Трактат о голосе, надетом на чужое имя
Философское размышление по мотивам апокрифической «Речи о старообрядчестве», приписываемой Екатерине II, и реальной политики веротерпимости второй половины XVIII века
Пролог. Документ, которого не было
Прежде всего — о том, что перед нами.
Текст, озаглавленный «Речь Императрицы Екатерины Великой о старообрядчестве, сказанная на общей конференции синода и сената 15 сентября 1763 года», — не архивный документ. Он не выявлен в опубликованных фондах и известной литературе; историческое существование конференции, на которой императрица трижды крестилась двумя перстами перед членами Синода и объявляла отмену государственной религии, документально не подтверждено. Содержание выдаёт себя само: никакой «отмены государственной религии» в 1763 году не было, и государственная религия в России не отменялась ни тогда, ни при Екатерине. Стилистика выдаёт автора позднее XVIII века: рассуждения о Гулливере опираются на книгу, впервые вышедшую на русском языке лишь в 1772 году — спустя девять лет после мнимой даты; устам императрицы 1763 года попросту не на что было опираться. (Кому принадлежала рука автора — неизвестно; по стилистике предположительно писатель второй половины XIX века, но это предположение, а не установление.)
Это апокриф — литературная композиция старообрядческого происхождения, писавшаяся по законам жанра «государыня, понявшая народ»: желаемое облекается в форму свершившегося, авторские надежды вкладываются в уста верховной власти. Жанр этот в русской культуре стар, как сама культура: «видения» и «речи» царей к народу были его излюбленной формой, потому что слово монарха — единственное, которое не могло быть опровергнуто снизу.
Отсюда два методологических решения настоящего трактата — противоположные, но совместимые.
Первое. Текст не может быть принят как историческое свидетельство. Факты, которые он излагает, будут сверены с действительной историей; то, где они совпадают, будет названо фактом, где расходятся — вымыслом.
Второе. Текст может быть принят как голос — документ тоски и ожидания: свидетельство о том, чего столетиями ждала одна часть русского народа и чего не могла ей дать другая. Апокриф не сообщает нам, что сказала императрица; он сообщает нам, что хотел услышать народ. И это тоже факт — социального, а не политического порядка.
Именно поэтому трактат не выбрасывает текст, но и не поверяет его. Он читает его как зеркало — и в зеркале, как всегда, видно двух: того, кто смотрит, и того, в кого смотрят.
Часть первая. Факты под вымыслом
§ 1. Что в апокрифе верно
Странность апокрифов в том, что лгут они обычно о главном — и правы о подробностях. Так и здесь: фактический каркас текста выстроен добротно, по источникам.
Реформа и её причины. Беседа апокрифической императрицы с архипастырями начинается с перечня «погрешностей», за которые раскалывалась Русь: двоеперстие, «истинный» в Символе веры, «Исус» вместо «Иисус», сугубая аллилуия, семь просфор вместо пяти, круглая просфорная печать вместо квадратной. Этот перечень точен: именно эти разности указывались в реформе патриарха Никона (1653–1655) как «нестроения», требующие исправления. Апокриф верен и в том, откуда пришло давление — из Греции и Киева: среди иерархов, участвовавших в оценке русской книжности и обрядности, документированы Павел Алеппский и Паисий Лигарид; последнему приписывается знаменитая характеристика Никона, которую апокриф воспроизводит, — «зверообразный человек». (Оговорка честности: подлинность этого письма в историографии также обсуждалась; но оно принадлежит, по крайней мере, документированному кругу источников.)
Собор и его клятвы. Апокриф опирается на реальный документ — соборные акты Большого Московского собора 1666–1667 годов. Формула, которую «императрица» читает вслух, — «аще же кто... да будет и по смерти не прощен... часть его... со Иудою предателем и со Арием... яко тимпан во веки веков» — передаёт действительный текст соборной клятвы на старые обряды, сохранившийся в актах. Стилизация точная: автор апокрифа держал перед глазами издание соборных деяний.
