительно, участвуя в федеральных программах занятости.

— Это твоя армия? — спросил Чиун.
— Вроде бы да.
— Боже, спаси Республику, — сказал Чиун. — Где маршировка? Где знамена? Литавры?
— Это американская армия, — сказал Ремо. — Большинству этих парней придется переписаться на второй срок, чтобы успеть научиться отличать левую ногу от правой.

Он вместе с Чиуном посмотрел на несущегося к ним сержанта, чье лицо намекало на то, что его отцом был бультерьер.

— Я сержант Хейс, и это армия Соединенных Штатов, — прогремел сержант. — Вы пришли сюда работать, и вы будете работать. Во всех ваших предписаниях указан форт Боргойн?

Лишь несколько голосов пискнули в ответ: «Да». Остальным призывникам, казалось, было все равно, что написано в их предписаниях, лишь бы это не был Синг-Синг.

— Да что? — заорал сержант во всю глотку, хотя стоял не более чем в двух футах от неровного строя новобранцев.
— Так точно, сэр, — хором ответили несколько человек.
— Что?
— Так точно, сэр, — прогремели они.
— Еще раз.
— Так точно, сэр.

Чиун ритмично хлопал в ладоши и радостно улыбался.
— Так точно, сэр, — пищал он, маршируя в своем собственном маленьком кругу. — Так точно, сэр! Вот это настоящая армия. Так точно, сэр.

Он взволнованно повернулся к Ремо.
— Ты был прав, — сказал он, его длинные одежды развевались, пока он топал в одиночном строю. — Раз-два, — выкрикивал Чиун. — Хап, тап, Винг Хо.
— Винг Хо?
— Это продвинутое строевое упражнение, использовавшееся в Третьей китайской династии. Сейчас о нем никто не говорит, но китайцы никогда не умели драться так же хорошо, как поле бабочек. Тем не менее, их маршировка была непревзойденной. Кво Хун Винг Хо.

Сержант заметил, что его новая группа призывников пялится на пожилого азиата, который маршировал и распевал странные слова.

— Вольно, — скомандовал он. Чиун продолжал маршировать. — Я сказал, прекрати это, дед, — взревел сержант.
— На твоем месте я бы не называл его дедом, — посоветовал Ремо.
— А тебя кто спрашивал?

Ремо пожал плечами.
— Просто пытаюсь помочь. Если тебе плевать на свои руки и ноги, тогда валяй. — Он посторонился, давая сержанту подойти к Чиуну.

— Я тобой позже займусь, щенок, — сказал сержант, уперев руки в бока. — Какого черта ты здесь делаешь? — потребовал он ответа от Чиуна.
— Разве это не учебный лагерь?
— Именно так, старик.
— Очень хорошо. Ремо здесь, чтобы вступить в вашу армию, а я его тренер.
— У нас тут нет места для нянек, папа-сан.

Сержант сделал еще один шаг вперед, так что его мясистая голова нависла на целых два фута над Чиуном, отбрасывая зловещую тень.

— Отойди, пожиратель коров, — предупредил Чиун. — Ты загораживаешь мне обзор.
— Загоражива... слушай, мистер, — начал сержант, тыча коротким пальцем в плечо старика.
— Не стоило этого делать, — сказал Ремо, когда сержант взвился по спирали в небо и застрял в ветвях тополя.

— Ты это видел? — спросил один из новобранцев.
— Не-а. Наверное, это от жары.

Ремо направил группу к другому офицеру.
— Нам нужна форма и снаряжение, майор, — сказал он.

Майор выглядел удивленным.
— Что случилось с вашим инструктором? — спросил он.

Ремо оглянулся на дерево, где сержант Хейс только начал подавать слабые признаки жизни.
— Не знаю, — сказал Ремо. — Наверное, завис.
— Ну, снаряжение вон в том здании. Я пришлю сержанта, он встретит вас и отведет в казарму. А пока вы здесь главный. — Он похлопал Ремо по спине. — Из тебя выйдет отличный солдат, — сказал он и ушел.

— Ты! — возмущенно фыркнул Чиун. — Как он мог сказать, что из тебя выйдет отличный солдат? Разве ты знал боевой марш Третьей династии? Разве ты вступил в смертельную схватку с поросенком на дереве?
— Нет, Маленький Отец, — сказал Ремо, ведя группу к складу.
— Твоя армия расистская и неблагодарная. Никогда я не буду учить эти никчемные создания строю Винг Хо.
— Так им и надо, — сказал Ремо.

Другой сержант встретил их у склада и проводил мужчин в казарму, где научил их заправлять койки. Казалось, он верил, что армия воюет своими кроватями, и что тугие койки создают хорошие армии.

— Так, я хочу, чтобы эти углы были тугими, слышите? — протянул сержант, аккуратно заправляя последний угол одеяла. — Тугими, и я имею в виду настолько тугими, чтобы четвертак отскакивал. — Он тянул слова. Достав из кармана монету, он продемонстрировал. Четвертак подпрыгнул добрых три дюйма вверх, ударившись об одеяло. — Теперь твоя очередь, — сказал он Ремо. Одной рукой он сдернул простыни и одеяло с койки, так что они лежали смятой кучей.

— Ах, очень интересно, — сказал Чиун. — В вашей армии вы заправляете кровать, потом расправляете ее. Потом снова заправляете. Очень в духе дзен. Также теперь я вижу, что ты делаешь, чтобы считаться отличным солдатом, Ремо. Я знал, что ты, должно быть, исключительно талантлив в какой-то области, раз ты не маршируешь и не вступаешь в бой. Теперь я вижу, что твое достойное занятие — это заправка кроватей. Весьма уместно, Ремо.
— Отстань, — сказал Ремо.
— Что ты сказал? — прорычал сержант.
— Ничего. И я тебя слышу, так что не ори. — Он начал разглаживать постельное белье на койке.
— Ах ты, умник, да?

Ремо вздохнул. Сценарий все больше и больше напоминал первые дни его двухлетней службы в армии. Может быть, сержанты никогда не меняются. Ему пришло в голову, что потребуется много самообладания, чтобы продержаться хотя бы один день в учебке.

— Заправь этот угол, собачья морда, — потребовал сержант.
— Собачья морда? — просиял Чиун при этом слове. — Какое точное описание. — Он захихикал, повторяя слово «собачья морда» снова и снова, словно это было самое уморительное, что он слышал за весь день. — Собачья морда Ремо. Ха. Собачья морда. Хе-хе.
— А если мне понадобится твоя дерзость, старик, я попрошу.

Веселье Чиуна исчезло.

— Просто подыграй, Чиун, — сказал Ремо. — Если мы хотим что-то выяснить, мы не можем перебить здесь всех.
— Что ты там бормочешь, умник?
— Ничего.
— Ничего, сэр, — поправил сержант.
— Не соблюдайте формальности, серж, — сказал Ремо.

Сержант уставился на Ремо взглядом, холодным, как соски пятидесятилетней военнослужащей женского пола.
— Что-то мне подсказывает, что ты не подойдешь, мистер, — угрожающе сказал он. Затем его лицо расплылось в злобной ухмылке. — Но я справедливый человек. Скажу тебе, что я сделаю. Если ты правильно заправишь эту койку, мы начнем с чистого листа. Но если четвертак не отскочит от кровати на фут, ты и старый япошка отправитесь в карцер.

Он рассмеялся. Он видел слишком много казарменных пари, чтобы не знать, что четвертак не отскочит больше чем на пять дюймов.

— Япошка? — ахнул Чиун. — Нет, это уже слишком. Называть тебя собачьей мордой — это одно, но называть Мастера Синанджу японцем...
— Тсс. Просто подыграй.
— Подыграй, говорит он. Всегда подыгрывай. Неважно, что слава Синанджу запятнана. Неважно, что мое усталое существо окружено позором.
— Вот четвертак, — сказал сержант с жестокой улыбкой. — И если он не отскочит от этой койки на двенадцать дюймов, ты идешь в карцер. Понял?
— Ага, — сказал Ремо.

Он взял четвертак и бросил его на кровать, где монета оставила небольшую вмятину, прежде чем со свистом взлететь вверх и впиться в потолок. Глаза каждого мужчины в казарме были прикованы к металлическому диску.

— Как ты это сделал? — спросил сержант.
— Наверное, просто повезло. Похоже, карцеру придется подождать.

Лицо сержанта покраснело.
— Как бы не так, чертов янки-мошенник, — сказал он. Он потянулся, чтобы схватить Ремо за руку.
— Просто подыграй, — мудро сказал Чиун.

Но рефлексы Ремо были натренированы автоматически реагировать на нападение, и для нервной системы Ремо потная хватка сержанта квалифицировалась как нападение. Прежде чем короткие пальцы сомкнулись вокруг запястья Ремо, они онемели, и сержант схватился за свое предплечье там, где большой палец Ремо оставил синяк.

Тут один из новобранцев хлопнул Ремо по плечу и сказал:
— Молодец, брат. Давно пора было врезать этому ублюдку.

И Ремо понял, что совершил ошибку.

— Где тут карцер? — спросил он у сержанта, который корчился от боли рядом с койкой Ремо. — Я пойду сдамся.
— А? — спросил новобранец. — Зачем ты это делаешь? Ты только что показал этому уроду, кто тут заправляет.
— Тут заправляет Америка, — сказал Ремо. — А когда вступаешь в армию, делаешь все по-армейски. Я был неправ и понесу наказание. Пошли, Чиун.
— Трус, — крикнул новобранец в спину Ремо.

Ремо выбросил руку к носу новобранца, схватил его и сжал. Новобранец тут же передумал.

— Вон там, — запел он, гнусавя и притопывая ногой.
— Так-то лучше.

Ремо молча повел Чиуна к небольшому зданию из гофрированного металла на краю лагеря. Он сказал охраннику, что ему велели явиться в карцер. Охранник пожал плечами и махнул ему внутрь.

Чиун сморщил нос от запаха потных заключенных, выстроившихся вдоль стен.
— Спрашивается, зачем ты вызвался добровольно упрятать нас в эту яму? — спросил он.
— Мы подавали плохой пример, Чиун. Никому не нравится учебка, но если каждый новобранец будет просто мочить того, кто должен сделать из него солдата, у нас не будет армии. У нас будет то, что случилось в форте Уилер.
— Понимаю. И, заключив себя в тюрьму, мы сделаем из остальных лучших солдат.
— Вроде того.

Он повернулся к одному из солдат в карцере.
— Скажи, ты что-нибудь знаешь о какой-нибудь религиозной группе, которая тут ошивается?
— Чего надо, придурок? — прорычал солдат. — Я ничего не знаю ни о каком религиозном дерьме, так что закрой свою пасть. Если только у тебя нет курева.
— С другой стороны, мы могли бы вырваться из этой вонючей дыры в любой момент, — сказал Ремо Чиуну.
— Это обнадеживает, — сказал Чиун и отправил солдата сквозь стену, через забор и глубоко в лес за ним.

Чиун поторопил остальных заключенных по тому же маршруту, пока они с Ремо не остались в камере одни.
— Этой комнате остро не хватало надлежащей вентиляции, — сказал Чиун, устраиваясь в позе лотоса у дыры, которая простиралась в длину и ширину всей дальней стены. — Скажи мне, когда будешь готов уходить.

Ремо прислонился к металлической стене камеры.
— Слушай, Чиун, — сказал он, — ты заметил что-нибудь странное в этом месте?
— Ничего. Оно наполнено противными белыми мужчинами, которые с пугающей точностью соответствуют своему наследию. Совершенно обычное сообщество твоего народа.

Ремо минуту молчал, нахмурив брови. Наконец он сказал:
— Он еще не приходил сюда.
— Кто? Выражайся яснее, Ремо, хотя бы на своем родном языке.
— Странствующий проповедник. Рэнди Нунер упоминала его, и на том месте, где была его палатка, была кровь. Парень, которого ты только что выкинул отсюда, ничего не знал ни о каких религиозных фанатиках, и никто на этой базе не похож на зомби. Это обычный армейский лагерь. Его не коснулось то безумие, которое мы видели в Уилере.
— Проповедники? Палатки? Зомби?
— Мы не там, Чиун. Нам нужен проповедник. Именно проповедник. Мы должны его найти.
— Я вполне уверен, что его нет в этой тюрьме, — сказал Чиун. — Если ты чувствуешь, что достаточно надежно заключил нас обоих на службу твоей стране, возможно, нам следует поискать его в другом месте.

Как раз в этот момент дверь открылась, и вошли четыре офицера с четким топотом ног. Они выстроились в две шеренги, пропуская человека в сером костюме-тройке и с выражением лимонной праведности на лице.

— Вот этот человек, — сказал Гарольд У. Смит, указывая на Ремо.
— О великий император, — сказал Чиун, отвешивая Смиту легкий поклон. — Ты услышал о нашем бедствии и пришел спасти нас. — Он наклонился близко к Ремо и прошептал: — Не говори императору Смиту, что мы могли сбежать. Это умалило бы доброту его жеста.
— Откуда ты знал, что мы здесь? — спросил Ремо.
— Я шел по вашему следу, — бесстрастно сказал Смит. Из кармана он достал пару наручников. — Просто подыграй, — сказал он тихим голосом, защелкивая наручники на запястьях Ремо.
— Хотел бы я, чтобы ты выразился иначе, — сказал Ремо.
— Они думают, что ты сбежавший пациент из Фолкрофта, а Чиун — твой надзиратель. — Он прочистил горло. — Ах, другие заключенные, похоже, сбежали, полковник, — сказал Смит, кивая на дыру в дальней стене.
— Понимаю, доктор Смит. — Полковник жестом велел охраннику проверить. — Это работа вашего человека?
— Фолкрофт оплатит весь ущерб, полковник, — сказал Смит. — А пока мне лучше забрать его обратно. Спасибо за всю вашу помощь.
— Спасибо, доктор. Этот человек представлял бы здесь серьезную опасность. Вы не стали тратить время зря, выследив его.

Полковник кивнул Смиту, затем Чиуну.
— И ваше мужество в попытках удержать этого сумасшедшего под контролем заслуживает похвалы.
— Это трудно, но я делаю то, что должен, — сказал Чиун, его гордость была оттенена страданием.

Он толкнул Ремо локтем в ребра.
— Сопротивляйся, — прошептал он. — Веди себя так, будто пытаешься освободиться от этих металлических браслетов. — Он повысил голос. — Назад, зверь, — закричал он, давая Ремо пощечину. — Расступитесь, — приказал Чиун офицерам. — Я усмирю безумца. Назад, собачья морда.

Он демонстративно замахнулся, чтобы ударить Ремо снова.
— Давай, Ремо, сопротивляйся, — прошептал он.

Неохотно Ремо поднял руки, чтобы закрыть лицо. При этом он разорвал наручники пополам. Он попытался связать цепь вместе, но металл раскрошился на осколки.

— Где ты их взял, Смитти, в Детском мире? — спросил Ремо.

Смит молча проводил его за пределы территории, пока Чиун крутился вокруг них обоих, размахивая руками на Ремо и визжа: «Назад, безумный белый псих!» на потеху прохожим. За воротами Ремо уронил остатки металла от наручников на землю.

— Покорись, дикарь, — закричал Чиун.
— Э-э... спасибо, Чиун, — сказал Смит, — но нам не нужно продолжать этот фарс.

Старый азиат пожал плечами.
— Мастер Синанджу уважает желания своего императора, — сказал он. Он повернулся к Ремо. — Но не забывай свое место, морда. Хе-хе. Морда.
— Буду иметь в виду, — сказал Ремо. — Что ты здесь делаешь, Смитти? Ты не слишком ли рискуешь, приехав за нами?
— Рискую, но у нас нет времени терять. Один из наших агентов в «Нью-Йорк таймс» раздобыл кое-какую информацию, которую тебе лучше расследовать немедленно. — Он рассказал Ремо о пресс-конференции, назначенной на полдень в форте Вадассар. — «Таймс» проверила все по архивам Пентагона. Похоже, Вадассар работает с 1979 года.

Ремо с отвращением посмотрел на него.
— Большое спасибо, Смитти. Ты говорил, что не можешь найти и следа форта Вадассар в своих компьютерах. Ты мог бы избавить меня от всей этой поездки, если бы твоя информация была точной.
— Моя информация всегда точна, — сказал Смит с невозмутимым лицом.
— Вот как. Тогда как ты объяснишь существование армейской базы, которая существует с 1979 года?
— Учитывая надежность информационных терминалов Фолкрофта, возможно только одно объяснение. Вадассара не существует.
— А как же архивы Пентагона?
— Должно быть, они ошибаются.

Ремо посмотрел на Смита искоса.
— Но, Смитти, — сказал он, пытаясь звучать разумно, — армию проводит конференцию. Они должны знать, существует их форт или нет.

Спокойствие Смита осталось непоколебимым.
— Мне все равно, даже если пресс-конференцию проводит человек на луне, Ремо. Форт Вадассар — это не база армии Соединенных Штатов. А теперь иди и выясни, что это такое.


