Вовкины рассказы. Рыбалка

Со времени нашей эпической июньской охоты на кабана прошло уже пару месяцев, и наступил август.

Коммунарка начала уже забывать о визите инопланетян и американских шпионов. Участковый Васька, правда, ещё пребывал в дурдоме, где, по слухам, его оборачивали в холодную простыню, ставили клистиры по заветам почившей в бозе Австрийской империи.

А мы страдали от безделья и играли с братом и Поповыми в монополию, которую по партийной линии привёз нам из США наш дядя Саша, верный ленинец и балагур. На экранах ящиков всей страны уже вовсю бил прожектор перестройки и новый курс, взятый нашей самой кристальной в мире партией. Мы, как стоики-пионеры, давшие присягу на мощах нашего нетленного вождя, не могли поверить в буржуазность перемен и дружбу с загнивающим Западом. И под руководством деда осваивали стрельбу из ружей в лесу, ожидая расширения НАТО и последующего вторжения оной на наши колосистые поля.

В общем, готовились, как встарь, принять удар на себя по заветам пионеров-подпольщиков.

Дед категорически отказывался верить западным партнёрам, напирая на их коварность, вездесущность ЦРУ, и в доказательство своих слов неустанно показывал нам череп убитого эсэсовца, клацая его челюстью с сохранившимися местами зубами, тем самым демонстрируя нам звериный оскал Запада!

Мы душой всегда были с дедом, и в груди нашей бились неутомимые красные сердца. Правда, нас подводил желудок и прочие вкусовые рецепторы, которые с явным удовольствием поглощали привезённую американскую ветчину в банках и неведомую нами ранее здоровенную колбасу «салями», купленную дядей, по его утверждению, в каком-то итальянском магазине в Бронксе у настоящих мафиози.

Дед, понятное дело, категорически отказывался даже её пробовать и утверждал, что наша, по 2.20, вкуснее, питательней и полезней, а уж молоко тем более. Причём тут было молоко, никто толком не понимал, но спорить с дедом было чревато, и все молча кивали в знак согласия, работая челюстями, уничтожая ленд-лиз.

— А танки, танки были у них полное говно! — в запале выкрикивал дед.

Ну, тут все единодушно и громогласно с ним соглашались, тем самым проливая бальзам на дедову рану, возникшую по причине нашей любви к американской еде и монополии.

Дядя Саша при этом зачем-то вспоминал свою службу на границе с Монголией, где, как он утверждал, коварные потомки Чингисхана так и норовили пересечь наши рубежи, бог знает зачем, но довольно массово. После чего шёл к серванту, где у него хранились значки за отличную службу трёх степеней. И, демонстрируя нам их, рассказывал о тяжкой службе на границе и коварных монголах, из-за которых была возведена стена лично им и его отделением на всём протяжении зоны ответственности оного. Которую они — наши доблестные пограничники — неустанно каждый вечер мазали клеем, а поутру соскребали с неё басурман и сдавали куда следует, для дальнейшей экзекуции, как мы предполагали, дабы они впредь не нарушали наших рубежей и после беседы с политруком или ещё кем восвояси выдворялись в свои бескрайние степи.

По утверждению дяди Саши, в его времена это было обычным делом, и монголы пёрли через забор целыми поселениями, позабыв страх и совесть, но, прилипая на стене, не могли продвинуться вглубь границ, оставляя на ней даже юрты и своих боевых монгольских скакунов, а луков и стрел было просто не считано.

Бабушка же, заходя на кухню, цокала языком и говорила, что даже цыгане не имеют такой наглости, а уж от них-то она натерпелась. Тут весь наш славянский род дружно кивал головой. А дед в запале, ткнув вилкой не в ту тарелку, всё-таки оскоромился вражьей ветчиной.