Преследования. Двойной подушный оклад, о котором говорит заключительная резолюция, — реальный институт: указами петровского времени (1716 и последующие) раскольники облагались двойным налогом. Синодские определения 1722 года, о которых в апокрифе «императрица» спрашивает отцов, историчны по типу: ограничения на приходское устройство и священнослужение старообрядцев восходят к петровско-синодскому времени. Преследования, к которым апокриф обращается со скорбью, — кнут, дыба, виселицы, костры, срубы, в которых живьём погибали приверженцы старых обрядов, — не риторическое преувеличение: за полтора века после раскола казни и самосожжения унесли, по совокупным оценкам историков, тысячи жизней, а Соловецкое восстание (1668–1676) и сожжение протопопа Аввакума (1682) вошли в историю как рубежные акты этой борьбы.
Итак: фактическая канва апокрифа исторична. Ложь — в главном: в устах и в развязке.
§ 2. Что верно в ответе Екатерины — без всякой речи
Вот ирония истории, которую трактат обязан зафиксировать: хотя речи такой не было, реальная политика Екатерины II в старообрядческом вопросе действительно разворачивалась в том же направлении — медленнее, осторожнее, без трижды возложенных перстов, но неуклонно.
В декабре 1762 года, почти сразу по восшествии, императрица упразднила Контору раскольнических дел — орган, специально заведённый сыском старообрядцев; в первые годы царствования (1762–1764) был отменён двойной подушный оклад — то есть именно то, что апокрифическое «определение» обещает в последней строке («за раскольников не признавать и от двойного подушного оклада освобождать»), было реальным актом, только через сенатское решение, а не через конфронтацию с Синодом. В 1773 году последовал указ о терпимости всех исповеданий; в последующие годы облегчалось свободное богослужение и строительство молелен, и в Россию из-за границы — из Польши, Турции, Молдавии — потянулись старообрядцы, бежавшие от преследований, основавшие новые центры на Иргизе, в Керженце, в Рогожской и Преображенской слободах Москвы. Екатерина приглашала обратно тех, кто бежал от преследований, и считала, что «вправление в веру» не должно быть делом полиции; известно и её подчёркнутое дистанцирование от богослужебной жизни двора — она держала духовенство на расстоянии, не давая ему превращаться в придворную силу.
Заметим точность жанра: заключительная резолюция апокрифа по содержанию почти дословно совпадает с реальным сенатским решением об отмене двойного оклада. Автор апокрифа не выдумал указ — он его опередил, вложив в уста императрицы то, что та действительно совершила, только замедлив и переместив на полтора года. Апокриф здесь — не ложь о прошлом, а сжатое время: желание, которое в реальности шло годами, в воображении совершилось мгновенно.
Разница между апокрифом и реальностью — в способе и в мере. Апокриф рисует императрицу, которая на глазах Сената публично крещается двоеперстно, объявляет государственную церковь «новой», сокрушает Синод и провозглашает свободу исповеданий манифестом от руки. Реальная Екатерина делала то же самое по существу — через указы, через молчание и через тактику: она ни разу не пошла на публичное унижение Синода — потому что, как и сказано в самой логике апокрифа, «не желала обнаружить пред очами иноземцев внутреннюю нашу неприглядность». Иными словами: апокриф написал то, что хотела сделать душа народная; история записала то, что могла сделать реальность. Совпало — в направлении. Не совпало — в жесте.
Философский вывод первой части: апокриф — это не ложь о прошлом, а сжатое время. Народ, ждавший справедливости полтора века, в воображении немедленно прожил то, что реальность растянула на десятилетия. В этом и есть достоинство апокрифа: он показывает не «что было», а «что было должно» — и потому может быть прочитан как мера несправедливости.
Часть вторая. Философия обряда
§ 3. Спор о том, с какого конца разбивать яйцо
Апокриф вкладывает в уста императрицы прямой литературный аргумент: историю Гулливера, попавшего в страну лиллипутов, где смертной казнью карают разбивание яйца не с того конца. Аналогия прямая: неужели вечные истины висят на том, с какого конца разбивать яйцо, — а именно так, говорит апокриф, обстояло дело с числом перстов, аллилуией и печатью просфоры?