 Глава девятая

Артемис Твилл проснулся от вкуса горького черного кофе, обжигающего миндалины.
— Подъем, Арти, — сказала Рэнди Нунер. — До выхода два часа.
Твилл попытался стряхнуть с себя наркотический ступор.
— Моя спина, — пробормотал он, касаясь больного места, куда вошла игла. — Что ты со мной сделала?
— Всего лишь легкое седативное. Сработало чудесно. Войска думают, что правительство хочет тебя убить. Увидев тебя живым, они получат настоящий заряд бодрости.
— Саманта, — простонал он.
— Я прямо здесь, милый, — отозвалась Саманта с пола, где пересчитывала пачку зеленых купюр. Она облизнула губы в предвкушении. — Боже, Артемис, твой обморок принес почти пятьдесят тысяч долларов. А мы даже не проводили службу. Может, сделаем это постоянной частью программы?
— Нет, — сказал Артемис, чувствуя, как в черепе пульсирует головная боль.
Рэнди Нунер улыбнулась.
— Нет, — повторила она. — Это только для особых случаев. Например, когда Артемису не хочется читать речи так, как они написаны. Ты ведь больше не совершишь этой ошибки, Артемис? — Ее глаза похолодели, а голос стал все тише и мягче. — Потому что если совершишь, следующий укол будет не транквилизатором. И кофе тебя не разбудит. Понимаешь?

Сам воздух в комнате, казалось, заледенел от ее слов. На протяжении бесконечного мгновения три фигуры оставались неподвижными: Твилл, лежащий на кровати с лицом, застывшим от страха; Рэнди Нунер, возвышающаяся над ним, чей ледяной взгляд излучал истинность ее слов; и Саманта, сидящая совершенно неподвижно на ковре, пока деньги просачивались сквозь ее пальцы, словно песок.
Первой заговорила Саманта.
— Эй, ребята, как насчет того, чтобы я сварила свежий кофейник? — бодро предложила она.
— Времени нет, — сказала Рэнди Нунер. Она достала из пиджака лист бумаги. — Вот твоя речь, мистер Бог. Читай ее в точности так, как написано. — Она медленно подошла к двери, открыла ее и обернулась к Артемису. — Иначе будь готов встретиться со своим сотворцом. — Она рассмеялась без всякого веселья и исчезла.

Стадион в форте Вадассар гудел от приготовлений журналистов, съемочных групп и звукооператоров, среди которых сновали команды агентов ФБР, ЦРУ и армейской разведки, посланных для наблюдения за пресс-конференцией. Вокруг сенатора Осгуда Нунера, прибывшего несколькими минутами ранее на вертолете, собралась группа репортеров. Ремо заметил его и присоединился к толпе.
— Как вы вовлечены во все это, сенатор? — спросил молодой человек с микрофоном, старательно поворачиваясь к телекамерам своей самой фотогеничной стороной.
— Сынок, в это вовлечен каждый американец, заинтересованный в раскрытии чудовищных событий, приведших к правительственным зверствам в фортах Антверт, Безон, Таннехилл и Уилер. Вот почему вы, ребята из прессы, так важны для нашей страны. Без вас правда могла бы никогда не открыться, а виновники этих кровавых бань остались бы безнаказанными.
— Сенатор, откуда вы знаете, что правительство приказало убивать?
Нунер принял задумчивый вид, старательно позируя перед каждой из телекамер.
— Сограждане, — сказал он, — все, что мне известно, это то, что четыре базы армии США были атакованы одновременно и без всякого повода. Каждая из этих баз расположена в удаленной местности. Нет никаких следов вторжения иностранных держав или внутренних элементов, не было воздушных бомбардировок. Таковы факты. Остальное предоставляю вам.
— Дамы и господа, — сказал молодой репортер, вышагивая перед Нунером, чтобы позволить сделать свой крупный план, — сенатор указал, что все факты говорят о прямом участии Пентагона в загадочных массовых убийствах на четырех армейских базах, подвергшихся нападению вчера, в результате чего погибли тысячи людей. Если теория сенатора верна, «Бойня в Пентагоне», как инсайдеры называют вчерашние события, может оказаться самым масштабным и причудливым зверством, когда-либо совершенным Соединенными Штатами за их долгую историю угнетения и убийств. Подробности сегодня вечером в специальном часовом выпуске «Вверх по Америкам».
— Эй, — раздался голос из толпы.
Сенатор с неприязнью посмотрел вниз на худого мужчину в черной футболке и брюках чинос. На этого человека не была направлена ни одна телекамера, поэтому сенатор попытался отмахнуться от него, но парень в футболке оказался настойчивым.
— Я слышал, что на этих базах были убиты в основном офицеры. Что случилось с остальными солдатами? — спросил Ремо.
Толпа зашушукалась, пока сенатор набирал в грудь воздуха. *Кто этот ничтожество*, подумал он, *и откуда он знает о пропавших новобранцах?* Только армейская команда по зачистке знала точное число погибших и их звания, да и армии после сегодняшнего дня все равно никто не поверит.
Пока Нунер формулировал ответ в уме, группа репортеров вокруг него разрослась. Камеры застрекотали. Он выбрал наступательную позицию.
— Я не понимаю, о чем вы говорите. Всем известно, что лагеря были полностью уничтожены. До последнего человека... личности. И если вы какой-то псих, который забрел на эту чрезвычайно важную конференцию, чтобы помешать этим прекрасным мужчинам и женщинам из прессы найти истину в этом ужасном извращении свободы, то вы так же виновны, как и Пентагон, в защите угрозы нашему американскому образу жизни, которую представляет эта подлая организация.
Репортеры зааплодировали. Нунер с облегчением выдохнул. Но он прикажет проследить за молодым человеком с толстыми запястьями.

Женщина-репортер в ярко-розовом платье, обтягивающем ее пышные формы, протиснулась к сенатору.
— Правда ли, что ваша дочь служит одним из офицеров в форте Вадассар?
Уши Ремо навострились. Когда сенатор с гордостью подтвердил это, Ремо увидел Рэнди Нунер в ее капитанской форме у трибуны для выступлений, стоящую между мужчиной в белых одеждах с измученным видом и смуглым усатым генералом, который, казалось, чувствовал бы себя куда уютнее на верблюде, чем в казарме американской армии. Слева от генерала выстроился ряд высокопоставленных офицеров, все с выраженной внешностью и кожей, загоревшей до черноты за целые жизни, проведенные под палящим солнцем.
Ремо подошел ближе, чтобы получше рассмотреть этих людей. Когда он приблизился, лицо Рэнди Нунер застыло, узнав его.
— Привет, — сказал он, поднимаясь по ступеням трибун к подиуму. — Помнишь меня? У нас было свидание, чтобы вместе пойти на молитвенное собрание, но ты сбежала с Али-Бабой и сорока разбойниками.
Генерал пророкотал что-то на странном языке. Другие офицеры отозвались ему.
— Но компрендэ, парни, — сказал Ремо. — Когда я служил в армии, мы говорили по-английски. Но тогда я не был офицером.
— Ремо, пожалуйста. Это высокопоставленные военачальники.
— В чьей армии? Чингисхана?
Генерал прищурил свои ящеричные глаза и кивнул двум своим офицерам. Когда они поднялись, один из них дернул головой в сторону задней части стадиона.
— Прошу прощения, мисс Нунер, — сказал Ремо. — Думаю, эти джентльмены хотят прогуляться.
— Ох. Конечно, — сказала она.
Когда Ремо уходил, зажатый между полковником и майором, сенатор Нунер тихо подошел к своей дочери.
— Я видел этого человека с тобой, милая, — сказал сенатор. — Я хочу, чтобы ты была осторожна. Он совал нос в дела, о которых ему ничего не следует знать. Он может быть опасен.
Рэнди игриво ущипнула отца за щеку.
— Ни о чем не волнуйся, папочка. Он будет опасен совсем недолго. Генерал Элалхассейн послал двоих своих людей, чтобы они позаботились о нем для нас.
— Хорошо. Спасибо, генерал. — Сенатор поклонился маленькому человеку с рептилоидной внешностью, одетому в усыпанный металлом мундир генерала.
— На службе нашей стране, — сказал генерал.
— Ах, да. — Сенатор окинул взглядом бескрайние просторы земли и неба вокруг и глубоко вздохнул. — Нашей стране, — сказал он.

Ремо спустился лишь до нижней ступеньки, ведущей к безлюдной задней стене стадиона, когда два офицера выхватили из-за поясов блестящие ножи и вставили их между зубами с точностью танцовщиц из «Рокетс» Радио-Сити. С не менее безупречным чувством ритма они извлекли длинные изогнутые сабли и начали кружить вокруг Ремо, нанося рубящие удары на ходу.
— Эй, парни, я здесь, — сказал Ремо, уклоняясь от взмахов сабель так быстро, что казалось, будто он едва двигается. — Снова мимо. И все же деретесь вы лучше, чем пахнете.
Удары стали еще яростнее, когда два офицера сошлись ближе. Затем, когда сабли почти встретились, Ремо поймал оба клинка между большими и указательными пальцами и швырнул их высоко в воздух.
Офицеры ахнули, увидев, как смертоносные мечи грациозно взмыли над стеной стадиона, перевернулись и со все возрастающей скоростью устремились вниз, к секции трибун, где была установлена трибуна.
Майор вынул нож изо рта и, прорев что-то дикое и древнезвучащее, с воплем бросился на Ремо, который подождал, пока мужчина не окажется на середине прыжка, прежде чем схватить его за лодыжки. Движение было настолько быстрым, что майор все еще находился в полете с вытянутой рукой и ножом, направленным прямо вперед, пока Ремо размахивал им, как гигантской покрытой шрамами от угрей дубинкой, целясь в другого офицера. Лезвие ножа ударило полковника в нижнюю часть живота. С треском оно вспороло ему брюхо, выпотрошив его среди криков агонии, а внутренности полковника вывалились на землю, словно скользкая красная рыба.
— Разве вам никто не говорил, что с ножами играть нельзя? — отчитал Ремо майора в своих руках, чье лицо превратилось в воплощение ужаса. Одним пальцем Ремо выбил кинжал из руки мужчины, а затем раздавил его череп до состояния использованных чайных пакетиков.

Вернувшись к трибуне, Ремо увидел собравшуюся толпу, которая дивилась двум саблям, все еще дрожащим по обе стороны от ног генерала Элалхассейна. Он рыдал и нараспев читал молитвы, пока другие офицеры тщетно пытались вытащить мечи из дерева трибун.
— Я что-то пропустил? — спросил Ремо.
Генерал бросил на него испуганный взгляд и начал нечленораздельно вопить. Его увели другие офицеры.

Рэнди Нунер сошла с трибуны и схватила Ремо за руку.
— Как ты это сделал? — спросила она неестественно ровным голосом.
— Да бросьте, мэм. Пустяки. Кто твой друг? — Он кивнул в сторону Артемиса, который, казалось, не замечал происходящего, поглощенный тем, что складывал и раскладывал листок бумаги в руках.
Рэнди окликнула его.
— Это Артемис Твилл, наш новый религиозный лидер, — тихо сказала она, плотно сжимая руки, чтобы они не дрожали. Этим она занялась, как только увидела сабли, падающие с неба.
— Что ж, приятно познакомиться, Артемис. Слушай, а ты не тот самый парень, который выступал перед войсками в форте Уилер?
Артемис не ответил и не изменил выражения лица. Потертый листок бумаги в его руках складывался и раскладывался.
Рэнди Нунер посмотрела на Артемиса, затем на Ремо. Снова посмотрела на Артемиса. Ее руки перестали дрожать. Она улыбнулась. Ослепительно. У нее появилась идея.
— Это он, — внезапно повеселев, сказала она. — Я организую тебе встречу с ним у него дома после конференции. Хочешь?
— О, да, очень хочу, — сказал Ремо. — Я бы непременно хотел встретиться с мистером Артемисом и обо всем с ним поговорить.
— Отлично. Артемис? — Она ткнула в инертную фигуру Твилла, пока он складывал и перекладывал свою речь. — Артемис! — закричала Рэнди.
Твилл растерянно поднял глаза.
— Что? Ты что-то сказала?
— Ремо нанесет тебе визит после пресс-конференции. Разве это не мило? Он будет твоим особым другом.
— Угу, — безучастно согласился Артемис, возвращаясь к складыванию своей речи.
— Я сказала, он будет твоим особым другом, тупица. Понял? — Она вонзила ногти ему в руку.
— Особым... — Его лицо залилось краской, когда он с удовольствием вспомнил череду бродяг и одиночек, которых он считал своими особыми друзьями в те дни, пока слава не лишила его единственной забавы в жизни — убийства людей. Он с нежностью вспомнил особых друзей своего прошлого и изобретательные методы, которыми они встретили свой конец. — Конечно, — сказал Артемис, и благодарность переполнила его сердце. — Мой особый друг. Спасибо, Рэнди. Спасибо.


 Глава десятая

Ввиду нездоровья генерала Элалхассейна, на трибуну взошла Рэнди Нунер.
— Дамы и господа представители прессы, — начала она. — Я стою перед вами сейчас, бросая вызов армии, которой служу. Я и другие офицеры форта Вадассар делаем это, чтобы защитить людей под нашим командованием от той же участи, что постигла невинных солдат в фортах Антверт, Безон, Таннехилл и Уилер, чьи жизни были оборваны махинациями правительства Соединенных Штатов под руководством Пентагона.
Чиун беспокойно заерзал на месте, ворча.
— В этой армии даже не маршируют, — пожаловался он. — Ни пения, ни боев, ничего. Только речи. Разговоры и плавательные бассейны. Давай вернемся в другой лагерь, Ремо, в тот, где тебя по праву считают опасным сумасшедшим. То место было куда приятнее.
— Смит хочет, чтобы мы были здесь.
— Болтовня, болтовня, болтовня, — проворчал он. — Куати всегда были слишком болтливы.
— Куати?
— Те мужчины, что сидели здесь с золотыми украшениями на шляпах и своими глупыми саблями. Ножи, всегда ножи у куати. Они боятся использовать руки для чего-либо более утомительного, чем щупать дыни.
— Это высокопоставленные офицеры этой базы, — сказал Ремо.
— Куати, — упрямо настоял Чиун. — Я до сих пор чувствую запах жареного барана в их животах.
Рэнди Нунер сердито посмотрела на них, требуя тишины. Ремо откинулся на спинку стула, внимательно улыбаясь, скрестив руки на груди.
— Первый и главный вопрос, который каждый из вас, несомненно, задает себе, это «почему», — продолжила она. — Почему военное руководство нашей страны желает убивать собственных солдат? Для этого я должна обратить ваше внимание на того, кого горячо любили эти солдаты-мученики, ибо именно из любви к нему жертвы пентагоновской чистки верных были вынуждены отдать свои жизни, а не отречься от своего спасителя.
Она глубоко вздохнула, позволяя лицу принять скорбное выражение.
— Вчера он был ранен агентами Пентагона, которые хотели заставить его замолчать, но вера сильнее смерти, и чудом он сейчас с нами, чтобы пролить свет и даровать понимание всем людям. Дамы и господа, я представляю вам земной сосуд нашей неугасимой веры, нашего любимого Артемиса.
Она сошла с трибуны, и ее место занял странно выглядящий длинноволосый мужчина в белых одеждах. В тот миг, когда он появился, шесть тысяч солдат, расположенных в центре стадиона, упали на колени, низко кланяясь и крича: «Слава Артемису!», «Чудо!» и «Артемис живет вечно!»
Толпа присутствующих журналистов загудела от вопросов и предположений. Вспыхивали лампочки. Объективы камер приближались для крупных планов. Команды репортеров национальных новостных журналов шепотом делились друг с другом возможными заголовками, которые наверняка поднимут тиражи. «Новый спаситель Америки» будет выделено рамкой рядом с главной статьей о Бойне в Пентагоне.

Артемис развернул свою тщательно отрепетированную речь и прочитал ее в точности так, как было написано. Это было чудо прозы, двусмысленное, но многозначительное. В ней намекалось, что солдаты в пострадавших лагерях обратились к Артемису в отчаянии после жестокого обращения со стороны армии США. Предполагалось, что военные шишки узнали о новообретенной вере солдат и сочли ее угрозой своим требованиям беспрекословной преданности. В завуалированных выражениях описывалось наказание армией своих капелланов за неспособность сдержать всплеск веры, теперь направленной на Артемиса. В речи не утверждалось, что Артемис — Бог, но у слушающих не оставалось сомнений, что это так. Это был звездный час Артемиса Твилла.
— И теперь исполнился величайший страх всех людей, лелеющих веру в своих душах, — заключил он. — Светские власти решили уничтожить святость, присущую всем, убивая верующих. Даже сейчас правительственный заговор с целью... — Его голос прервался, но он заставил себя продолжить. — ...уничтожить меня приведен в действие, и он увенчается успехом.
Возгласы «Нет!» прокатились по стадиону, не только от новобранцев, но еще громче от представителей СМИ, которые теперь были покорены новой атакой на правительство, защищающее нападки на самого себя, даже если они были необоснованными и ложными.
— В скором времени я... я буду мертв, — сказал Артемис. — Дьяволы, страшущиеся силы верующих, пустят в ход свою злую мощь, чтобы убить меня, надеясь убить веру, которую я, в своем смирении, зародил.
Он сделал паузу. Теперь, когда трудная часть была позади, Артемис с новой силой бросился в окончание своей речи.
— Но эта вера не умрет, — провозгласил он, и его голос вновь обрел былой пыл. — Просвещенное руководство форта Вадассар сделало эту базу убежищем для верующих. И поэтому, прежде чем извращенные военные силы этого правительства преуспеют в уничтожении моего земного тела и покроют мое имя клеветой, я приглашаю всех, кто дорожит истиной и спасением своей души, собраться в форте Вадассар как новая и независимая армия, чтобы заложить основы военной силы, основанной на добре и праведности.
С трибун стадиона раздались ликующие крики войск, их заплаканные лица были обращены к Артемису.
— Слава Артемису, — скандировали солдаты.
— Слава Артемису, — кричали репортеры.
Один из молодых журналистов из газеты Среднего Запада повернулся к своему фотографу и спросил:
— Какого черта он сказал?
Фотограф оторвался от видоискателя достаточно надолго, чтобы одарить репортера взглядом глубочайшего презрения.
— Тупица, он сказал, что Пентагон убил тех парней, и что любому солдату, который не хочет, чтобы ему снесли башку, лучше быстро тащить свою задницу сюда.
— Но это же дезертирство, — сказал репортер.
Фотограф щелкнул еще пять кадров Артемиса, стоящего перед своим коленопреклоненным легионом.
— Не-а, — ответил он. — Это Бог.