После чего говорила, что наш прадед, царствие ему небесное, семиреченский казак, сёк таких ухарей нагайкой и такого, прости господи, при царе не было, но после обжигающего взгляда деда замолкала: царизм тоже был не в чести в нашей семье.В чести зато была рыбалка и охота, но, вспоминая наш предыдущий опыт с охотой, её мы отринули, по крайней мере до следующего года.

Выбор наш пал на более мирное времяпровождение, и мы решили тихо посидеть с удочками на ближайшем пруду возле пожарной части, которую не так давно чуть не спалили братья Поповы. Тем более что дед грозился сжечь монополию, тем самым уберегая внуков от буржуазного веяния.

Леску, крючки и какие-то древние поплавки выдал нам дед, сказав, что как начинающим рыболовам удочки нам не положены, а о спиннингах мы можем только мечтать, как Паулюс о Москве. И наши удочки произрастают в ближайшей роще. Затем с важным видом выдал нам нож, сказав, что если рыба будет наловлена в достаточном количестве, мы перейдём на следующий уровень и тогда получим удочки, с которыми он и его дед в тысяча девятьсот двадцать первом году ловили рыбу в бывшем барском пруду аккурат после того, как Юденича и все его белые банды отогнали от Москвы. Чем исчисляется достаточное количество и сколько это в рыбах, дед уточнять не стал, сказав, что ему виднее, после чего заставил всех выпить молока и отправил восвояси.

И мы все отправились в ближайший лес, то есть отошли от дома метров на сто: в те времена в Коммунарке везде был лес, а также поля, свинарники, птичники и прочие сельхозугодья.

Мы с братом срубили себе по довольно тонкой ореховой палке, издалека напоминающей удилище, и стали ждать, пока Поповы, явно страдающие манией гигантизма, рубили себе берёзку. И на наш призыв о том, что удилище у них получится слишком длинным, примерно как шест великого прыгуна Бубки, и толстым, как дуло у легендарного Т-34, не реагировали, а потом чванливо заявили, что на мелкую рыбёшку размениваться, мол, не намерены и если уж они пошли на рыбалку, то исключительно на крупную рыбу! Поповы явно пересмотрели передачу Сенкевича и решили, что наш пруд — это Тихий океан или как минимум Атлантический.

Дождавшись наконец окончания их работ и посоветовав им в дальнейшем выбрать себе стезю лесорубов, мы отправились на пруд. Путь наш лежал мимо чемпионской пожарной части, где бравые огнеборцы наверняка ещё помнили срыв соревнований и горели жаждой мщения по отношению к Поповым, которых знали только в лицо, чем Поповы невероятно гордились, сравнивая себя с героями одноимённого фильма.

Мы, конечно, предлагали Поповым пойти в обход по тропинке через кустарник и крапиву, но Поповы, почувствовав себя потомками князей Трубецких, вознамерились идти по свежеасфальтированной дороге, которая проходила аккурат перед воротами пожарки.

Мы с братом благополучно миновали опасное место, а Поповы, таща своё увесистое бревно, замешкались прямо напротив ворот, где на них уже недобро пялился прапорщик, который явно присутствовал на проваленных соревнованиях. Поповы, надо сказать, тоже уже тогда вовсю топили за ЦСКА, что явно сыграло не в их пользу.

Попов-старший, который шёл сзади, углядев недоброго огнеборца, решил придать ускорение своему братцу и отвесил ему увесистый пинок по жопе. Младший явно не ожидал такого к себе отношения и с испугу дёрнулся вперёд, вырвал бревно из рук старшего, и оно упало ему на ногу.

Тот, завыв от боли, догнал его и дал ему ещё одного пинка, после чего Поповы, бросив свою удочку, схватились в непримиримой сече, пытаясь, как видимо, поубивать друг друга.

Прапорщик же, увидев их озверелые морды, немедля опознал двух хулиганов! И ринулся в бой с намерением скрутить охальников.