Философская суть этого аргумента — различение субстанции и формы. Христианское учение, как и всякое большое учение, несёт в себе два ряда: субстанцию (то, во что веруют) и форму (то, как это верование телесно выражено). Конфликт 1650-х годов возникает тогда, когда форма объявляется субстанцией: число перстов — из способа исполнения заповеди превращается в саму заповедь. Логика реформаторов и логика их противников одинаково грешили этой подменой: реформаторы утверждали, что без «правильной» формы нет правой веры; старообрядцы отвечали, что без «отеческой» формы нет правой веры. Обе стороны говорили одно: форма спасает. И потому раскол не мог разрешиться спором о перстах — он был спором о том, где живёт благодать.
Апокрифическая императрица даёт ответ, который с полным правом можно назвать философским решением этого спора — и который, заметим, был бы невозможен ни в одном из лагерей спора:
«Мы безвозвратно на все времена утверждаем право каждому верноподданному слагать персты для крестного знамения, как ему угодно, а каждой приходской общине употреблять в её приходском храме тот из обрядов, который ей любезен».
Смысл этого решения — не в том, что «оба способа одинаково хороши». Смысл в том, что обряду возвращается его подлинный статус: способ выражения, а не предмет веры. Спор о перстах исчезает не потому, что найден правильный ответ, а потому, что снят сам вопрос. Это решение — чисто государственное: власть не судит о тайнах веры, но гарантирует каждому свободу держаться формы, в которой он возрос.
Отсюда же — предостережение, которое звучит в апокрифе с горечью и которое философия обряда обязана вынести как категорию: обряд, ставший орудием принуждения, теряет и свой религиозный, и свой человеческий смысл. Апокрифическая императрица говорит: «Известный обряд... в руках насильственных и жестоких властей ставший поводом и орудием порабощения народа, становится ему ненавистным, как знамя и символ его порабощения». Это точное описание того, как симметрично обесцениваются обе стороны: для одних триперстие — «знак победы и торжества над народом», для других — «символ порабощения». В обоих случаях обряд перестаёт быть молитвой и становится знаменем. Любая вера, превращённая в знамя, уже наполовину — политика.
§ 4. Клятва, которая возвращается
Вторая философская линия апокрифа — о клятвах. «Императрица» читает соборную формулу — «да будет и по смерти не прощен... со Иудою предателем» — и задаёт вопрос, который Синод на её «конференции» не может разрешить: откуда же тогда ни одно такое «знамение» не совершилось? «Слышали ли вы когда-нибудь, чтобы какого-нибудь старообрядца не приняла земля?»
Это эмпирический аргумент против притязания на сверхъестественное: если вы обещали знак — покажите знак; если знака нет — либо знак не обещан Богом, либо обещание не божественно. Но за эмпиризмом стоит более глубокая мысль, и апокриф её формулирует сам:
«Ежели церковные анафемы и проклятия расточаются безрассудно, то оне перестают быть святыми и церковными, а превращаются в ругательства».
Философский смысл: слово проклятия не имеет силы вне своей праведности. Проклятие — не магический акт, а суждение; если суждение ложно, оно не карает проклятого, а проклинает проклинающего. Апокриф разворачивает это с уверенностью богослова: «неправедная клятва не обращается ли на самих проклинателей?» Это не остроумие — это реальная богословская традиция, в которой клятва, произнесённая несправедливо, возлагает ответственность на произнёсшего.
И — самое важное в этой линии — различие двух оснований авторитета, которое апокриф формулирует как вопрос о двух церквах. Первая — та, которая «истинность своих соборов доказывает согласием их с учением Христа и апостолов»; вторая — та, которая «на слепой вере народа в собор мнит строить неправедность безрассудств, никому не дозволяя сомневаться». Это различение — вечное, и не только церковное. Всякая институция стоит на одном из двух оснований: либо на истине, которую она готова проверять и, в случае нужды, исправлять; либо на непогрешимости, которую она защищает тем, что запрещает проверку. Первое основание живо, потому что живо согласие с истиной. Второе — мертво, потому что оно держится силой. Апокрифическая императрица формулирует это с предельной жёсткостью: «Ни престол, ни государство не могут быть крепки, стоя на лжи и обмане».