В течение часа новостные сводки о Бойне в Пентагоне заполонили эфир каждой радио- и телестанции страны. Журналы «Тайм» и «Ньюсуик» согласовали друг с другом, какие фотографии резни каждый из них использует для обложек своих следующих выпусков. Имя «Артемис» стало нарицательным в СМИ как символ надежды и справедливости. Пентагон забросали требованиями, чтобы члены Объединенного комитета начальников штабов появились на национальном телевидении и ответили на выдвинутые против них обвинения. Тут же был создан специальный сенатский комитет под председательством Осгуда Нунера для расследования деятельности всех военных чиновников.
Члены Конгресса подписали петицию с требованием, чтобы президент сделал заявление о своей роли в Бойне. Был разработан специальный опрос Гэллапа, чтобы определить уровень доверия среднего американского гражданина к своему правительству.
И уже тысячи армейских новобранцев дезертировали со своих баз, направляясь в форт Вадассар.

Ремо подождал, пока толпа, собравшаяся вокруг Рэнди Нунер, рассеется, прежде чем подойти к ней. Она разговаривала со своим отцом, который оборвал свою речь, увидев Ремо. Сенатор Нунер прошептал что-то на ухо дочери. Пока он говорил, она смотрела на Ремо, смеялась и послала ему воздушный поцелуй.
— Не волнуйся, папочка, — ободряюще сказала она. — Я обо всем позабочусь.
Не удостоив Ремо вниманием, сенатор ушел.
— Думаю, на этом все, — запыхавшись, сказала Рэнди, беря под руки Ремо и Артемиса. — Кажется, конференция прошла успешно.
— Смотря в чем ты хочешь преуспеть, — сказал Ремо.
Чиун замыкал шествие, идя рядом с Самантой.
— Одна болтовня, — сказал он.

В гостевых покоях Рэнди и Саманта развлекали Чиуна в гостиной, пока Артемис повел Ремо наверх, в роскошный кабинет, обставленный богатым бархатом и французским антиквариатом. С шелестом своих длинных белых одежд Артемис закрыл за ними дверь и прислонился к ней, приводя в действие замок, который Ремо услышал даже сквозь внушительную массу тела Твилла.
— Если бы я действительно хотел уйти, я мог бы воспользоваться окном, — сказал Ремо.
Артемис улыбнулся.
— Просто обеспечиваю нам немного уединения, — сказал он, поднимая хрустальный графин. — Составишь компанию, друг, выпьем бренди?
— Нет, спасибо. Мне интересно знать, что здесь происходит.
— Не понимаю, о чем ты, — сказал Артемис, наливая себе в бокал. Он поднес стакан к свету. Сквозь темную жидкость он увидел силуэт Ремо и почувствовал, как в горле просыпается старый голод. Ему захотелось наброситься на него прямо сейчас, навалиться всем весом на шею молодого человека и услышать удовлетворительный хруст ломающихся костей, но он сдержался, чтобы в полной мере насладиться моментом, когда он настанет.
— В этом месте что-то нечисто, — сказал Ремо.
— Вот как? — Артемис лениво потягивал бренди, мысленно рисуя, как отрубленные конечности Ремо разбросаны по полу в интересных узорах.
— Есть люди, которые не верят, что Вадассар существовал до вчерашнего дня.
Артемис широким жестом указал в окно на здания базы, теннисные корты, плавательный бассейн, новобранцев, стоящих в жестком строю на плацу и смотрящих на своих лидеров пустым, зомби-подобным взглядом.
— Разве это похоже на плод чьего-то воображения?
— А как насчет всех этих иностранцев, управляющих базой?
Артемис пожал плечами.
— Армия — это работодатель с равными возможностями, — сказал он. — Полагаю, они могут сделать офицером любого, кого выберут.
— Скажем так. Что бы еще ни было странного в форте Вадассар, он полон сбежавших солдат из тех лагерей, где произошли убийства. Лагерей, где ты выступал перед войсками.
Он блефовал, но удивление на лице Твилла подтвердило догадку Ремо.
— Кто тебя послал? — спросил Артемис.
— Неважно. А ты только что пригласил каждого солдата в стране самовольно отлучиться и присоединиться к космическим кадетам Рэнди Нунер здесь. Я хочу знать зачем.
Артемис долго молчал, осознавая эффект своей речи на пресс-конференции.
— Вот как она строит свою армию, — медленно произнес он. — Дезертиры. Вот для чего я ей был нужен.
— Нунер?
— Конечно. Все остальные здесь либо не говорят по-английски, либо настолько обдолбаны, что не могут завязать шнурки. — На губах Твилла заиграла горькая улыбка смирения. — Жаль, что не могу помочь тебе, — сказал он, качая головой. — Знаешь, все начиналось не так. Я имею в виду, что я не собирался быть мессией новой военной элиты и все такое. Я даже не знал об этом месте до сегодняшнего утра. А теперь, когда моя полезность закончилась, она собирается избавиться от меня. — Он поднял руку, чтобы пресечь возможные возражения Ремо. — О, я знаю, что она для меня приготовила. Зачем еще она заставляла меня постоянно говорить о заговорах с целью меня убить? — Он вздохнул. — Все это становится для меня слишком. Иногда я хочу, чтобы она просто убила меня и покончила с этим. — Он допил остатки бренди.
— Но зачем Рэнди Нунер хочет захватить армию? — спросил Ремо.
С некоторым усилием Артемис поднялся из своего кресла с вышитой спинкой.
— В этом, мой особый друг, и заключается вопрос, — устало сказал он.

Он сосредоточил взгляд на худощавой фигуре Ремо. *Веточка*, подумал он. *Один хороший толчок о гипсовую стену, и эти тощие ребра затрещат, как маримба. Правый хук в голову, и шея Ремо свернется и сломается. Плюс пара сломанных ног. Раздавленный нос. Господи, истинный господи*, подумал он, *как давно я не давил носы?*
— Ты в порядке? — спросил Ремо, обеспокоенный безумным блеском, начинающим застилать глаза Артемиса.
— Агнец Артемиса, — провозгласил Твилл, неуклюже надвигаясь на Ремо. — Не пытайся скрыть свой страх. Миг смерти — это миг славы, — сказал он, набирая скорость.
Ремо переместился в другой угол комнаты. Твилл последовал за ним рысцой.
— Устремись в Иной Мир, — крикнул Артемис, подставляя плечо и взмывая в прыжке для захвата.
Ремо успел нырнуть, чтобы увернуться от двухсот двадцати восьми фунтов несущейся свиной вырезки. Если бы Артемис достиг цели, он бы ударил Ремо чуть ниже грудной клетки. Однако вместо этого инерция броска Артемиса швырнула его в стену, треснув правым плечом и осыпав его сухой штукатуркой.
Ошеломленный, Артемис с трудом поднялся на ноги и снова бросился вперед, на этот раз прямо на кресло-качалку, которое безумно раскачалось, прежде чем сбросить Артемиса с грохотом на барную стойку. Стекло разлетелось повсюду. Осколок рассек Артемису левую бровь, и кровь потекла по лицу, пока он, шатаясь, скатился на пол.
— Давай, я помогу тебе подняться, — сказал Ремо, протягивая Твиллу руку.
— Так ты хочешь драться грязно, да? — взъярился Артемис, отшвыривая руку Ремо. — Посмотрим, кто тут умеет драться грязно. Больше никаких нянек, приятель.
Вскочив на ноги, он поскользнулся в луже «Джека Дэниелса» и врезался в книжный шкаф рядом с баром. От удара тела Твилла о этажерку в стиле Людовика XV полка сломалась пополам, обрушив ему на голову десятки томов в кожаных переплетах. Они падали с глухими ударами, пока Артемис шатался под их тяжестью.
— Ты умеешь бить, парень, отдаю должное, — сказал Твилл.
— Слушай, я просто хочу помочь тебе встать.
— Пытаешься меня обмануть, да?
Ноги подкашивались под ним, Артемис подтянулся и присел на корточки, схватив самый большой предмет на книжном шкафу — китайскую вазу высотой в два с половиной фута, расписанную цветами вишни. Тяжело дыша, Твилл нацелился на Ремо, крепко прижимая вазу к груди.
Ремо отступил назад.
— Мистер, я не ищу с вами драки, — сказал он. — Я просто хочу обсудить...
— Фиг тебе, — прошипел Артемис. — Ты пытаешься меня убить. Ну и особый друг из тебя получился.
И с последними остатками сил Артемис Твилл поднял китайскую вазу над головой и с яростью опустил ее в направлении Ремо. К несчастью, окно также находилось в направлении Ремо, прямо за ним, и когда ваза начала свое мощное падение вниз, она вылетела через окно, а Артемис беспомощно последовал за ней, проклиная Рэнди Нунер на последнем издыхании. Через секунду Артемис Твилл и китайская ваза ударились о мостовую внизу. Оба треснули.
— Мир вам, — сказал Ремо. Он щелкнул замком двери и тихо шагнул в коридор.

Саманта услышала шум и вбежала из гостиной, Чиун следовал за ней по пятам. Она уже кричала.
— Ты убил его! — визжала она. — Это чистое убийство.
— Я не убивал его, — сказал Ремо.
— Конечно, убил, дорогой, — сказала Саманта. — Убийство. Ты знаешь, сколько платят по двойной страховке за убийство? — С деловитой эффективностью она вытащила пачку бумаг из ящика комода. — С полисом такого размера...
— Он убил себя сам, — сказал Ремо.
Внезапно сверкающие глаза Саманты помутнели и похолодели.
— Никогда больше не говори мне этого, — сказала она.
— Я просто хотел, чтобы ты знала, что я не убивал твоего мужа...
— Лучше бы это было убийство, мистер, иначе я буду преследовать тебя всю твою жалкую жизнь.
— Ладно, ладно, — сказал Ремо. — Что тебя радует. Где Рэнди Нунер?
— Ушла, — сказала Саманта все еще угрожающим тоном. — И тебе лучше тоже уносить ноги, если знаешь, что для тебя лучше. Моего мужа убили, убийца скрылся, и я получаю двойную страховку. — Она свирепо обернулась к Чиуну. — Верно?
— Конечно, милостивая госпожа, — кивнул он.
— Ради вашей двойной выгоды, Ремо с удовольствием убьет вашего мужа.
— Его уже убили, — возмутилась Саманта.
— Тем лучше, — сказал Чиун. С поклоном он последовал за Ремо на территорию армейской базы в поисках Рэнди Нунер.

Саманта дозвонилась до нее по телефону.
— Я просто хотела, чтобы ты знала, что этот парень Ремо, которого ты привела сюда, направляется к тебе домой.
— Отлично, — сказала Рэнди. — Меня нет дома. Твой звонок автоматически перевелся на машину. Как ты, Саманта, дорогая?
— Я богата, — сказала Саманта, едва сдерживая волнение. — Артемис мертв. Ремо убил его.
Последовала минута молчания, за которой раздался раскат смеха.
— Идеально, — выдохнула Рэнди. — Идеально, идеально. Теперь наш Артемис — мученик на все времена.
— А я только что заработала полмиллиона долларов страховки, — сказала Саманта.
— Мы выпьем за него, когда я вернусь.
— Когда это будет? — спросила Саманта.
Рэнди сказала что-то, что не имело для Саманты смысла. Саманта попросила ее повторить, но Рэнди уже повесила трубку. Некоторое время Саманта держала мертвый телефон у уха, недоумевая над словами, которые, как ей показалось, произнесла Рэнди Нунер. В них не было никакого смысла, потому что ей послышались слова: «Когда я стану королевой».


 Глава одиннадцатая

Дом Рэнди Нунер охранял одинокий часовой, молодой человек с рыжими волосами, веснушками и небесно-голубыми глазами, такими же пустыми, как космос.
— Ваше имя, — равнодушно произнес он, когда Ремо и Чиун приблизились.
— Зови меня Измаил, — сказал Ремо.
Часовой с точными, роботизированными движениями достал из кармана небольшой листок бумаги. На нем было написано имя человека, о котором Рэнди Нунер предупредила его по телефону из машины. Он бесстрастно уставился на имя на бумаге.
— Продиктуйте по буквам «Измаил», — сказал он.
— Р.Е.М.О.
Буквы совпали.
— Входите, — сказал он, отступая в сторону.

В тот миг, когда Ремо и Чиун переступили порог, свистнул свисток, и все выходы из дома одновременно закрылись и заперлись.
Краем глаза Чиун заметил рукав цвета хаки в окне.
— Ложись! — скомандовал он.
Ремо рухнул на пол.
— Какого черта...
Долю секунды спустя начался шквальный огонь. Свет от вспышек полудюжины М-16 полосовал комнату в ярости разрушения.
— В слепую зону в углу, — прошептал Ремо, кивая на пространство под углом между двумя окнами.
Оценив траекторию пуль по позициям солдат у окон и дымящимся рваным дырам в полу, Ремо и Чиун быстрым зигзагом проползли сквозь шквал огня в угол.
— Мы можем добраться до двери в подвал отсюда, если поторопимся, — сказал Ремо.
Выгнув спину, как кошка, Чиун рванул вперед, расплывшись в пятно, сквозь дождь из пуль и вынырнул с другой стороны. Ремо встретил его у двери в подвал.
— Слушай, я думал, мы просто наносим визит. Я тоже не ожидал атаки легкой кавалерии.
— Молчи и ищи выход из этого шума, — прокричал Чиун сквозь грохот выстрелов.
— Оки-доки, — сказал Ремо, ища проход в стенах подвала. Единственным окном был небольшой прямоугольник, через который были видны ноги солдата, стреляющего в пол первого этажа. Ремо озадаченно наблюдал за ногами. — Разве они не знают, что нас там больше нет? Они просто продолжают стрелять в пустую комнату.
— Возможно, ты поразмышляешь о качестве их зрения в другой раз, — предложил Чиун. — Вытащи нас отсюда. Сейчас. Крайне раздражает человека моего безмятежного нрава подвергаться этому диалогу западного оружия. Особенно когда мы — мишени.
— Я ищу, Маленький Отец.
— Ты поешь. Ты разбиваешь машины. Ты ведешь меня в комнаты, полные бабахов. Я никогда не испытываю душевного покоя с тобой. Я всего лишь бедный невинный старик на закате своих дней. Когда я просил о чем-то большем, чем тихий вечер, украшенный ароматом дикой розы...
— Все, все! — заорал Ремо. — Мы используем окно.
— Сначала убери человека, стоящего перед ним.
Вздохнув, Ремо сказал:
— Да, Маленький Отец, — и провел ногтем глубокую борозду по периметру окна. Затем, используя кончики пальцев как присоски, он беззвучно потянул стекло внутрь.
Солдат наверху продолжал стрелять в дом, не обращая внимания на движение у его ног, пока их не подсекли, и он не почувствовал, как его с невероятной скоростью протаскивают через узкий проем подвального окна. Прежде чем он успел закричать, Ремо заставил его замолчать ударом двух пальцев в горло.
— Пошли, — сказал Ремо. — Я пойду первым, на случай, если снаружи ждут еще. — Он частично протиснулся через узкий проем и выглянул. Два других солдата были у стены, но они тоже методично стреляли в дом, их взгляды были прикованы к вихрю пуль и пыли внутри. Прыжком Ремо преодолел проем и пробежал некоторое расстояние за спинами солдат. Чиун, казалось, волшебным образом материализовался рядом с ним.

Они бесшумно обогнули дом, пока не оказались за спиной офицера с ящеричной внешностью, в котором Ремо узнал генерала Элалхассейна. Руки генерала были сцеплены за спиной. В следующее мгновение они безвольно повисли по бокам — его руки были отсоединены в плечах. Он беззвучно закричал, закатывая глаза, пока Ремо держал его за шею и шептал:
— Где Рэнди Нунер?
Рот генерала открывался и закрывался, как у тунца.
— Аэропорт, — выдавил он.
Хватка Ремо усилилась.
— Больше.
— Куат.
— Что?
— Он сказал Куат, — огрызнулся Чиун. — Я говорил тебе, что эти люди из Куата. Почему ты продолжаешь задавать такие неуместные вопросы посреди этого оглушительного шума? — Он засунул два пальца в уши, чтобы приглушить звук непрекращающейся стрельбы солдат.
— Зачем? — спросил Ремо, схватив генерала за глазницы. Его тело изогнулось от боли, бесполезные руки беспомощно болтались каждый раз, когда Ремо откидывал его голову назад.
— Увидеть... увидеть шейха, — простонал Элалхассейн.
— Какого шейха?
— Какого шейха, — передразнил Чиун, вынимая пальцы из ушей. — Ремо, твоя глупость, к сожалению, даже больше, чем твоя ненависть к безмятежности. Я вижу, что, как обычно, я должен исправить это дело сам. — Легким рывком он забрал генерала из рук Ремо и подбросил его, плавно парящего, в одно из окон теперь уже изрешеченного дома. Через секунды его тело было пронито пулями солдат Вадассара, конечности дергались от попаданий, кровь брызгала во все стороны.
— Тишина! — пронзительно закричал Чиун.
Солдаты мгновенно прекратили стрельбу.