Надо сказать, что удочка, больше напоминающая бревно, в этот момент по склону катилась прямо в ворота части, где около входа стояли какие-то вёдра и канистры, всё больше набирая скорость! А так как Поповы не стали зачищать её от сучьев, она яростно подпрыгивала и описывала какие-то совершенно невероятные кульбиты, развив скорость неимоверную.

Прапорщик же к тому моменту, бездыханный, с разбитым носом, валялся на земле. Поповы, почувствовав угрозу со стороны, вмиг позабыли свои распри и дали достойный отпор пузатому пожарному, проявив ещё раз недюжинный талант к боксу и армейскую взаимовыручку!

Но на их беду удочка в этот момент с огромным грохотом влетела в канистры и вёдра, разметав их вдребезги и пополам. Чем привлекла внимание бойца, курившего папиросу в ангаре возле машин, — тот явно нарушал все правила техники пожарной безопасности, даже мы, неразумные дети, прекрасно это понимали! И, не придумав ничего лучше, тот метнул бычок в разлившуюся жидкость, потом огромными прыжками, как древнегреческий атлет, понёсся на Поповых. Правда, он успел совершить всего пару прыжков, после чего раздался тихий хлопок и всё вокруг объяло пламенем!

— Они опять к соревнованиям готовились, вон и сено возле колокольни целый стог навалили, — заметил мой брат, после чего добавил: — ДЁРУУУУУ!

Мы отбежали на безопасное расстояние, в связи с чем не особо хорошо разглядели, что происходило дальше.

Сначала раздались матерные крики на всю коммунарскую, и из части, как из улья, выбежала целая ватага злобных и явно агрессивно настроенных пожарных.

Поповы заметались, как крысы на тонущем корабле, и, уж не знаю зачем — наверное, сказались тренировки по боксу и паника, — вместо того чтобы бежать в сторону леса или пустыря, устремились в пожарную часть, зачем-то взявшись за руку, где произвели не меньший грохот.Тут мы подумали, что Поповым пришёл конец и их схватили! Но через какое-то время они в дыму и пламени возникли на колокольне и, что-то яростно прокричав, всё так же держась за руки, прыгнули в стог сена. Полёт чем-то напоминал падение подбитого «Фоккера» в фильмах про войну, дымили Поповы невероятно.

И мы опять мысленно похоронили их. Но врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»: Поповы, объятые дымом и пламенем, устремились в сторону сараев. Где мужики забивали свиней и из керогазов опаливали им шкуры от щетины. В честь чего кругом, попадя и не попадя, на пути подбитых братьев массово стояли легковоспламеняющиеся жидкости.

Бегство Поповых к тому моменту уже больше напоминало рейд карателей с огнемётом, потому что им вслед гремели взрывы и всё воспламенялось со страшной силой.

Мы от греха решили убраться с места катастрофы. И дальнейшее наблюдали с огромной берёзы, стоявшей во дворе, которую самолично посадил мой революционный прадед, уходя на битву с деникинскими ордами.

Пожарной части, надо сказать, повезло, потому как вовремя приехавшая на учения пожарная машина героически потушила половину оной. Говорят, потом с пепелища в дурдом увезли горько рыдающего и причитающего прапорщика, который клялся, что видел огненных бесов.

Меньше повезло сараям, которые вспыхивали, как сухой хворост, и выгорели практически полностью, так как пожарная машина израсходовала всю воду на тушение своей собственной части, а пожарный пруд был весь в тине, вследствие чего все шланги и клапаны забились, чем привели доблестную технику в негодность.

Мужики же, пока спасали скотину из сараев и выпивку с импровизированных застолий, уже не успели спасти сами сараи. И, честно говоря, пока они бежали с вёдрами к пруду и обратно, частью попадав в пруд, так как был праздник забива свиней (не фанатов «Спартака», а животных, которые хрюкают), многие нетвёрдо стояли на ногах. Поэтому многие тоже дали показания, что во всём виноваты потусторонние силы и они видели то ли двух, то ли трёх огненных демонов, кричащих что-то явно по-немецки. Эхо войны всё никак не отпускало коммунарский народ. Вследствие чего сгорело ровно 114 сараев со всем имуществом.