§ 5. Непогрешимость и её цена
Здесь апокриф обращается к самому трудному вопросу раскола: если протест был прав, как же Христос покинул его — оставив старообрядчество без единого епископа, без иерархии, вне канонической преемственности?
Ответ, вложенный в уста императрицы, богословски смел и философски тонок. Он состоит из двух частей.
Первая: «Погрешила не она, не российская церковь, которая есть член святой апостольской Церкви, а согрешила одна её иерархия». Различение между церковью и иерархией — классическое: народ есть тело веры; иерархия — лишь его служебный орган. Иерархия, изменившая делу, теряет право говорить от имени тела; но тело продолжает жить. Именно поэтому апокриф устами императрицы благодарит Провидение за то, что протест остался жив: «не будь протеста, церковность русской церкви навсегда представила бы миру зрелище совершенных развалин».
Вторая: присутствие Христа в истории не измеряется наличием должностей. «Оставив свой протест без епископа, Господь не покинул его». Это — богословский аргумент, но у него есть и философское значение: институция не есть условие истины. Если бы наоборот — если бы истина требовала обязательного посредника — тогда каждое поколение людей было бы привязано к иерархии предшествующего, и ошибка одного века была бы наследована всеми последующими. Тот факт, что на протяжении веков «народ простой... стоит твердо, непоколебимо», апокриф называет «зрелищем, достойным не земли, а неба» — и в этом почти бесцензурно: простой народ, без священства, без университетов, без прессы, — хранит верность делу лучше, чем его назначенные хранители.
Философский итог второй части: раскол — это не разделение веры, а разделение власти. Вера осталась одна; раскололось — доверие. И апокриф, закрепляя за народом право на собственную обрядность, фактически утверждает: свобода совести есть не уступка слабости, а признание того, что вера не может быть принуждена — потому что принуждённая вера есть не вера, а страх.
Часть третья. Государство и совесть
§ 6. Свобода исповеданий как условие крепости государства
Апокриф вкладывает в уста императрицы аргумент, который стоит вынести как самостоятельный тезис — и который действительно был направляющей линией реальной политики Екатерины:
«Основание государственности есть семья, крепость семьи, почтительная преданность родителям... Дозволим ли мы кому-либо разрушить сию важнейшую из основ государственности, бросая грязью и огненные стрелы в верования, обычаи и в справедливый обряд предков?»
Суть: государство, которое заставляет народ отрекаться от обряда предков, раскалывает не только церковь — оно раскалывает дом. Веками наказанные за форму молитвы гибли не как еретики, а как сыновья и отцы; семья, чьи мёртвые прокляты, не может быть лояльной. Императрица говорит об этом с практическим расчётом: «почтив предков, удесятерим силу и крепость государства».
Это расчёт, а не сентиментальность — и расчёт этот исторически подтвердился. Реальная Екатерина, отменив двойной оклад и разрешив старообрядцам возвращаться, получила не «подрыв престола», которого боялись иерархи (сам апокриф передаёт их слова: «не примем участия в разрушении тобою православной церкви и собственного твоего престола»), а приток рабочих рук, купцов, ремесленников и промысловиков. Старообрядческие общины стали в XVIII–XIX веках одной из динамичных экономических сил России — от купеческих династий до крупнейших промышленников. Государство, отпустившее совесть, получило лояльность; государство, связавшее совесть, получило бунт.
Философский смысл: свобода совести есть не право частной души, а условие общественной прочности. Институция, которая требует от человека отречься от предков, отнимает у него основание, на котором стоит всё остальное; и, отняв, оставляет его без корня. А без корня человек не становится верным — он становится безродным. Безродный не защищает ничего — ни чужого, ни своего.
§ 7. Кто раскололся: семантическая инверсия
Апокриф совершает лингвистическую операцию, которая сама по себе является философским ходом: он меняет направление слова «раскол».