Внезапная тишина ласково окутала их. Веки Чиуна затрепетали, и по лицу расплылась улыбка.
— Идиот, — сказал он, уходя. — В Куате только один шейх, и он носит то же имя, что и его отец, и отец его отца, и все низкие, болтливые, плотоядные предки до него.
Ремо побежал рысцой, чтобы догнать его.
— Ну, если ты не возражаешь, учитывая, что я не знаю каждого правителя, который когда-либо нарушал сделку с Синанджу, как насчет того, чтобы посвятить меня в имя шейха?
— Это несущественно. На протяжении веков их существования куати никогда не могли позволить себе услуги Мастера Синанджу. И, ведомые, как всегда, шейхом Вадассом, они никогда и не смогут.
Ремо остановился как вкопанный.
— Шейх кто?
— Вадасс. Так называется эта так называемая королевская семья пастухов верблюдов.
Ремо вспомнил смуглых офицеров форта Вадассар, говоривших на своем странном языке на пресс-конференции, и вспомнил предсмертные слова генерала Арлингтона Монтгомери: «Вадассар... Они собираются убить нас всех». Он сорвался на бег.
— Чиун, мы должны добраться до аэропорта, — сказал он.
— Куда мы направляемся?
— В Куат. Смитти был прав. Эта армейская база настолько же американская, насколько Омар Хайям. Кто бы ни был этот шейх Вадасс, у меня такое чувство, что он дергает за ниточки всех этих солдат-марионеток.


 Глава двенадцатая

Древний обнесенный стеной дворец шейха Вадасса вмещал одну тысячную процента населения страны и 99 процентов ее доходов благодаря давней национальной политике налогообложения, согласно которой подданные, не находящиеся в какой-либо видимой стадии голодания, казнились как предатели, а их имущество конфисковывалось. Этой политикой восхищались во всем остальном развивающемся мире. На своем ежегодном собрании в главном казино Монте-Карло Международная ассоциация свободолюбивых и неприсоединившихся наций пригласила шейха посетить их и выступить перед членами с докладом об аграрной реформе и перераспределении богатств, поскольку некоторые из них еще не придумали, как забрать себе каждую последнюю монету в своих странах. Шейх Вадасс не ответил на их просьбу. Ассоциация приняла резолюцию, называющую его орудием империалистического капиталистического сионизма. Она постановила отправить ему копию резолюции с подобающей надписью по почте, вместе с частным письмом, в котором говорилось, что они отменят резолюцию, если он приедет и поговорит с ними в следующем году. Он проигнорировал резолюцию и письмо. Он игнорировал все. Из Куата ничего не вывозилось. Никакого экспорта. Никаких денег. Никаких природных ресурсов. Даже ветерка.

Когда Ремо и Чиун приблизились к каменным стенам верхом на верблюдах, их проводник, сморщенный старик, одетый лишь в набедренную повязку, остановил животных.
— Мы приближаемся ко входу в Священный дворец Вадасса, — сказал старик. — Дальше я идти не могу, дабы не осквернить совершенную красоту дворца своим присутствием. Умоляю позволить мне откланяться здесь, вне поля зрения дворцовой стражи.
— Полагаю, они бы забрали все, чем мы тебе заплатили за поездку, — сказал Ремо.
Старик пожал плечами.
— Таков закон земли.
— Я знаком с вашими законами, — сказал Чиун. — Поэтому мы платим тебе содержимым наших дорожных сумок. Они наполнены едой. — Чиун указал на верблюдов, нагруженных тяжелыми лакированными сундуками.
Лицо старика просияло.
— Все это, господин?
— Все, — широко улыбаясь, сказал Чиун.
— Красивый жест, — сказал Ремо.
— Кроме вон того красного, — поправился Чиун, — и черного.
Ремо и старик разгрузили два сундука для Чиуна.
— И синего.
— Это тоже твое? — спросил Ремо, касаясь плоской желтой коробки.
— Ах, да. Это для моих поясов. И фиолетового тоже.
Верблюд фыркнул, будучи избавленным от всего, кроме двух картонных коробок, связанных вместе и перекинутых через его спину.
— Остальное твое, — величественно произнес Чиун.
Старик снова поклонился.
— Благодарю вас, господин, — сказал он и увел верблюдов.

— Знаешь, Маленький Отец, не так-то легко пробраться во дворец с пятью дорожными сундуками, — заметил Ремо.
— Ничто не легко для ленивых.
— Ты настоящий подъемник морального духа, — сказал Ремо, закидывая самый большой сундук на плечо перед тем, как начать карабкаться на стену. Он вдавил кончики пальцев в шероховатую поверхность и продвигался вверх на носках, постоянно смещая центр тяжести, чтобы компенсировать шатание сундука.
— Медленно, — неодобрительно цокнул Чиун. — Очень медленно.
— Я стараюсь как могу, Чиун.
— А если бы племя пустынных убийц побежало на тебя с копьями наперевес, разве твои старания помешали бы им напасть?
— Если, если, если, — сказал Ремо, достигая вершины стены и бесшумно скользя вниз по ту сторону вместе с сундуком. — Ну сколько можно придумывать гипотетических ситуаций? Ты паникер, Чиун.
Оставив сундук с внутренней стороны стены, он легко вскарабкался обратно.
— Если бы кто-нибудь пошел этой дорогой, швыряя в нас копья, то, поверь мне, Маленький Отец, я бы что-нибудь придумал. — Он взвалил на плечо второй большой сундук и снова начал трудный подъем на стену.
Чиун улыбнулся.
— Я рад слышать твою уверенность, — сказал он.
— Почему? — спросил Ремо.
— Потому что вот они идут.

С дальнего конца стены банда невысоких смуглых мужчин в набедренных повязках и тюрбанах, вооруженных длинными копьями, завернула за угол и ринулась на Ремо и Чиуна.
— О, черт, — сказал Ремо.
— Просто делай свою работу. Я отвлеку этих хулиганов.
Когда первое копье полетело в Ремо, который нес сундук по верху стены, Чиун подпрыгнул высоко в воздух, чтобы перехватить его предплечьем. Ногой он безвредно отбил другое копье в сторону. Невысокие смуглые мужчины приближались, их оружие свистело в воздухе. Чиун легко отбивал их, его одежды развевались, пока он прыгал, защищая Ремо от копий с металлическими наконечниками.
— Может, просто оставим один сундук и проберемся во дворец? Мы могли бы попросить обслуживание в номерах забрать его позже.
— Молчи, ленивец. Когда Мастеру Синанджу понадобится твой совет, он попросит. — Одной рукой Чиун поймал последнее летящее копье и обратил его против безоружных воинов. Они с визгом побежали в противоположном направлении.
Чиун деликатно сжал копье пальцами и метнул его со сверхзвуковым треском, разорвавшим воздух. Оно вошло в смуглую спину, прошло сквозь тело человека и продолжил свой путь, пронзив еще двоих и сбив их с ног с хрустящим ударом костей.
Пока Ремо переносил последний сундук через стену, Чиун бросился в погоню за отступающей бандой. Среди воплей и предсмертных стонов слышался треск и хруст костей и суставов, пока тела не свалились в бесформенную кучу. Через несколько минут все, что осталось от нападавших, было кровавой лужей в песке, усеянной случайными руками и ногами и открытыми, невидящими глазами.
Затем, легко оторвавшись от земли, Чиун прилип к стене и вскарабкался по ней, как паук. Он встретил Ремо с другой стороны, где пустыня превратилась в пышную зелень, поливаемую дождевальными установками.
— Спасибо, Маленький Отец, — сказал Ремо.
— "Не волнуйся. Я что-нибудь придумаю", — передразнил Чиун. — Вечно он что-нибудь придумает — тот, чья последняя мысль была о том, что он испачкал пеленки. Тьфу.

— Не смотри сейчас, но кто-то еще знает, что мы здесь, — сказал Ремо. Он кивнул в сторону стройного, красивого мужчины, облаченного в шелковые бриджи и тюрбан ослепительно-белого цвета, который непринужденно прогуливался к ним через цветочный сад у стены. Мужчина остановился задолго до них и поклонился с пышным жестом.
— Добро пожаловать в священный Дворец Вадасса, джентльмены, — сказал он на точном, с мягким акцентом английском.
— Ага, — ответил Ремо. — Хороший у вас приветственный комитет.
Мужчина улыбнулся.
— Это была наша внешняя стража. Сторожевой в башне решил, что вы пытаетесь проникнуть во дворец без разрешения.
— Кто, мы? — сказал Ремо, следя за руками и ногами мужчины на предмет любых признаков быстрого движения.
— Конечно, они ошибались. Мой господин сообщил мне, что вы весьма желанны в гостеприимных стенах дворца.
— Вот как?
— Действительно, вас даже ожидали. Пожалуйста, следуйте за мной, мистер Ремо. Я прикажу доставить ваши вещи. — Он снова поклонился и пошел осторожными шагами через сад. Ремо и Чиун последовали за ним.

В конце садовой дорожки территория переходила в обширные ухоженные газоны, усеянные фигурной зеленью с ароматными цветами в полном цвету. Вдали раскинулся Дворец Вадасса, его позолоченные луковичные купола сверкали на солнце.
Мужчина в бриджах повел Ремо и Чиуна по безупречной белой дорожке мимо ряда uniformенных стражников. Тяжелые латунные двери дворца открылись при их приближении, словно по волшебству.
Внутри они прошли через огромный аванзал из инкрустированного черно-белого мрамора, украшенный колоссальными колоннами, усыпанными сверкающими цветными камнями.
— Сюда, — сказал проводник, ведя их в комнату поменьше, где стены были задрапированы шелком, а пол усеян пушистыми огромными подушками. Поскольку в комнате не было окон, мерцание свечей было единственным источником света. В углах дымились благовония, источая пряный аромат.
— Пожалуйста, подождите здесь, — сказал проводник. — Освежающие напитки будут принесены вам со всей возможной поспешностью. — Он снова поклонился, затем тихо шагнул сквозь полумрак и исчез.

Чиун опустился на подушку. Через мгновение мечтательную тишину комнаты нарушил звук колокольчиков, высокий и звенящий.
— Что это? — спросил Ремо.
— Мир вам, — прошептал из темноты женский голос. С тем же нежным звоном девушка двинулась ближе, в свет свечей. Ремо увидел, что колокольчики были на ее пальцах ног, под прозрачными шароварами, обнажающими соблазнительные очертания ее ног. Сверху на ней был короткий топ из яркого шелка, который скромно прикрывал ее грудь, позволяя полностью видеть ее гладкую оливковую кожу. Ее глаза были большими и миндалевидными, подведенными черным под стать темным каскадам волос, струящимся до талии. На лбу сверкал кроваво-красный рубин.
— Я принесла вам чай, — сказала она хрипловатым голосом.
Ноздри Ремо непроизвольно раздулись, чтобы впустить больше кислорода. Обычно для Ремо одна женщина была почти такой же, как другая, но почему-то эта женщина, в этом месте... Впервые за много месяцев он почувствовал волнение в паху. Он хотел ее.
Ее глаза не отрывались от его, пока она изящно наливала чай и предлагала чашку Чиуну.
— Не желаете ли вы... — запнулась она, указывая на богато украшенный чайник, который несла, и глядя на Ремо.
— Я бы хотел, — сказал Ремо, касаясь ее руки.

Их прервало открытие двери в дальнем конце комнаты. Проводник в бриджах бесшумно появился в поле зрения.
— Мистер Чиун, — сказал он. — Не соблаговолите ли последовать за мной? Ваши покои подготовлены.
— Достаточно просто Чиун, — сказал старый азиат. — Хотя "Великолепное Величие" тоже подошло бы.
Когда последний луч света исчез вместе с закрывающейся дверью за Чиуном и другим мужчиной, Ремо заключил прекрасную служанку в объятия и глубоко поцеловал ее.
— Мое тело твое, — прошептала она, развязывая клочок шелка, стягивающий ее грудь. Она оказалась в его ладонях, круглая и упругая, и ее глаза медленно закрылись, когда он коснулся их. — Возьми меня, — сказала она.
Медленно он размотал пояс вокруг ее талии, позволяя ее прозрачным штанам упасть на пол. Когда она разделась, он помог ей раздеть его, пока они оба не оказались обнаженными в мерцающем свете свечей, их взгляды слились в желании. Он протянул руку, чтобы приласкать ее, и она коснулась его губ своими.
— Прекрасный незнакомец, — сказала она, увлекая его на одну из напольных подушек вместе с собой. — Меня послали доставить тебе удовольствие, и все же это я получаю удовольствие.
— Мы можем доставить удовольствие друг другу, — сказал Ремо, касаясь теплой внутренней стороны ее бедра. Ее плоть задрожала под его пальцами. Положив руки ему на спину, она прижала его к себе и направила его внутрь движением бедер.
— Эй, я даже не дошел до первого шага, — сказал он.
— Первого шага?
— Из 52 шагов... а, неважно.
И на одно застывшее во времени мгновение Ремо позволил себе забыть о волшебных техниках любви Синанджу и позволил прекрасной девушке при свете свечей принять его своим телом, принимая его в себя, задыхаясь от его толчков, пока он ласкал ее и доводил до стонущего экстаза, и он потерял себя в ее влаге, в ее сладком тепле.
Она крепко обняла его.
— Ни один мужчина никогда не любил меня так, — сказала она. Ее дыхание вырывалось рваными глотками. Из уголков ее глаз по вискам скатились две блестящие слезы.
— Что случилось? — нежно спросил Ремо, прижимаясь губами к ее глазам.
— Уходи, — хрипло выдавила она, задыхаясь от слез. — Уходи сейчас же.
Ремо озадаченно улыбнулся.
— Погоди-ка. Ты никогда не слышала о послесвечении? Это когда мы должны прижаться друг к другу и строить планы на будущее.
— Уходи быстро, пока не стало слишком поздно, — сказала она, поднимаясь на ноги и надевая одежду.
— Почему?
— Я... — Она оттолкнула его. — Я совершила ужасный поступок, — сказала она.
— Расскажи мне, — сказал Ремо. — Что бы это ни было, расскажи.
— Мой господин понимает, что ты экстраординарный человек, — начала она, пытаясь взять себя в руки. — Тебя трудно убить. Меня послали ослабить тебя, чтобы тебя можно было взять. Стражники уже снаружи. Пойдем со мной. Я прикрою тебя своим телом, ибо я наложница шейха и не могу быть убита, если только сам Вадасс не прикажет.
— Чиун, — сказал Ремо, натягивая одежду. — Как же Чиун?
— Старик отравлен. Это был чай. Он пил, а ты нет. К настоящему времени он уже мертв.
Ремо тяжело сглотнул. Он сжал челюсти, думая о хрупком старом азиате, лежащем отравленным где-то во дворце, вне досягаемости Ремо.
— Где он? — потребовал он, тряся девушку за плечи.
— Я не знаю, — рыдала она. — Мне это не простят. Я не могу простить себя.

Внезапно дверь распахнулась, и свет снаружи комнаты очертил силуэты четырех лучников, словно призрачные тени, их луки дрожали, выпуская вслепую град стрел через всю комнату.
Девушка ахнула. Ремо увидел, как стрела вошла ей в грудь под горлом. С тошнотворным звуком она пошатнулась от удара стрелы, затем упала, кровь хлынула из ее рта черными нитями, темными в свете свечей.
Внимание Ремо на долю секунды рассеялось, когда он увидел ее. Этого было достаточно, чтобы другая стрела пронзила его правое плечо.
Он отпрянул от боли, но это вернуло ему бдительность. Он заставил свой разум отвлечься от девушки и сосредоточиться на граде стрел, который он легко отбивал, используя только левую руку и ноги. Он сформулировал план. Следуя примеру Чиуна с копейщиками за пределами дворца, он будет ждать, пока у лучников не кончатся стрелы, а затем бросится на них. Он убьет всех, кроме одного, и заставит этого одного отвести его к Чиуну.
Но прежде чем стрелы иссякли, комнату наполнил жуткий потрескивающий электронный шум, и женский голос сказал:
— Стоп.
Луки мгновенно замерли, и лучники бесшумно выскользнули за дверь. Когда она закрылась за ними, Ремо снова остался в тенистой комнате, освещенной огнем, которая уже начала пахнуть смертью.

