Глава девятая
Вечером, за час до полуночной мессы, в старой церкви зажгли все свечи, какие только нашлись в ризнице. Впервые за долгие месяцы сырые каменные своды наполнились тёплым золотистым светом и густым запахом ладана и хвои. Крестьяне со всей округи потянулись в храм — в праздничных, тщательно вычищенных кафтанах и белых чепцах, притихшие и торжественные.
Клер сидела на скамье у боковой колонны рядом с дедом, который, несмотря на мороз и свой почтенный возраст, настоял на том, чтобы приехать к полуночной службе. Девушка держала на коленях раскрытый молитвенник, но почти не смотрела в него — взгляд её то и дело возвращался к алтарю, где стоял Луи.
При ярком свете рождественских свечей он казался совсем не похожим на того робкого, смущённого юношу, которого она впервые увидела на крыльце усадьбы. Высокий, стройный в своей строгой чёрной сутане, с гордой, прямой осанкой, он двигался плавно и уверенно. Густые тёмно-каштановые волосы, слегка вьющиеся на висках, обрамляли высокий чистый лоб и тонкое, благородное лицо, на котором отблески огня рисовали мягкие тени. Но больше всего Клер притягивали его глаза — глубокие, тёмно-карие, полные живой, сосредоточенной мысли, и длинные, чуткие пальцы, привыкшие бережно перелистывать страницы старых книг.
Когда Луи повернулся к прихожанам и начал читать рождественское Евангелие, его ровный, красивый баритон легко заполнил весь храм. На мгновение взгляды их встретились поверх голов молящихся. Луи чуть запнулся на полуслове, едва заметно побледнел и тут же опустил глаза в требник, а сердце Клер забилось так часто и гулко, словно в тесной церкви вдруг стало нечем дышать.
Когда служба закончилась и смолк последний гулкий аккорд старого органа, прихожане шумной, радостной толпой потянулись к выходу, поздравляя друг друга с Рождеством. Отец Гийом вышел на паперть, чтобы раздать ребятишкам припасённые к празднику медовые пряники, а у ворот ограды уже поджидали усадебные сани, где кучер укутывал в тёплую шубу продрогшего маркиза Анри.
Клер задержалась на мгновение у старой каменной арки, пропуская вперед крестьян, но на самом деле она ждала, пока из ризницы выйдет Луи. Викарий появился на крыльце без праздничной ризы, накинув поверх чёрной сутаны свой потёртый шерстяной плащ. Увидев девушку в мягком свете фонаря у ворот, он замер на ступенях, а затем медленно спустился вниз.
— С праздником вас, Луи, с Рождеством! — тихо произнесла Клер. Снежинки медленно опускались на её тёмный капюшон и тут же таяли на раскрасневшихся от мороза щеках. — Сегодня ваша проповедь звучала совсем иначе, чем в первое воскресенье. Люди слушали вас, затаив дыхание.
— Потому что сегодня я впервые говорил не по книгам, Клер, — негромко ответил он, подходя ближе, так, что между ними оставалось всего полшага. — И говорил я, признаться, не для всей деревни... Я смотрел на вас и думал о том, как странно устроена жизнь...
Девушка слегка опустила ресницы, но не отступила. В тишине ночного двора, отрезанного от мира белой снежной пеленой, недосказанность, копившаяся между ними долгие недели, вдруг стала невыносимой.
— Вы боитесь этого, Луи? — спросила она почти шёпотом, поднимая на него свои ясные серые глаза. — Боитесь того, что между нами происходит?
Луи горько усмехнулся и на миг закрыл глаза, словно собираясь с духом перед прыжком в ледяную воду.
— Я священник, Клер. Моя жизнь расписана до самой смерти... без сана у меня нет ни имени, ни права на собственный дом, ни даже права произнести вслух то, что я чувствую каждый раз, когда вижу вас. Но хуже всего то, что я не могу заставить себя раскаяться в этом грехе.
Клер не отвернулась и не упрекнула его за эти смелые, запретные слова. Напротив, в её взгляде мелькнула тихая, решительная нежность, от которой у Луи перехватило дыхание. Она медленно высвободила руку из тёплой муфты и легко коснулась его холодной, обветренной щеки.
— Разве может быть грехом то, что делает человека живым, Луи? — прошептала она. — Я не прошу у вас невозможного и не зову нарушать клятвы сегодня же. Просто знайте: вы больше не один. Что бы ни случилось дальше, я буду рядом.
Не помня себя, Луи накрыл её ладонь своей рукой, прижал к губам её озябшие пальцы, а затем наклонился и бережно, почти с благоговением коснулся губами её щеки, у самого уголка губ. От её кожи пахло морозом, свежим снегом и лёгким ароматом сушёной лаванды. Клер на мгновение замерла, прикрыв глаза, и тихо, с нежностью произнесла его имя.
У церковных ворот, нетерпеливо фыркнула лошадь, и донёсся приглушённый голос кучера:
— Мадемуазель Клер, барин совсем продрог, пора трогаться!
Клер быстро сжала пальцы Луи на прощание, шепнула: «До вторника», — и лёгкой тенью скользнула к саням.
Через минуту полозья глухо заскрипели по укатанному снегу, и тёмный силуэт экипажа растворился в ночной белой мгле.
Луи ещё долго стоял посреди пустого церковного двора, чувствуя, как на щеке всё ещё горит прикосновение её руки. Когда он наконец вошёл в пресвитерию, в очаге уже догорали угли, а отец Гийом, сидевший за столом над раскрытой тетрадью, медленно поднял на него свои пронзительные, всё понимающие глаза. Старик ничего не спросил и не прочитал ни единого наставления — он лишь молча кивнул, словно давно ждал этого часа, и тихо вздохнул, глядя на догорающий огарок свечи.
Свидетельство о публикации №226111701423