Исторически «раскольниками» называли старообрядцев — тех, кто «отделился» от официальной церкви. Апокриф утверждает обратное: раскол произвели не отделившиеся, а запретившие; не те, кто остался при отеческом обряде, а те, кто его отменил. «Не протестующий народ, а архипастыри, пренебрегшие народным протестом, лишившие последнего своего общения, сами стали раскольниками».
Философски это вопрос о том, кто в споре с традицией сохраняет целое, а кто его разрушает. Народ, который продолжает жить так, как жили отцы, — не сепаратист: он хранитель. Институция, которая требует отречения от отцов, — вот тот, кто вводит разделение. Семантическая инверсия апокрифа — не полемический трюк, а точная фиксация того, что произошло: раскол — это не «отделение части от целого», а «нарушение целого одним его органом».
Отсюда же — урок для всякой власти: тот, кто называет «раскольниками» других, первым должен спросить себя, не он ли их таковыми сделал. Сам термин «раскол» исторически — это слово победителя. Побеждённые называли это иначе: «старой верой», «древленим благочестием». Всякая победа — в том числе над совестью — оставляет за собой право переписать словарь. Апокриф этот словарь перевернул — и этим оказал услугу историографии, которая сегодня признаёт: слово «раскол» описывает не столько состояние старообрядчества, сколько состояние русской церкви после 1667 года.
§ 8. Пределы апокрифа
Однако философский разбор обязан указать и границы апокрифа — иначе он сделает ту же ошибку, что и сам жанр: обратит желание в факт.
Первое: история реформы сложнее, чем в апокрифе. Никон действовал в контексте созвучных устремлений части русской церкви и книжников; не все греческие и киевские авторитеты были «наездниками» — многие были признанными носителями более древнего византийского предания. Апокриф — односторонний голос.
Второе: старообрядчество — не одно целое. Апокриф рисует его как единый «протест»; реальность — это множественные согласия (поповцы, беспоповцы, часовенные, бегуны и прочие), часто враждебные друг другу. Государственная политика веротерпимости, которую апокриф рисует как «один манифест», в реальности требовала тонкого правового разбора.
Третье: апокриф приписывает императрице и «троекратное крещение», и «отмену государственной религии» — это порождение желания, не истории. Реальная Екатерина делала то же самое по существу — но не по жесту. Не следует путать требуемое с данным.
И четвёртое — самое важное философское замечание. Апокриф, придавая голосу власти божественную непогрешимость, совершает ту же подмену, против которой бунтует. Он говорит: «Сам Бог говорит твоими устами» — как будто правда должна быть сказана не человеком, а верховным лицом. Это и есть та же логика непогрешимости, только в другой форме: народ, ищущий защитника-императрицу, ищет не истины, а нового непогрешимого. Философия свободы не может принять такой ход: свобода совести не основывается на том, что кто-то разрешил её, а на том, что она неотчуждаема по природе. Если вера ждёт дозволения — она ещё не свободна.
Часть четвёртая. Урок апокрифа
§ 9. Зачем пишутся апокрифы
Осталось ответить на вопрос, который определяет жанр: почему народ пишет не мемуары и не петиции, а речи несуществующих императриц?
Ответ в том, что апокриф — это единственная форма, в которой бессильное сохраняет право голоса. Письмо не отправишь; петицию не прочтут; но «речь» императрицы — она уже произнесена, она уже на бумаге, она, по форме, не нуждается в ответе, потому что исходит сверху. Апокриф создаёт бумажное доказательство того, что давно случилось в душе: справедливость уже признана — она просто ещё не вошла в закон.
Потому апокриф — не ложь, а сжатое время: желание, которое в реальности идёт медленно, в апокрифе совершается мгновенно. Так рождается жанр: тоска + достоинство + власть, поставленная на сторону тоски. И потому апокриф, при всей своей ненадёжности как источника, — драгоценный источник другого порядка: он даёт историку точный слепок ожидания. Написать «что чувствовал народ» — трудно; написать, «какой речи он ждал», — возможно. Апокрифическая «Речь» — такой слепок.