В комнате раздался смех, знакомый смех, и вскоре Ремо узнал голос Рэнди Нунер.
— Все девушки любят тебя, не так ли, Ремо? — спросила она из четырех разных точек комнаты, ее голос был болезненно усилен.
— Последняя предала своего господина ради тебя. Это большая честь, знаешь ли. Наложница шейха, — ухмыльнулась она. — Она была так уверена, что сможет защитить тебя, маленькая дурочка.
— Где Чиун? — потребовал Ремо.
— Мирно спит. На твоем месте я бы не стала его беспокоить. Он будет спать очень, очень долго.
Он прищурился сквозь темноту, пытаясь определить местоположение динамиков, которые были спрятаны за шелковыми драпировками на стенах. Он моргнул, пытаясь унять нарастающую боль в глазах. Даже тусклый свет свечей в комнате начал обжигать с ужасающей интенсивностью. А треск динамиков... Судорожно Ремо закрыл уши, чтобы заблокировать звук.
Движение отозвалось в плече, напомнив о ране от стрелы. Она вошла чисто и вышла с другой стороны — небольшая рана, незначительная по сравнению со многими, которые он получал, но боль быстро усиливалась.
— Неудобно, Ремо? — ворковал голос Рэнди. — Это местный яд. Действует как стрихнин, но не обнаруживается. Ни запаха, ни вкуса. Обостряет чувства до предела. Старик получил свою дозу с послеобеденным чаем. Твоя была более прямой.
Ремо зажал уши, чтобы заблокировать часть гулкого звука из динамиков.
— Это только начало, Ремо. Дальше будет хуже. Гораздо хуже. Слушай.
Сквозь треск динамиков Ремо услышал усиленное шарканье и лязг гаджетов, пока Рэнди готовилась. Затем его барабанные перепонки чуть не лопнули. Звон большого колокола прокатился по комнате, становясь громче с каждым эхом, пока Рэнди выкручивала громкость на своих пультах. Ремо прикрыл голову руками, словно защищаясь от падающих бомб.
— Тебе не следовало смотреть дальше форта Вадассар, — отрезал голос, все еще скрытый в эхе колокола. — У тебя был Артемис. Ты мог бы свалить все на него. В этом и был смысл. Вместо этого ты решил прийти за мной. Это было неправильное решение.
— Прекрати, — закричал он. — Я не могу выносить этот шум.
— Бедный Ремо. Ты такой милый, когда уязвим. Мальчишеский. Ты мне нравишься таким. — Она снова рассмеялась, высоким, жестоким смехом, похожим на гиену, который эхом разносился и ревел в ушах Ремо.
Он заставил себя поднять голову. Звук был оглушительным, а свет от свечей обжигал его. Когда он дышал, благовония в комнате вызывали у него тошноту едким дымом.
Он с трудом поднялся на ноги, комната кружилась вокруг него, и поискал оружие. Ничего не было. Подушки, свечи, благовония — все в комнате было мягким и податливым. Место было таким же безобидным, как мягкая палата.
Напрягая зрение, он снова посмотрел на благовония. Светящиеся конусы горели в крошечных латунных лампадах. Они весили максимум две унции, но имели аэродинамически правильную клиновидную форму. Если он бросит их точно, перенеся центр тяжести на середину спины, под правильным углом, он сможет сбить динамики и остановить смех Рэнди Нунер, грохочущий в его ушах.
Его правое плечо демонически пульсировало. Придется использовать левую руку. Он попытался прицелиться одной из маленьких лампад в основание динамика, но динамик был закрыт шелковыми драпировками, а яд, который стрела принесла в тело Ремо, искажал его зрение. Предметы в комнате, казалось, дрожали и сливались вместе, как разноцветные спагетти.
Он промахнулся. Он споткнулся, чтобы подобрать лампаду, бросил ее и снова промахнулся. Усилие оставило его обессиленным, задыхающимся.
Ведьмин смех Рэнди снова закудахтал в динамиках.
— Борец до конца, — сказала она. — Это тебе не поможет. Твой восточный друг знал это. Он вообще не сопротивлялся. Он просто тихо лег, милый маленький старичок.
— Чиун, — прошептал Ремо. — Держись, Маленький Отец. Я иду за тобой.

Именно тогда Ремо увидел камеру. Она была расположена над дверью, спрятанная в тенях под шелковыми драпировками. Призвав остатки сил, он пошатываясь пересек комнату и уставился на нее.
— Ты нашел меня, — сказала Рэнди. — Хорошо. Я хочу крупный план тебя, когда ты умираешь. Пленка станет хорошим началом для разговора, когда я буду показывать ее на вечеринках. — Ее смех резонировал в мозгу Ремо. — Ты слышишь меня, Ремо? Не думаю, что я доношу свою мысль. Я хочу, чтобы ты умер.
Ее слова звенели и трещали, по мере того как звук становился громче.
— Я прибавляю звук, Ремо, чтобы ты понял меня ясно. Умри, Ремо.
— Умри, Ремо. Умри, Ремо, — эхом отдавал искаженный, бестелесный голос.
— Умри.
— Умри. Умри. Умри. Умри.
Ремо почувствовал, как маленький кровеносный сосуд в его ухе лопнул. Струйка крови потекла по шее.
— Я не умру, — сказал Ремо.
Медленно он поднял руки к камере, словно салютуя. Затем, используя свои руки как границы, он усилием воли сфокусировал область между ними, пока не смог четко увидеть камеру. Он слегка сместил вес, чтобы оказаться прямо под ней. Рэнди говорила, но теперь он ее не слышал. Теперь вселенная была пространством между его двумя поднятыми руками, и ничем более. Существовала только телевизионная камера над ним. Ничего больше. Одно за другим Ремо удалил все остальные ощущения из своего разума. Не было ни воспоминаний, ни прошлого, ни будущего. Только камера.
Он закрыл глаза. Камера все еще была там, ее присутствие создавало гравитацию, единственный объект в сознании Ремо. Он чувствовал ее. Он был готов.
Его колени автоматически согнулись. Спина выпрямилась. Пятки оторвались от пола, и он рефлекторно, как кошка, прыгнул к камере. Его руки сомкнулись на ней. Она оторвалась от стены в путанице проводов и болтов. Она лежала в его руках, оружие, которое ему было нужно.
— Ты свинья! — закричала Рэнди.
Но Ремо не открыл глаза и вытолкнул звук из своих ушей. Он расположился в центре комнаты и позволил звуковым вибрациям из динамиков касаться его кожи, не проникая в уши. Он почувствовал угловые источники динамиков и отправил камеру крутиться в один, затем в другой, затем в третий. Когда четвертый динамик разбился о землю в фонтане искр, Ремо позволил своей концентрации рассеяться. Динамик застонал один раз, затем замолчал.
Ремо опустился на пол.


 Глава тринадцатая

Тишина.
Ремо упоенно внимал ей. Звон в ушах смолк. Дергающая боль от лопнувшей барабанной перепонки пошла на убыль. Его взгляд покоился на тусклой, застланной дымом благовоний стене впереди. Он увел сознание вглубь, в полудрему, прочь от любых мыслей. Впереди его ждало еще многое, в этом он был уверен. Для тревог придет время позже. Сейчас ему нужно было отдыхать.

Затем явился свет. Он возник из ниоткуда — ослепительный простор сияния там, где прежде была глухая стена. Свет заставил его пошатнуться. Он моргнул, пытаясь заслонить глаза, но сияние было неумолимым.
В этот свет шагнула фигура человека, чья тень вытянулась на фоне желтовато-белого сияния.
— Идем, — мягко произнес он.
Ремо узнал голос проводника, который первым ввел его во дворец.
— Где Чиун? — прошептал Ремо. — Старик, что был со мной?
— Не спрашивай, друг мой. Во дворце Вадасса всегда лучше не задавать вопросов. — Голос его звучал тихо и печально.

Он помог Ремо подняться и поддерживал его, пока тот волочил ноги к великому свету.
— Режет глаза, — пробормотал Ремо, чувствуя, как немеют губы.
— Тогда не смотри, — сказал человек. — Здесь открыть глаза — значит взглянуть на боль. Нужно учиться не видеть того, на что слишком больно смотреть.

Приблизившись к источнику света, Ремо сквозь пелену заметил, что проем, к которому он шел, был вовсе не дверью, а пространством, где раньше была стена. *Должно быть, стены разъехались, образовав проход*, подумал он.
— Куда я иду?
— В королевский тронный зал. Шейх и его женщина ждут тебя.
Ремо посмотрел в лицо мужчине. Он помнил его красивым, но теперь оно было испещрено морщинами и измождено.
— Вы ожидали в соседнем покое, — продолжил мужчина. — Вы и... и мертвая девушка.
— Кто она? Я хочу знать.
— Она не была важна, — с горечью ответил мужчина. — Здесь ничто не важно. Я больше не должен с вами говорить.
Последние шаги они прошли в молчании.

Мужчина оставил Ремо, когда они вошли в тронный зал. Его стены были покрыты сусальным золотом, чей блеск причинял боль. Ремо прищурился. На золотых стенах пылали огромные бра с десятками свечей, а с потолка свисала пятнадцатифутовая люстра, сиявшая, как само солнце. Мебель представляла собой бессмысленную смесь стилей и эпох — трофеи вековых грабежей. Все, кроме самого трона, который выделялся арабской роскошью, обрамленный затейливой золотой филигранью. Тот, кто занимал трон, если таковой вообще был, скрывался за густыми занавесями из множества слоев белого шелка.

В остальном зал был пуст. Ремо было больно двигаться, но он сделал неуверенный шаг вперед. Как только он это сделал, чудовищная боль обрушилась на его спину, и он рухнул лицом в пол.
— В присутствии королевских особ кланяются, Ремо, — сказала Рэнди Нунер, выходя из-за его спины. Она была закутана в невесомые вуали и держала в руке бронзовый жезл.
— Чиун, — произнес Ремо. — Где Чиун?
— Скоро увидишь. Но сначала ты ответишь на несколько вопросов. Вон туда.
Она ткнула его жезлом. Он заставил себя встать на колени, но удар по плечам снова свалил его.
— Ползи, — медленно произнесла она.

Ремо пополз.
Возле трона Рэнди уселась со скрещенными ногами на викторианскую кушетку. Она сорвала вуаль с лица.
— Проклятая помеха, — пробормотала она. — Я про вуаль, но это относится и к тебе. А теперь предположим, ты расскажешь мне, зачем приехал аж в Куат, Ремо. В туристических проспектах его нет.

Ремо промолчал. Рэнди подняла бронзовый жезл и с силой ударила его в раненое плечо.
— Говори, — приказала она.
— Артемис заставлял новобранцев дезертировать, чтобы ты могла получить свою армию. Офицеров, которые не разделяли твоих взглядов на тех базах, убили. Это сделала ты.
— Ай-ай, Ремо. Я давно тебе говорила, что убивали новобранцы. Это правда. О, им немного помогло причастие Саманты и риторика Артемиса, но парни сами расправились со своими офицерами. Артемис просто пробудил в них жажду крови на примере капелланов, которых они замочили на его собраниях. Он обожал убивать, знаешь ли. Жил этим. Вдохновлял людей.
— Но он работал на тебя.

Рэнди пожала плечами.
— Мы все на кого-то работаем.
— А как насчет тебя? — сонно спросил Ремо.
Она улыбнулась.
— Полагаю, не помешает, если ты узнаешь сейчас. Ты умрешь до конца дня, даже если сбежишь. — Она встала и добавила: — Чего ты не сделаешь.

Она подошла к трону и дернула за кисточку шнура, свисавшего сбоку от задрапированной зоны. Занавеси разошлись.
Ремо изумленно моргнул. Посреди огромного трона восседал крошечный человек неопределенного возраста, с лицом, безмятежным, как у младенца, и черными волосами, остриженными под машинку. В руках он держал стеклянный шар, на который смотрел с неослабевающим восхищением, не обращая внимания на присутствие Ремо или Рэнди Нунер. Мужчина булькал и ворковал, медленно поворачивая шар. Его лицо расплылось в широкой улыбке, и он игриво заболтал ногами в воздухе.
— Шейх Вадасс, — сардонически провозгласила Рэнди, разражаясь смехом.

Привлеченный ее вниманием, младенец-шейх заплакал, пока проводник, приведший Ремо, не появился с новой игрушкой, чтобы отвлечь его. Без единого слова проводник задернул занавеси и бесшумно удалился.
— Вот на кого я работаю. Или на что, если быть точной. У него мозг как у кочана капусты. — Она с отвращением мотнула головой в сторону трона. — Ему сорок три года, если можешь в это поверить. Но ему все еще нужна женщина. Вот тут появляюсь я. Смотри на будущую королеву Куата, детка.
— Почему ты? — спросил Ремо, пытаясь оторваться от пола и терпя неудачу.
— Он был заброшен, маленький дорогой. Его брат был шейхом и всем управлял. Год назад брат утрудил себя казнью всех своих родственников мужского пола, чтобы никто не попытался захватить трон — всех, кроме нашего Пупсика. Никто не думал, что этот пускающий слюни дурачок способен хоть чем-то управлять.
— Кроме тебя.

Она пожала плечами.
— Не буду присваивать все заслуги себе. На самом деле, это была идея моего папочки — убить шейха и посадить Пупсика. Но он собирался делать это по-американски, с американскими советниками и все такое. Это дало бы США союзника на Ближнем Востоке. Папочка собирался представить идею президенту, но, к счастью, сначала рассказал мне. Как только я показала ему, что мы можем сделать сами, папочка разработал остальную часть плана. Это он раскопал Артемиса и выяснил, что тот убийца. Папочка решил, что проповедник, кайфующий от убийства незнакомцев, сможет многое сделать для создания армии, особенно если эта армия получит полное одобрение американского народа.
— Вот для чего была нужна пресс-конференция, — сказал Ремо. — Артемис промыл мозги новобранцам на четырех базах, а потом ты заставила их взбунтоваться и прийти в Вадассар.
— Именно, — хихикнула Рэнди. — Теперь все эти журналисты рассказывают миллионам людей, что форт Вадассар — это убежище для бедных, угнетаемых солдат.
— Солдат Куата.
— Этого они пока не знают, конечно. Вадассар числится в Пентагоне как обычная армейская база, хотя земля принадлежала мне, а здания оплачены деньгами Пупсика. Нужно было просто подменить записи. К тому времени, когда люди узнают, что солдаты в Вадассаре работают не на американское правительство, будет слишком поздно что-либо предпринимать. Мои отчеты говорят, что тысяча новобранцев в день дезертируют и присоединяются к силам Вадассара. Даже гражданские записываются. К следующему месяцу у меня будет сто тысяч солдат, готовых броситься исполнять мой приказ.
— А при чем тут папочка? — спросил Ремо, незаметно отодвигаясь от нее.
— Папочка проследит, чтобы Куат получал от Америки больше финансовой помощи, чем Индия. Либо мы спустим армию Вадассара на техасские просторы. — Она закудахтала от восторга. — Ты понимаешь масштаб! — задыхаясь, сказала она. — Никогда прежде иностранная держава не оккупировала территорию на континентальной части США. Куат станет мировой державой. На американские деньги мы сможем построить даже собственный ядерный арсенал. Мы схватим дядюшку Сэма за оба яйца.

Она постучала латунным жезлом по ладони.
— Теперь ты знаешь. — Она подошла ближе, ее шаги были размеренными. — Это конец, Ремо. Какой позор. Ты был так хорош в постели.

По ее знаку горстка стражников в форме ворвалась и ринулась к Ремо. Сквозь затуманенное зрение они казались сотней, несущейся на него с обезьяньими мордами и тысячами рук. Они подняли его, словно волна.
Яд действовал на пике. Тело Ремо казалось резиновым, чувства — хаотичными. Он плыл по коридорам и лестничным клеткам, словно летел в замедленной съемке, проплывая мимо стен из камня и дерева, и шаги несущих его людей гремели, как гром.

После того, что показалось вечностью бесцельного дрейфа, голова Ремо ударилась о холодную, твердую поверхность. Движение стряхнуло онемение с его мозга и подожгло его. Но он принял боль, потому что чувствовать боль — значит знать, что ты жив. Чиун учил его этому.
Чиун. Сквозь калейдоскопическое зрение Ремо увидел его, лежащего, как статуя, на каменном полу. Он протянул руку, чтобы коснуться его. Старик был холоден.
— Чиун, — неверяще прошептал Ремо.
Он не мог быть мертв. Не мог.

Поднявшийся в нем гнев превратился в ненависть, и ненависть подняла его на ноги. Ненависть электризовала его бесполезное плечо и отбросила руку назад и вперед, в горло одного из стражников, пока его левая рука не взорвалась в череп другого. Не было боли, потому что ненависть была сильнее боли. Он ударил третьего стражника в пах, отправив его в полет с воплем. Он держал другого за волосы, пока бил головой стражника об каменный пол.
Затем Ремо увидел, как латунный жезл красиво рассекает воздух в дюйме от его лица, и было слишком поздно. Лицо Рэнди Нунер исказилось в уродливую маску, зубы оскалены, когда она опустила жезл. Ремо пригнул голову. Это все, что он мог сделать.
И он с грустью подумал, когда боль от удара дошла до него и тьма начала поглощать его, что он потерпел неудачу. Он больше никогда не увидит Чиуна.