§ 10. Сходство с современностью
И последнее, что делает этот текст живым и сегодня. Философия его — философия о форме и субстанции, о власти и совести, о непогрешимости — не имеет даты. Она повторяется каждый раз, когда:
некая институция объявляет свою форму обязательной, а чужую — вредной;
некая власть начинает защищать непогрешимость собственных решений тем, что запрещает их обсуждать;
некий народ убеждают, что верность традиции есть «сепаратизм»;
некий закон подменяет собой истину, а истина — поддержкой власти.
Эти механизмы не стареют. Потому апокрифы не стареют тоже: они не про то, что было, — они про то, что есть.
Эпилог. Голос и имя
Соберём итог.
Первое. Апокрифическая «Речь» — не исторический документ, но документ социальной совести: её фактическая канва исторична (обрядовые разности, соборные клятвы, двойной оклад, преследования), её развязка — желаемое. Такое тексту место — не в архиве, а в истории тоски и ожидания: он показывает, чего ждал народ.
Второе. Реальная политика Екатерины шла в том же направлении, но без апокрифического жеста: упразднение Конторы раскольнических дел (1762), отмена двойного подушного оклада (1762–1764), указ о терпимости всех исповеданий (1773), облегчение свободного богослужения и строительство молелен, возвращение бежавших, рост старообрядческого предпринимательства. Императрица не сказала того, что приписал ей апокриф, — она сделала то, что апокриф требовал.
Третье. Философское ядро текста — различение субстанции и формы, истины и непогрешимости, веры и знамени. Спор о числе перстов был спором не о Боге, а о том, кто имеет право говорить от имени Бога; и потому он разрешался не богословски, а политически — свободой совести.
Четвёртое. Сам жанр апокрифа несёт урок: народ, жаждущий справедливости, ищет не истины, а нового непогрешимого. И потому свобода совести не должна быть дарованием — она должна быть признанием: вера не может быть принуждена, потому что принуждённая вера есть не вера, а страх, а страх не спасает.
Апокриф не был произнесён императрицей. Но если бы мы искали одну фразу, в которой сжато то, что в нём написано и что в нём правда, — это была бы фраза, которую он вкладывает в её уста о невозможности основывать государство на лжи: «Ни престол, ни государство не могут быть крепки, стоя на лжи и обмане». Всё остальное в апокрифе — только развёртка этой одной мысли. И потому он стоит не как поддельный документ — а как честное свидетельство о том, как долго это приходилось повторять, прежде чем это было услышано.
Замечания к источникам: «Речь о старообрядчестве», приписываемая Екатерине II (15.09.1763), — апокрифическая литературная композиция старообрядческого происхождения; оригинал в опубликованных фондах не выявлен, историческое существование описанной конференции документально не подтверждено; предположения об авторстве и датировке — стилистические гипотезы, а не установления. Фактическая канва (перечень обрядовых разностей, соборные акты 1666–1667 годов и их клятвенные формулы, двойной подушный оклад, синодские определения 1722 года, преследования старообрядцев, Соловецкое восстание 1668–1676, сожжение протопопа Аввакума в 1682) соответствует установленным историческим данным. Реальные меры Екатерины II — упразднение Конторы раскольнических дел (декабрь 1762), отмена двойного подушного оклада (1762–1764), указ о терпимости всех исповеданий (1773), поэтапное разрешение свободного богослужения и строительства молелен, приглашение старообрядцев из-за границы — установленные факты её политики. Анахронизм апокрифа с ссылкой на «Гулливера» (первый русский перевод — 1772) отмечен. Подлинность письма Паисия Лигарида о Никоне — предмет историографической дискуссии. Вставки и оценки составителя публикации (в том числе сравнения с современными политиками и полемика с речью Черчилля в Фултоне) в трактат не включены: они принадлежат голосу составителя, а не предмету разбора. Богословская полемика внутри старообрядчества и оценка реформы патриарха Никона в историографии остаются предметом обсуждения; настоящий трактат рассматривает их с философской, а не богословской позиции.
Свидетельство о публикации №226111701426