 Глава четырнадцатая

Он летел.
Все было так знакомо — разреженный воздух, привязь... привязь. Впереди него зверь гигантских размеров грациозно скользил по ветру.
Он вернулся в свой сон, Сон Смерти, и дракон из сна уносил его в вечную тьму.
*Монументальная сила с Запада придет, чтобы уничтожить Шиву*, сказал голос во сне. Но теперь заговорил другой голос, высокий, скрипучий и абсолютный в своей власти. Голос Чиуна.
И он сказал: *Ты и есть эта сила, Ремо.*

Ремо зашевелился в бреду.
— Отец, — сказал он.
Тишина. Он позвал снова.
— Отец. Отец! — закричал он. — Приди ко мне.
*Я теперь с тобой*, мягко сказал голос. *Я в твоем разуме, где могу помочь тебе.*
— Как?
*Пойми вот что. Ты — Шива, и только Шива может уничтожить Шиву. Никакой вред не может прийти к тебе, кроме как от колебания твоей собственной воли.*
— Мы отравлены, Отец.
*Твое тело может выдержать яд. Но оно не может исцелить себя без твоей воли. Войди в свое тело и изгони из него яд. Глубоко внутри. Я помогу тебе, сын мой.*

И Ремо почувствовал, как в его разум вливается другая сила, очень сильная, очень уверенная. Она увлекла его в глубины его живого, физического «я», мимо ослабленных мышц, через органы, больные от яда. Она вела его по руслу кровотока, загроможденного движущимися клетками, и в изменчивые нейроны его нервной системы.
Здесь яд нашел покой, среди мощных нервных клеток, которые побуждали чувства и рефлексы Ремо к действию. Теперь они лежали онемевшие и спящие, их мощные электрические заряды сведены к шипящим, несвязанным искрам. Сюда сила привела Ремо, и здесь голос повелел ему исцелить себя.
*Войди в яд. Устрани его своей волей.*

Тело Ремо содрогнулось, когда сила концентрации Чиуна влилась в его поврежденную нервную систему. Он сосредоточился на источнике мыслей Чиуна и соединился с ним, и вместе их объединенные воли обрели устрашающую мощь. Внутри хрупкой системы полупрозрачная слизь просочилась из вялых клеток в кровоток Ремо. Он ахнул, когда она хлынула по венам, обжигая, как кислота. Его мышцы дернулись в спазме от шока.
Яд вошел в его сердце, и Ремо закричал от боли, его невидящие глаза распахнулись, пальцы схватили пустоту.
*Отец, боль.*
Впереди дракон взмыл к холодным высотам стратосферы, а Ремо беспомощно следовал за ним, содрогаясь в агонии от боли.

Ему было холодно. Небо становилось темнее. Он немел, пока дракон нес его к забвению.
*Отпусти меня, отец. Боль слишком велика, и я всего лишь человек. Прости меня.*
*Ты не мясо. Ты Шива. Выдержи боль и живи.*
Ремо закричал.
— Зачем? — Его тело сотрясали рыдания. — Какая разница, если ты мертв? Это все шутка, Чиун, и я устал смеяться. Просто отпусти меня.
*Вещи не таковы, какими кажутся. Если бы я был мертв, я все равно был бы с тобой всегда. Но я живу. Поэтому и ты должен жить.*
— Отец, — сказал Ремо.
*Живи, сын мой.*

И яд вышел из сердца Ремо и просочился через слоистые ткани его мышц, скручивая их в твердые узлы боли. Ремо подался вперед, его вырвало.
Затем он начал потеть. Ручьи лились с его кожи и капали в лужи под ногами. Он дрожал от холода, пот пропитывал его сырым холодом подземелья.
Дракон повернул назад. Назад, в тепло, в свет.
*Живи, сын мой*, повторил голос.
И он тяжело дышал, а дрожь в руках утихла.

Ремо осторожно открыл глаза. Они были полны пота, который каскадом стекал со лба и затуманивал зрение. Сквозь жалящий водопад он увидел неподвижную фигуру Чиуна, лежащую безжизненно на цементном полу.
Его голос был хрипом.
— Чиун.
Он страдал, чтобы вернуть дракона из мирного забвения к жизни. Зря.

Плечи ныли. Он проследил за ними взглядом вверх, к запястьям, которые были закованы и подвешены на цепях к потолку. Его ноги болтались в воздухе, в дюймах от пола. Он был достаточно близко к телу Чиуна, чтобы четко видеть его лицо. Выражение лица старика было мирным и безмятежным. Он принял смерть достойно.
Ремо заплакал.

Затем ему показалось, что он увидел движение. Ремо быстро моргнул дважды, чтобы прояснить глаза. Это было лицо Чиуна. Что-то в нем изменилось.
Ремо прищурился. Это его воображение?
Нет, решил он. Произошло изменение, неуловимое, но достаточное, чтобы нарушить абсолютную неподвижность покоя старика.
Это случилось снова. На этот раз он увидел.
— Чиун! — закричал Ремо.
И это произошло еще раз. На доли миллиметра глаза Чиуна открывались. Никакая другая часть его тела не двигалась. Только веки поднимались бесконечно малыми шагами, пока Ремо не увидел ореховый цвет его радужки. Наконец, когда его глаза полностью открылись, старик медленно моргнул.
— Чиун, — сказал Ремо, и в этом восклицании смешались смех и страх.

Старик не ответил.
— Чиун? — спросил Ремо. — Чиун. Ответь мне, Маленький Отец. Чиун, ты слышишь меня? Это Ремо. Чиун!
Губы азиата беззвучно разомкнулись.
— Чиун! Скажи что-нибудь! Это Ремо.
— Я знаю, кто ты, морда, — сказал Чиун.

Ремо ахнул, его радость затмила всю боль в теле.
— Чиун, — сказал он, почти задыхаясь от облегчения.
— Я также знаю, кто я. Следовательно, ты можешь прекратить свое непрекращающееся причитание моего имени, о безмозглый.
— Я думал, ты мертв.
— Думать никогда не было тем, что ты делаешь лучше всего, Ремо.

Ремо снова посмотрел на цепи, которые беспомощно свисали с потолка, и покраснел от стыда.
Чиун легко поднялся на ноги и подошел к Ремо, качая головой и цокая, как разочарованная наседка.
— Хуже всего то, что это ужасное деяние совершили над тобой куати, которые, возможно, самые некомпетентные воины на земле.
Он вздохнул, просовывая палец между запястьем Ремо и кандалами, и разломал их на фрагменты.
— Быть пойманным — уже достаточно смущает. Но быть пойманным куати — невыразимо.
Он сломал другие кандалы, и Ремо упал на пол.
— Абсолютный позор, — пробормотал Чиун, ощупывая рану на плече Ремо. Он оторвал край своего халата и искусно перевязал гноящуюся рану. — Я унесу этот позор с собой в могилу.

Ремо улыбнулся.
— Я правда думал, что тебе конец, Чиун.
— Как скоро мне и будет. Позор твоего пленения куати, несомненно, отправит меня в Пустоту раньше времени. Пусть это будет на твоей голове.
— Вешай на меня сколько хочешь вины, — бодро сказал Ремо. — Я рад тебя видеть. Я был уверен.
— Ты был уверен. Ты всегда уверен. И всегда неправ. Разве я не говорил тебе, что жив? Разве я не помог тебе — еще раз, добавлю, — преодолеть твою слабость?
— Я думал, это мое воображение.
— Воображение! — пискнул Чиун. — О, твое одиозное высокомерие. Твоя невыносимая гордыня. Преодолев яд в собственном хрупком существе, я довожу себя до грани Пустоты, чтобы спасти тебя от твоей невероятной слабости и глупости, а ты называешь это своим воображением.
— Прости, Чиун. Я должен был знать, что с тобой все в порядке.
— Твое воображение того же качества, что и твои способности к рассуждению. В лучшем случае, они опасно неадекватны. Окажи нам обоим услугу, Ремо. Никогда не думай. Возьмись за новую профессию, для которой мозг не нужен. Стань борцом. Пиши рекламу для телевидения. Но не думай.
— Я сказал, что мне жаль, — надулся Ремо.
— Жаль, жаль. Выжалеивай нас отсюда, если угодно, Ремо. Я видел Куат более чем достаточно.
— Хорошо, — сказал он, глядя на каменную лестницу, ведущую к закрытой металлической двери. — Мне понадобится твоя помощь.
— Конечно.

Чиун последовал за ним вверх по лестнице.
Дверь держалась на двух гигантских стальных петлях. Ударом ноги Ремо разбил нижнюю петлю. Пока куски со звоном падали вниз по ступеням, Чиун прыгнул над ним, чтобы разбить верхнюю. Ремо вытолкнул дверь наружу с силой взрыва, послав волну крошащейся стали, которая эхом разнеслась по дворцу.
— Тронный зал в ту сторону, — указал Ремо. — Я пойду по этому проходу, а ты иди в противоположном направлении.

Горстка стражников, вооруженных ножами и саблями, бежала по коридору на них. Одним движением Чиун отправил пятерых из них растянуться на стенах, каждый оставил свой собственный набор вмятин. Ремо направлялся по длинному проходу, чтобы перехватить другую группу, когда свист ножа в движении раздался у его уха. Рефлекторно он выставил локоть, и нож упал на пол, а стражник согнулся пополам, схватившись за живот.
Он пробился сквозь толпу, пока жесткий лязг стали, ударяющейся о мраморный пол, эхом разносился по переходам. Другая сабля яростно рубанула по ране Ремо, сорвав повязку Чиуна. Она тут же начала снова пульсировать, но Ремо не мог позволить себе поддаться боли. Он схватил рукоять сабли и вырвал ее у владельца. Стражник отпрыгнул, проклиная Ремо на своем странном языке.

Наконец Ремо встал у порталов тронного зала. Рэнди Нунер выглядела слегка раздраженной, увидев его. Она на мгновение оторвалась от журнала, который читала, и без выражения позвала:
— Стража.
Когда ответа не последовало, ее губы сжались в нетерпении. Она позвала снова.
— Я сказала, стража, — рявкнула она. — За что мы вам, ребята, платим? Идите сюда.
Никто не пришел.
Ремо приблизился, ступая тяжело и уверенно.
— Стража. — В ее голосе нарастала истерика. — Я велю всех вас обезглавить, никчемные крестьяне. Поторопитесь.
Ремо подошел ближе, его глаза были прикованы к ее глазам.
— Стража! — закричала она.
— Они не придут.
— Помогите мне, ублюдки!
— Они ушли, — тихо сказал Ремо. — А я нет. И ты мертва.

Рэнди вскочила на ноги и схватила латунный жезл, который держала поблизости.
— Не подходи ближе, — предупредила она. — Я убью тебя.
Ремо усмехнулся.
— Попробуй, — сказал он. — Помни, я больше не отравлен. Мисс Нунер, можете бросать свою палочку сколько душе угодно.
В ярости она швырнула оружие в Ремо. Он уклонился, и оно безвредно звякнуло о мраморный пол.
— Думаю, на этом все, — сказал Ремо, приближаясь.
— Стой! — взвизгнула Рэнди, вены на ее шее гротескно вздулись, рыжие волосы спутались на лице. Она указала на трон, покрытый белой марлей. — Забери его, — умоляла она. — Идиота. Он шейх. Можешь забрать страну. Убей его, и она твоя. Только отпусти меня.
— Нет, спасибо, — вежливо сказал Ремо.

Как раз в этот момент за задрапированным троном занавесь, покрывающая стену, колыхнулась и разошлась. В проеме стоял проводник, который первым привел Ремо в тронный зал. Его лицо было каменным, и он стоял совершенно неподвижно рядом с троном короля-идиота. В руках он держал короткий, толстый нож.
— Раджи, — задыхаясь, позвала Рэнди. — Слава богу, ты здесь. Убей его, Раджи. Быстрее.
Мужчина не двигался, ни пальцем, ни ресницей.
— Убей его, — приказала Рэнди Нунер.
— Девушка, убитая стрелами, была моей дочерью, — ровным, монотонным голосом сказал Раджи, обращаясь в никуда.
Рэнди прорычала.
— Она была предательницей. — Она указала на Ремо. — Убей этого человека, или тебя казнят, — хрипло сказала она.
— И ты предложила жизнь моего подопечного, этого невинного человека с разумом маленького ребенка, в обмен на свою.
— Он идиот, — плюнула она. — Его жизнь ничего не стоит.
— Ни одна жизнь не бывает бесполезной, — тихо сказал Раджи.
Рэнди зарыдала.
— Пожалуйста, — умоляла она. — Пожалуйста, помоги мне, Раджи.
Мужчина кивнул.
— Я помогу тебе единственным способом, каким могу, — сказал он и бросил кинжал прямо в сердце Рэнди Нунер.

Ее глаза широко раскрылись от изумления. Она слабо подняла руки, чтобы вытащить нож, но он был погружен в ее грудь по самую рукоять. Когда она осела на пол, Раджи выступил вперед, чтобы присоединиться к Ремо перед ней.
— Ты осел, — прошипела она. — Он убьет и тебя.
— Я знаю, — сказал Раджи. — Да пребудет с тобой мир веков.
Затем звук смерти заклокотал в ее горле, и она умерла, ее прекрасные, жестокие глаза пылали светом тысячи свечей, горящих в люстре над ней.

Раджи заговорил первым.
— Официальные документы шейхства заперты в сейфе за троном, — сказал он. — Я открою его для вас перед тем, как вы убьете меня, если хотите.
— Зачем тебе это делать? — спросил Ремо.
— Шейхство в вашем полном распоряжении. Я прошу лишь позволить шейху жить. Он бесплоден, поэтому наследников не будет. Он не может причинить вам никакого вреда. Об этом я умоляю вас. Пожалуйста, даруйте ему жизнь, ибо он невинен во всех злодеяниях этого ужасного места. Исполните эту мою единственную просьбу, и я подготовлю все документы, объявляющие вас регентом и официальным наследником. Затем вы можете распорядиться мной, как пожелаете.

Никто из них не заметил, как Чиун бесшумно подошел к ним.
— Кто вы? — спросил Чиун.
— Всего лишь слуга, — ответил Раджи.
— У вас нет осанки слуги. Спрашиваю снова. Кто вы?
Мужчина помедлил, сжав челюсти, затем заговорил.
— Мое имя Раджи Зель Имир Адасси, — сказал он. — Имя принадлежало одной из самых богатых семей региона. Затем Вадасс — брат шейха — захватил трон и казнил всех, кто мог узурпировать его власть, включая мужчин всех благородных семей, и конфисковал состояния этих семей. Мое было среди них.
— Тогда почему он не убил тебя?

Голова Раджи опустилась от стыда.
— Вадасс особенно невзлюбил меня за то, что я не позволил ему взять мою дочь для утех. — Он говорил так тихо, что его слова были почти неслышны. — Моя жена умерла, когда она была совсем юной, и я так и не женился повторно. Моя дочь, Джола, была всем, что у меня было. Я берег ее. Я хотел сберечь ее для человека, который будет беречь ее так же, как я.

Ремо увидел, как дрожат руки Раджи, и наполнился печалью за сломленного человека.
— Поэтому, когда Вадасс начал свою чистку, он первым делом взял мою дочь в наложницы, в игрушку... — Он закусил губу, пытаясь взять себя в руки. — А затем, ради забавы, он взял меня в слуги, чтобы я мог наблюдать за ней в ее унижении. Он сказал, что моей работой будет служить его слабоумному брату, чтобы мне всегда напоминало, что даже этот Вадасс был мне господином. Но, полагая, что сердце каждого человека так же мелко, как его собственное, шейх Вадасс совершил великую ошибку. Ибо моя дочь была еще жива, и благодаря этому я считал себя счастливчиком. А мальчик стал еще большей радостью, потому что с ним и его простыми путями я был нужен. Он никогда не вырастет и не поймет, как другие люди, но у него есть моя любовь.
— Рэнди Нунер знала что-нибудь из этого?
— Нет. Им было все равно. Когда пришли американцы — женщина и ее отец — я понял, что конец близок. Они забирали все силой. Они были даже хуже Вадасса. По крайней мере, шейх никогда не использовал своего бедного брата, как это делала американская женщина.

Он глубоко вздохнул.
— Я знал, что однажды мы все умрем в кровавом перевороте. Этот день настал. Джола мертва. Но шейх не должен умирать. Он никому не причинил зла и никогда не причинит. Пожалуйста, — сказал он. — Моя жизнь больше не нужна мне. Я отдаю ее вам охотно. Но я буду помнить вас во всех своих молитвах сквозь всю вечность, если вы даруете моему подопечному жизнь.

Чиун развернул руки из рукавов кимоно.
— Покажите нам документы, — сказал он.
Раджи кивнул, побежденный, и повел их мимо трона, где шейх издавал счастливые булькающие звуки в своем задрапированном убежище. За стенными драпировками стоял большой металлический сейф с кодовым замком, рядом с вещательным оборудованием и телевизионным монитором. Именно отсюда Рэнди наблюдала и пытала Ремо оглушительным звуком из динамиков. Раджи открыл сейф и вытащил несколько пожелтевших пергаментных документов, запечатанных воском и перевязанных красными лентами.
— Здесь покоится официальная линия престолонаследия, — сказал Раджи, разворачивая свитки на низком столике рядом с сейфом. — Американская женщина и ее отец никогда их не видели. У них никогда не могло быть законных прав на трон. Я внесу в них поправки, чтобы сделать вас правителями Куата. — Он взял перо и обмакнул его в чернила.
— Стой, — сказал Чиун.
— Но это будет официально. У меня есть печати.
— Я верю, что это будет официально, — сказал Чиун. — Но мы не хотим быть правителями. Это не наше место в этой жизни.

Раджи озадаченно посмотрел на Чиуна, затем на Ремо.
— Я не понимаю.
— Поставьте собственное имя на документах, и мы засвидетельствуем. Вы будете регентом. Вы найдете жену, женитесь и родите детей, которые станут вашими наследниками. И вы передадите своим детям свою мудрость и преданность, чтобы людям вашей земли больше никогда не пришлось голодать или страдать от прихотей своего суверена.
— Я... — изумленно сказал Раджи. — Конечно, я не могу...
— Вы сделаете, — приказал Чиун. — Это единственный путь. Куат достаточно долго был игрушкой для некомпетентных. Вы можете попробовать. Это все, о чем мы просим. Если вы потерпите неудачу... — Он пожал плечами. — Куат терпел неудачу веками.
— Не думаю, что Раджи потерпит неудачу, Маленький Отец.
— Возможно, нет, — сказал Чиун. — Тот, кто обладает сердцем, всегда найдет надежду, чтобы наполнить его. — Он добро улыбнулся и поклонился Раджи.

Раджи ответил поклоном.
— Могу я задать вам вопрос, господин?
— Можете.
— Тот же, что вы задали мне. Кто вы?
— Я Мастер Синанджу, а этот парень мой... как вы говорите о своем шейхе, Ремо — мой подопечный.
Шейх рыгнул на заднем плане.
— Я очень ценю это сравнение, — сказал Ремо.
— Я читал о вас в легендах других земель, — с уважением сказал Раджи.
— Куат никогда прежде не был достоин услуг моих предков. Но, возможно, вы будете править иначе. Если так, и вы обнаружите, что ваши владения нуждаются в помощи, у вас есть мое разрешение призвать мои услуги.
— Спасибо, — сказал Раджи. — Я глубоко польщен.
— Бесплатно, — добавил Ремо. — Уф. — Он потер место на ребрах, куда локоть Чиуна впился, как гадюка в ночи.
— За разумную плату, — поправил Чиун.


 Глава пятнадцатая

Сенатор Осгуд Нунер видел кошмар.
Это должен был быть кошмар, потому что такие ощущения, как боль, которую он сейчас испытывал, не случаются в реальной жизни.
Вот он, Народный сенатор, укрылся в безопасности своей постели и чувствует, как его череп раздавливают в порошок тощий молодой человек с толстыми запястьями, который до ужаса кого-то напоминал.
Он знал, что это сон, потому что, когда он открыл рот, чтобы закричать, не раздалось ни звука. Классический признак.
Затем он понял, что не кричит, потому что нижнее белье, которое он бросил на ковер, чтобы горничная забрала его утром, было засунуто ему в рот.
— Привет, — сказал незнакомец.
Нунер попытался вспомнить лицо, но не смог.
— Репортер с пресс-конференции в Вадассаре, — напомнил ему Ремо.
Круглые глаза сенатора блеснули узнаванием.
— Ну, я просто хотел, чтобы вы перестали волноваться о нас, назойливых репортерах. Я не собираюсь печатать о вас ни строчки.
Нунер кивнул, стараясь изобразить подобающую благодарность.
— Видите ли, сенатор, я вообще не репортер.
Брови сенатора вопросивно изогнулись.
— Я убийца.

Глаза Нунера медленно закрылись, и ему показалось, что он сейчас упадет в обморок.
— Знаете, почему я здесь?
Сенатор сглотнул, проглатывая хлопковый пух и болтающуюся нитку.
— Я хочу, чтобы вы написали письмо.
Из носа Нунера вырвалось ржание облегчения. Он с энтузиазмом закивал, стремясь продемонстрировать свою готовность написать любую чушь, которая пришла в голову незнакомцу. Один звонок президенту утром, и все уладится, возможно, с этим психом за решеткой.
Ремо крепко держал голову сенатора, пока другой рукой рылся в тумбочке.
— Вот бумага и ручка, — терпеливо сказал он, словно разговаривая с маленьким ребенком. — Просто пишите то, что я скажу, хорошо?
Усердное кивание.
— Хорошо. Адресуйте это директору ЦРУ.
На мгновение сенатор скосил глаза на Ремо, но новая боль в голове заставила его внимание снова приковаться к странице. Он написал имя и адрес директора.
— Очень хорошо, — сказал Ремо. — Теперь напишите, что все файлы Пентагона по форту Вадассар фальшивые, и что вы ответственны за подделку записей. Это должно потянуть на пару лет в кутузке, как думаете?
Ручка сенатора замерла в воздухе.
— То есть, если только вы не предпочитаете быть убитым прямо здесь и сейчас мной. Думаю, я уже говорил, что это моя профессия.
Нунер красочно описал подмененные файлы.
— Теперь напишите, что земля, на которой стоит форт Вадассар, принадлежит вашей дочери, которая была в курсе всей схемы с самого начала.
Пожав плечами, сенатор сделал, как ему велели.
— И что вы наняли Артемиса Твилла, чтобы накачать войска на тех армейских базах и убить капелланов.

Сенатор Нунер ударил кулаком по тумбочке и решительно покачал головой. Вскоре ощущение, сравнимое со звуком лезвия бритвы по школьной доске, прочертило сторону его лица.
Он написал.
— Посмотрим, — сказал Ремо. — Что еще? — Он побарабанил пальцами по блестящей лысине Нунера.
Наконец, освободившись от хватки Ремо, сенатор крутанулся и выдернул кляп изо рта. Он открыл его, чтобы позвать на помощь. Внезапно пальцы Ремо скользнули по горлу сенатора, и Нунер издал звук, похожий на конец царапающей пластинки.
— Помогите, — просипел сенатор.
— Чаво?
— Какого черта ты от меня хочешь? — спросил Нунер голосом, сносно имитирующим Марлона Брандо в роли Крестного отца.
— Я хочу признания, Нунер, чтобы вина за этот фиаско пала туда, где ей место. — Ремо улыбнулся, довольный своим красноречием. — Садитесь, — приказал он.
Когда Нунер сел, Ремо сжал скопление нервов на его шее, что парализовало все мышцы тела сенатора, кроме мышц пишущей руки.
— Итак, — сказал Ремо. — Пока что вы набрали лет девяносто девять. Как насчет того, чтобы включить историю с Куатом — как вы приказали убить Вадасса, как планировали выдать дочь за умственно отсталого шейха, как импортировали командующих офицеров форта Вадассар из Куата. Эй, держу пари, они еще и нелегальные иммигранты. Сенатор, вы отправитесь на нары надолго.
Вся правая рука сенатора дрожала, но он записал информацию.
— Теперь, для грандиозного финала, посвятите ЦРУ в свои планы по контролю над Соединенными Штатами с помощью вашей армии зомби-дезертиров. И не забудьте упомянуть, что вы организовали резню на тех четырех армейских базах, чтобы получить новобранцев. Это должно впечатлить их в Лэнгли.
Нунер писал, пока последняя точка не была поставлена внизу страницы.

Ремо отпустил его.
— Это все? — спросил сенатор.
— Напишите, что вы клянетесь, что вышеизложенное истинно и поддается проверке, а затем подпишитесь. Я видел это в кино однажды. Это делало все законным или вроде того.
— Хорошо. — Он с росчерком подписался. — Что ты собираешься со мной сделать?
Ремо сложил бумагу и положил в конверт.
— Марка нет?
Сенатор указал на стол. Ремо наклеил марку на конверт, надписал адрес, запечатал его и положил в карман.
— Отправлю по почте, чтобы быть уверенным, — сказал он с подмигиванием. — Отвечая на ваш вопрос, не знаю. Я планировал убить вас, знаете ли, но вы были так coop;rative (так сговорчивы) и все такое. К тому же, отправить вас в тюрьму лет на триста может быть интереснее. Если вы мертвы, никому не будет особо важно, виновны вы или нет.
Двое мужчин сидели и смотрели друг на друга, что показалось им обоим очень долгим временем.
— Скажу вам, что я сделаю, — сказал Ремо, хлопнув себя по бедру. — Вы прямо сейчас позвоните директору ЦРУ домой и расскажете ему все, что в письме, и я не убью вас.
— Откуда мне знать, что я могу доверять вашему слову? — спросил сенатор.
Ремо улыбнулся.
— Никак. Теперь вы знаете, что чувствуют ваши избиратели.

Устало сенатор поднял телефонную трубку и набрал номер. Он поприветствовал сонный голос на другом конце монотонным пересказом содержания своего письма.
— Чееево? — зевая, сказал директор ЦРУ. — Что это за бред?
— Скажите ему, что если он не пришлет команду, чтобы забрать вас в течение пяти минут, вы взорвете его дом, — прошептал Ремо.
Нунер бросил на него взгляд отвращения и повторил слова в трубку.
— Ну, хорошо, Оззи, раз ты так к этому относишься. Я сейчас же пришлю туда машину. Ты просто расслабься, ладно? Ладно?
— Конечно, — сказал Нунер и повесил трубку. — Доволен?
Ремо кивнул.
— И на случай, если вы думаете, что сможете выкрутиться, сказав, что вас заставили лгать под принуждением, президент лично прикажет провести ваше расследование утром. Вы оставили следы, сенатор, и это письмо указывает на них. Пока-пока.
Он помахал рукой и выставил одну ногу в окно.
— Я найду тебя, — пригрозил сенатор. — Тебя разоблачат как психа, которым ты и являешься. Меня очистят от подозрений за минуту.
Ремо хлопнул себя по лбу.
— О, да. Есть одна вещь, которую я забыл вам сказать. Наверное, вылетело из головы.
— Что это?
— Я не существую, — сказал Ремо и соскользнул по фасаду здания за несколько минут до прибытия машины ЦРУ.


 Глава шестнадцатая

Был полдень на плацу форта Вадассар. Чиун ворчал и жаловался всю дорогу вверх по забору из колючей проволоки.
— Император Смит никогда не бывает удовлетворен?
— У нас осталась всего одна последняя маленькая работа, Маленький Отец, и мы закончим с заданием. — Ремо остановился на вершине забора, чтобы окинуть взглядом базу. — После этого бардака, я бы сказал, мы заслужили пару недель отдыха и восстановления на солнце. Тропики, может быть. Ямайка или Мартиника...
— Или Синанджу, — мечтательно сказал Чиун. — В Синанджу солнце светит славно.
Ремо прочистил горло.
— Может, Смитти даст нам другое дело.
— Что еще осталось сделать здесь? Мы устранили фальшивого жреца. Мы устранили рыжеволосую женщину. Мы устранили сенатора. Что осталось?
— Мы должны устранить эту армию, — мрачно сказал Ремо, наблюдая за строевой подготовкой ста тысяч новобранцев форта Вадассар. — Они дезертировали стадами после пресс-конференции.
— Но ты сказал, что газеты сегодня отзовут свои заявления.
— Это не остановит этих зомби, — сказал Ремо. — Им промыли мозги. Любой, кто попытается распустить эту армию, напрашивается на войну.

Он посмотрел на плац. Число солдат возросло, заполнив базу, и на всех их лицах лежала пустая, выжженная печать контроля Рэнди Нунер. Каждый взвод на плацу насчитывал не менее восьми тысяч человек и возглавлялся высшими офицерами Куати, их характерные сабли болтались на поясах.
Ремо покачал головой, пока офицеры выкрикивали команды. Каждый из тысяч людей в каждом взводу подчинялся с идеальной роботизированной точностью.
— Таити. Если мы пройдем через это, мы заслуживаем не меньше, чем Таити.
— Синанджу, — настаивал Чиун.
— Обсудим позже. — Ремо отпустил колючую проволоку и спрыгнул на землю. — Начнем с офицерской столовой. Как раз время обеда.

Офицерская столовая вряд ли могла сойти за обычную столовую. Шелковые драпировки украшали стены, а богато украшенная филигранная латунь обрамляла оба входа. Комнату освещали свечи, их мерцающий свет, казалось, бил в такт древней монотонной музыке на фоне. Громкий смех мужчин перекрывал лепет куати, звучащий за столами. На небольшой сцене соблазнительно извивалась пышная женщина в костюме наложницы. Другие женщины в подобных нарядах обходили столы, предлагая напитки и медовые десерты.
Заметив Ремо и Чиуна в дверях, двое офицеров поднялись и потребовали назвать цель их визита. Ремо просунул палец в левый висок одного из мужчин.
— Вот моя цель, — сказал он.
Чиун отправил другого офицера быстрым ударом в пах, заставив ноги мужчины разойтись чуть ли не у пупка.
В одно мгновение место погрузилось в хаос. Женщины спрятались, пронзительно визжа. Мужчины ринулись на Ремо и Чиуна, обнажив сабли.
Один за другим они падали, их мечи дико рассекали воздух. Ремо и Чиун работали двойной атакой по внутренней линии, методично укладывая толпу офицеров, словно домино. Завершив внутреннюю линию у дальнего входа, они развернулись и прошли по внешней линии, уничтожая остальных.
— Твой локоть был согнут, — рявкнул Чиун.
— Прибереги это, Маленький Отец. У нас слишком много работы.
— Это важно. Без прямой руки можно покалечить, но не убить. Это и жестоко по отношению к цели, и опасно для тебя.
Ремо смутился.
— Я запомню на следующий раз, Чиун, — сказал он. — Сейчас нет времени проверять тела. Мы должны добраться до плаца, пока кто-нибудь не появился здесь.
— Очень, очень опасно, — видимо рассердившись, сказал Чиун.
Они ушли через черный ход.

Под завалом сломанных тел слегка двинулась рука. Она толкнула, пытаясь убрать вес пяти человек, наваленных сверху, но не смогла. Рука медленно змеилась между телами, пока их владелец задыхался и ловил ртом воздух. Затем рука выстрелила за верхний труп, маленький флаг, сигнализирующий о жизни, которую пощадил неисправный локоть Ремо.
Мужчина с трудом выбрался из-под жуткой ноши, давившей на него. Он испытывал сильную боль. Почти все его ребра были сломаны. Время от времени его легкие наполнялись, и он кашлял и плевал кровью. Он умирал.
И все же он боролся с останками своих собратьев-офицеров, стараясь не смотреть на их причудливые позы и пустые взгляды.
Впервые в жизни он скучал по Куату.
Вечность под телами. Затем воздух. Мужчина терял сознание на несколько секунд. Но между обмороками он полз.
Он дополз до двери и царапал ее, как собака, пока она не открылась от его слабых усилий. Он выполз наружу, где все еще мог видеть маленькие силуэты двух странных мужчин, американца и старого азиата, которые пришли ниоткуда, чтобы убить куати в форте Вадассар. Они направлялись к плацу. Им нужны были остальные офицеры. Они были профессиональными убийцами, в этом он был уверен. Но младший был небрежен с ним. Он совершил ошибку, крошечную ошибку, долю дюйма, но этого хватило, чтобы пощадить жизнь офицера еще на несколько минут. Он использует эти минуты сейчас, чтобы убийцы заплатили за свою ошибку.
Он дополз до небольшого здания размером с сортир и пошарил в кармане в поисках ключа. Отхаркивая кровь, офицер вставил ключ в дверь и повернул его. Дверь открылась на узкую лестницу.
Он не сможет спуститься по ступеням. Он не протянет так долго. Поэтому он задержал дыхание и толкнул себя вперед, скатываясь по деревянным ступеням, как сморщенный, кровоточащий пляжный мяч. Если он проживет еще пять минут, незнакомцы будут мертвы. Еще пять минут.

— Они слушают кого угодно, — сказал Ремо. — Если мы будем выбивать по одному подразделению за раз, думаю, мы сможем контролировать их без больших потерь. — Он посмотрел на часы. — Смитти сказал, что его войска будут здесь через двадцать минут. Если офицеров к тому времени не будет, новобранцы должны уйти мирно.
— Куда Император Смит отправит сто тысяч человек?
— Кто знает. Но он хочет, чтобы их депрограммировали, а не убили. Мы убираем только офицеров, верно, Чиун? — с тревогой спросил Ремо.
— Он очень щедрый император, но, боюсь, не слишком умный. Сто тысяч вражеских солдат могут не смириться с пленом с покорностью.
— Страна восстанет, если мы убьем новобранцев, — сказал Ремо, пытаясь звучать убедительно. — Это не совсем их вина, что они оказались в этом месте. Их заманили. В конце концов, они американцы.
— Никто не заставлял их приходить сюда, — сухо сказал Чиун.
— Слушай, Смитти говорит не убивать новобранцев. Таково задание, нравится тебе это или нет.
Чиун пожал плечами.
— Очевидно, что император совершенно безумен, — сказал он. — Но контракт есть контракт.

Офицер потерял сознание у подножия лестницы. Он сплюнул, но его легкие быстро слабели, и он не мог удалить всю кровь, скапливающуюся в горле. Он задыхался.
Дюйм за дюймом он червем продвигался к квадрату на стене. Все здание было построено вокруг содержимого этого квадрата, и офицер доберется до него. Это будет его последний акт мести двум незваным гостям.
У основания стены он скрючил пальцы и провел ими вверх. Он потерял чувство боли. Он чувствовал себя так, словно находился в вакууме, пока кровь стекала по передней части его рубашки. Теперь он ненавидел американского незнакомца больше, чем когда-либо. Он ненавидел его за убийство своих соотечественников, но больше всего он ненавидел его за рану, которую тот нанес, которая была настолько болезненной, что выходила за пределы боли. Было бы намного лучше умереть вместе с остальными.
Квадрат. Он добрался до него. С горькой улыбкой офицер вогнал ноготь в край квадрата, и маленькая дверца легко открылась. Теперь они умрут, незваные гости.
С последним дрожащим усилием офицер потянул красный рычаг внутри квадрата на стене, и вой сорока сирен пронзительно завыл тревогу по всей базе.

Наверху топот тысячи ног прогремел, выбегая из казарм. На плацу офицеры огляделись, обнажив оружие. Ремо и Чиун стояли посреди армии хорошо обученных, хорошо вооруженных солдат, которые повернулись к ним лицом, взвод за взводом, в жуткой синхронности, когда первый из их командиров выкрикнул приказ:
— Убить.
Офицер у выключателя сигнализации тяжело уронил руку на пол. С последним вздохом он рассмеялся.
— Убить. — Команда, казалось, эхом отдавалась от фланга к флангу. — Убить. — Убить. — Убить.
Двигаясь как единое целое, солдаты с пустыми лицами подняли свои М-16 на уровень плеча.
— Стой! — уверенно сказал Ремо. В сторону Чиуну он прошептал: — Я же говорил, они слушают кого угодно.
Пуля просвистела мимо головы Ремо.
— Эй, что случилось? Вы, ребята, должны были остановиться.
Командир взвода ухмыльнулся.
— Теперь они слушают только нас, — сказал он. — Мои извинения. — Он поднял правую руку. — Огонь! — крикнул он.

Чиун прыгнул в середину ближайшего взвода, его длинные одежды развевались. Ремо последовал за ним. Он не знал, что делает Чиун, но сейчас было не время задавать вопросы.
Старик бежал сквозь взвод с нервно-сокрушительной скоростью по странной эллиптической спиральной траектории. Пока Ремо следовал за ним по пятам, солдаты во взводу потеряли прицел и в замешательстве повернулись друг к другу, каждый пустой взгляд встретил другое невыразительное лицо, их винтовки лязгали друг о друга, пока Чиун закручивал строй новобранцев в плотную, все сжимающуюся массу.
— Не со мной, — прошипел Чиун. — В противоположную сторону. Отражай меня. Эллипс в эллипсе.
*Какого черта это такое*, подумал Ремо, хотя и подчинился без колебаний. Он свернул на кривую, в точности зеркально отражающую движения Чиуна, создавая вместе с ним сложную, орбитальную двойную спираль внутри фланга солдат. Когда взвод был смят в хаотичную группу людей, борющихся за движение, как рыбы в сети, произошло нечто странное. Масса начала двигаться.
Внезапно Ремо увидел непроницаемую логику слов Чиуна: *эллипс в эллипсе*. Ибо медленно, с каждой орбитой, которую Ремо и Чиун совершали в противоположных направлениях, они перемещали сбитых с толку солдат к другому взводу, ни разу не подставив себя под пули за пределами тесной массы новобранцев. Неумолимо взвод сливался, подобно амебе, со следующим, создавая бушующую путаницу, которая не позволяла солдатам стрелять.
— Убейте их, — закричал офицер Куати, когда его беспомощно закрутило в кишащей свалке. Чиун сделал круг рядом с офицером и щелкнул ногтем ему в грудь. Офицер упал. Когда растущая масса новобранцев двигалась по своему идеальному эллипсу к третьему взводу, офицер остался, растоптанный, на том месте, где упал.

Масса разрослась почти до двух акров, улей беспокойной, пульсирующей активности, пока Ремо и Чиун толкали бездумное подразделение к другому, их оружие было наготове.
Они были на грани поглощения четвертого взвода, когда командующий офицер, полковник, выкрикнул приказ, и взвод рассеялся, образовав круг вокруг огромной, неуклюжей сущности, которую создали Ремо и Чиун.
— Огонь! — скомандовал полковник. Солдаты, окружавшие группу, открыли беспорядочный огонь в массу. Новобранцы на периферии мгновенно упали.
— Они убивают своих собственных людей, чтобы добраться до нас! — закричал Ремо. Но Чиун не ответил. Вместо этого Ремо заметил изменение в рисунке. Со стороны Чиуна подразделение вздувалось и отступало, как пузырь, поглощая каждого солдата в зоне обстрела по одному. Ремо повторил рисунок на своей стороне, сохраняя массу плотной, пока он формировал щупальца, которые тянулись наружу, чтобы втянуть солдат снаружи внутрь.
Осталось два взвода. Пока Ремо двигался, он увидел, как два командующих офицера подали знак друг другу, и взводы повернулись лицом друг к другу.
По второй команде они решительно зашагали вместе, образовав одно большое подразделение, которое двинулось на группу-улей из четырех захваченных взводов в медленном, обдуманном наступлении.
— Они собираются принести их всех в жертву, Чиун, — тяжело дыша, сказал Ремо, делая, казалось, свой десятитысячный круг внутри группы. Он уставал и работал на резервах.
— Возьми одного из офицеров, — сказал Чиун, проносясь мимо в вихре движений.
Ремо неверяще посмотрел в спину Чиуна.
Два взвода вошли в зону обстрела, и передняя линия опустилась на колено. Начался дождь из пуль.
— Ты шутишь? — заорал Ремо. — Между нами и ними ничего, кроме миллиона патронов!
— Иди, — сказал Чиун, его тонкий голос напрягся. — Я удержу строй. Но я не могу двигать его вперед в одиночку. И я устаю.

Иголка тревоги пронзила позвоночник Ремо. Если он сам был смертельно устал, Чиун будет истощен. Кореец давно перевалил за восьмидесятилетний рубеж, и удержание строя означало передвижение в двойном темпе. Еще до того, как Ремо покинул группу, темп Чиуна ускорился до скорости, которая делала его почти невидимым.
Тяжело сглотнув, Ремо выскочил из массы на дымное поле, усеянное летящими пулями. Как только он это сделал, два взвода в 500 футах вдали перенесли цель с неуклюжей, застойной группы солдат, удерживаемых старым азиатом, на одинокого человека в черной футболке, вооруженного только своими руками. Ремо увидел, как стволы шестнадцати тысяч М-16 медленно поворачиваются к нему с пугающей точностью.
Почти сразу пуля задела бедро Ремо. Это помогло. Внутри своего тела он почувствовал, как адреналина закачался до уровня перегрузки, и ему это было нужно для рисунка, который он будет использовать.

Чиун научил его этому рисунку — если его вообще можно было назвать рисунком — давно, но ему никогда раньше не приходилось использовать его в реальном бою. Это было продолжение движения, которое позволяло ему уклоняться от одиночной пули, выпущенной в него в упор, быстрое смещение баланса полностью без ритма.
Чиун объяснял, что это упражнение сложно, потому что во всей природе, как и во всей тренировке Синанджу, ритм играл решающую роль в схеме выживания.
Ритм и баланс. Без них — хаос, а природа не терпит хаоса долго — ни в планетах, ни в человеческом организме. Хаотичные генетические паттерны создавали мутантов, которые рано умирали и не могли размножаться. Ритм и баланс были всем. Дыхание Ремо было ритмом. Формирование Чиуна вокруг его массы новобранцев было ритмом. Пули, которые стреляли в Ремо, были результатом чистого, механического ритма спусковых крючков, которые их выпускали. Словно каждая когда-либо созданная молекула, как однажды объяснил Чиун, заключила пакт с природой перед своим существованием не нарушать ритм вселенной.
Но секрет уклонения от пуль был анти-ритмом, балансом без ритма, движением настолько быстрым и бесформенным, что оно бросало вызов ритму, не ввергая баланс тела в хаос и неизбежный исход хаоса — саморазрушение.
Уклониться от одной пули было легко. Потеря ритма и удивительная скорость, необходимые для этого, длились лишь долю секунды. Ущерб, наносимый телу Ремо, был не больше, чем от укуса насекомого. Но уклониться — от скольких пуль? Миллиона? Двух миллионов? Ему придется создать паттерн анти-ритма, возможно, в 100 раз быстрее, чем скорость чемпиона олимпийского спринта.

Ремо, казалось, двигался медленно и расплывчато. Солдатам было легко прицелиться в молодого человека в футболке, но, необъяснимым образом, невозможно было в него попасть.
— Огонь, — скомандовали офицеры.
— Глупцы, убейте его! — Оба офицера достали пистолеты и опустошили магазины в странную, медленно движущуюся цель с размытыми контурами. По мере его приближения один командир протер глаза. Другой зажмурился и покачал головой. Ни один не мог поверить тому, что видел, ибо у молодого человека, казалось, не было лица.
Он был в десяти футах от передней линии, и они все еще не могли его поразить. В восьми футах один из командиров пришел к неизбежному выводу и дрожащим голосом передал его другому: этот человек был неубиваем.
— Он из нежити, — сказал офицер голосом, тяжелым от ужаса.
— В Куате есть легенды... — медленно ответил другой.
В пяти футах они оба с криком побежали искать укрытие.

Ремо терял фокус от напряжения паттерна анти-ритма, но две фигуры были достаточно большими, чтобы схватить их и без идеального зрения. Не дожидаясь восстановления ритма, он прыгнул на одной ноге к двум офицерам, вращаясь в воздухе, как футбольный мяч. Он упал на них обоих, убил одного мгновенно, а другого удерживал перед собой за воротник.
— Нет, — дрожал мужчина. — Боже мой, милосердный Боже...
— Скажи им, — прошептал Ремо, его речь была густой и невнятной от испытания, через которое он прошел. Пока он говорил, винтовки двух взводов автоматически повернулись на Ремо и офицера, которого он держал извивающимся перед собой.
— Прекратить огонь! — закричал командир. — Во имя всего святого на этой земле, прекратить огонь!
— Скажи им не пытаться причинить нам вред, — сказал Ремо. — Ни при каких обстоятельствах. И заставь их избавиться от винтовок. — Он почувствовал, как его глаза закатываются.
— Маневры завершены, — прокричал офицер. — Уничтожить оружие. Повторяю. Уничтожить оружие.

Вдалеке группа Чиуна завибрировала и остановилась. Старик пошатываясь вышел из группы, прижав руку ко лбу.
Звук ломающихся винтовок наполнял воздух несколько минут, затем тишина опустилась на плац. Единственным шумом было хныканье офицера Куати, болтающегося в руках Ремо. Ремо медленно обхватил рукой шею офицера и задушил его. Впереди войска наблюдали за сценой с лицами, бесстрастными как статуи.
Ремо бросил человека и подошел к Чиуну, который снова спрятал руки в рукава халата.
— Ты в порядке, Маленький Отец? — спросил он.
— Да, — кивнул Чиун. — А ты?
У него кружилась голова. Его тошнило. Ему было холодно. И рана в плече от лучников Куати все еще болела.
— Да, — сказал Ремо, прямо перед тем, как упасть в обморок.


 Глава семнадцатая

Ремо пришел в себя от звука приближающихся танков.
— Вот и кавалерия, как раз когда они нам больше не нужны, — сонно сказал он.
— Это отличительная черта всех армий — быть только там, где они не нужны, — сказал Чиун.
Танки прорвались сквозь забор из колючей проволоки, словно он был сделан из паутины, и окружили плац, заперев новобранцев внутри своего круга. Вслед за танками прибыло более ста закрытых фургонов, чтобы вывезти новобранцев из форта Вадассар. Мужчины входили в фургоны без сопротивления.
— Интересно, они когда-нибудь будут вести себя как нормальные люди? — сказал Чиун.
Ремо пожал плечами.
— Рэнди Нунер говорила что-то о «зелье Саманты». Они, наверное, под наркотиками. Пара дней в изоляции, и это должно пройти.
— Двигайтесь, — сказал голос позади них. Ремо обернулся и увидел здоровенного американского сержанта, заталкивающего новобранцев в соседний фургон. — Эй, вы двое тоже. Залезайте сюда.
— Глотни ветра, — посоветовал Ремо сержанту.
— Оставьте этих двоих в покое, — приказал однозвездный генерал из джипа, движущегося к ним.
— Слушаюсь, сэр, — сказал сержант, отдавая честь.
Водитель генерала остановил джип и выскочил наружу.
— Они подходят под описание, сэр, — сказал он.
Генерал поднялся.
— Джентльмены, мне лично поручено президентом сопроводить вас к месту назначения, — сказал он.
— И куда это?
Генерал сделал паузу, пока пленка красного цвета не поднялась от его шеи к щекам.
— В мотель «Без лишних вопросов», — сказал он с максимально возможным достоинством.
— Смитти, — пробормотал Ремо себе под нос. — Вечно ищет самые дешевые расценки.

Ремо и Чиун забрались в джип. Он прогрохотал мимо конвоя танков и фургонов к обшарпанной череде домиков в 15 милях отсюда, где их высадили с салютом от генерала.
Для них была бронь в домике №5 мотеля «Без лишних вопросов». Женщина за стойкой достала ключ для Ремо.
— О, секунду, для вас тоже есть сообщение, — сказала она, разворачивая листок бумаги, застрявший в ячейке для домика №5. — Здесь написано: позвонить тете Милдред.
— Отлично, — с отвращением сказал Ремо, забирая у нее ключ. Он впустил Чиуна в убогую комнату и захлопнул дверь. — Что за дыра, — сказал он.
Он поднял трубку и набрал номер, который маршрутизировал звонок по безопасной линии в санаторий «Фолкрофт». Смит снял трубку после первого гудка.
— Чего тебе еще надо? — сказал Ремо.
— Я рад, что ты жив.
— Не благодаря тебе. Натравить нас на армию — это твое представление о честной игре, полагаю. Не говоря уже о том, чтобы засунуть нас в эту крысиную нору.
— Номер в мотеле был только для того, чтобы вы могли сделать этот звонок, — сказал Смит. — Не было смысла тратить деньги на шикарные апартаменты только ради телефонного звонка.
— Предположим, мы хотели бы отдохнуть. Мы там чуть не погибли, знаешь ли.
— Я бы предпочел, чтобы вы этого не делали, — ровно сказал Смит. — Генерал, которого президент прислал за вами, знает ваше местоположение.
— И что?
— Не помешает быть осторожным.
— Зачем заморачиваться? Ты все равно позаботишься о том, чтобы парня перевели в какое-нибудь неизвестное боевое подразделение в Индийском океане.
На другом конце провода повисла пауза.
— Это было лишним, Ремо, — наконец сказал Смит.
— Но правдой.

Смит прочистил горло.
— Тебе будет приятно узнать, что расследование в отношении сенатора Нунера началось сегодня, — сказал он, меняя тему. — Похоже, он заставил помощника главного клерка архива в Пентагоне подменить файлы Вадассара, а затем приказал убить этого человека. Все всплывает наружу. Сенатору предъявят как минимум пятьсот обвинений в убийстве. Это дело войдет в историю.
— Счастлив как моллюск, не так ли? — сказал Ремо.
— А Саманта Твилл арестована в Техасе по обвинениям в соучастии. Армейский конвой забрал образцы всего на кухне в Вадассаре, и если что-то из этого было с наркотиками — а это, вероятно, так — то пальцы укажут на нее.
— Ну, друг, мой палец указывает в другом направлении, — раздраженно сказал Ремо. — То, что ты с нами сделал, было несправедливо и нечестно.
— Кому-то нужно было это сделать, — сказал Смит. — Просто возвращайтесь сюда, и я позабочусь о том, чтобы вы с Чиуном получили отпуск, которого заслуживаете.
Рот Ремо отвис.
— Ты серьезно, Смитти? Откуда ты знал? Собственно говоря, отпуск — это именно то, что мы имели в виду. Таити, думаю. Таити было бы здорово. Готовь билеты, и мы будем там через четыре часа.
— Я уже организовал проезд...
— Ой, Смитти, — ухмыляясь, сказал Ремо, — ты просто слишком хорош. Я тебя недооценил. Ты принц. Чиун, мы едем.
— ...в Синанджу, — закончил Смит.
— Что?
— Чиун просил меня об этом месяцами. Я подумал, это будет удовольствием для вас обоих.
Ремо отвернулся от телефона, чтобы метнуть бисерные дротики взгляда в Чиуна. Старый азиат сладко улыбнулся и кивнул.
— В Синанджу солнце светит славно, — сказал Чиун.
— Спасибо, Смитти, — сказал Ремо. Он решил не пробивать дыру в стене. — Напомни мне привезти тебе сувенир со славных берегов Синанджу. Например, ядовитую змею. И надеюсь, это дело погрузит тебя по самые гланды в бумажную работу.
Он с грохотом повесил трубку и выдернул телефонный шнур из стены.
— Мы едем к Императору Смиту? — спросил Чиун, его ноги отбивали маленький танец радости.
Ремо опустил штору на окне цвета никотина. В темноте он сбросил ботинки и плюхнулся на одну из двух провисших кроватей в комнате. Облако пыли поднялось от одеял.
— Мы остаемся здесь, — сказал он. — Навсегда. Я никогда не покину эту комнату. Мы, вероятно, подхватим какую-нибудь грязную болезнь и умрем здесь, и это будет по заслугам Смитти. Синанджу. Держу пари, вы двое были в сговоре с самого начала.
Чиун продолжал кружиться и нырять в темной комнате, его тонкий голос напевал счастливую западную мелодию:
   Диско-леди
   Станешь моей малышкой...


Рецензии