Мы в связи с данным происшествием решили залечь на дно! Почему выразили желание деду отправиться с ним на обработку дальнего огорода с ночёвкой!

Дед несказанно обрадовался, потому что недаром считал нас хитрыми тунеядцами, и, чтобы не затягивать, заставил нас выпить по крынке молока и собираться в дорогу.

Похватав кое-какие харчи и взяв спальники — спать-то предстояло в сарае, — мы отправились в путь. Дед, как бывалый воин, прошедший всю войну, и по настоянию бабули, которой везде мерещились цыгане, взял ещё с собой ружьё и под нос себе бухтел, что цыган не видел уже лет 20, а вот уток видел, и недавно видел множество городских с палатками, которые, по его мнению, много хуже цыган и только и делают, что бренькают на гитарах, пьют водку и занимаются всяким непотребством в своих палатках! Но потрепал нас по голове, тем самым, наверное, вычеркнув нас из категории «городские», записав в лояльных власти крестьянских отпрысков.

Дед, надо сказать, постоянно напирал на то, что ведёт свой крестьянский род от самых первых крестьян на планете Земля, а мы считали, что дед поскромничал с межпланетарным масштабом нашего происхождения и пора уже наконец переходить на межгалактический. Бабуля между тем, слыша эти речи, как-то неуверенно хмыкала, потом уходила к себе в комнату, гремела там сундуком, затем наступала тишина, и возвращалась тихая примерно через час. Дед же почему-то никогда ей не мешал и не ломился за ней следом, хотя постоянно всем мешал и постоянно за всеми ломился, один раз даже поломился за кем-то в прорубь и пробыл там полтора часа, но это уже другая история.

Издалека, мне кажется, мы были похожи на отбившихся солдат из экспедиционного корпуса, инженерного батальона какого-нибудь Мюрата или Нея во время отступления, или попросту дезертиров.

На мне была надета лохматая здоровенная шапка, какие-то галифе, несуразная шинель доселе мне не известного образца и якобы офицерские сапоги. Брат был одет примерно так же, но немного пофасонистей: шапка на нём была без следов голубиного помёта и не съезжала ему на глаза. Дед был во всей своей фронтовой красе: пуговицы на нём блестели, сапоги сияли, под ремень не прополз бы и жук-роговик, не то что два пальца, и даже не снимая военного кепи, было понятно, что и причёска у деда была на высоте. Короче говоря, вид имел бравый и уставной.

Сверху на нас он навьючил кирки, лопаты, какие-то ранцы с удобрениями. Бабушка не забыла выдать каждому по носовому платку и, конечно, пирожков, чёрт её знает, откуда они всё время появлялись. Мы даже иногда подозревали её в бытовом колдовстве, но сторонников Торквемады среди нас не было, и бабулю не стали судить как ведьму, да и чай не в Европах мы жили.

Надо сказать, что на улице было +25, но мы быстро преодолели расстояние в 5 км по асфальтированной дороге. Когда мы нашим подразделением перешли на просёлочную дорогу и стали хлебать пыль, в наши сообразительные головы закрался вопрос, почему и зачем мы так вырядились.— Дедааа, а зачем мы так тепло оделись? — спросил я.

— Ночи холодные, — буркнул дед, и мы потащились дальше.

«Дальний» огород был действительно дальним.

По просёлочной дороге, в клубах пыли, издаваемых проезжающими периодически грузовиками, мы проклинали эти самые просёлочные дороги, а дед стал вспоминать Германию, утверждая, что даже там, в логове фашизьма, дороги были весьма лучше, чем у нас, и это после того, как по ним отработала дальнобойная артиллерия, потом прошлись штурмовики Ил-2 и в довершение проехались наши доблестные Т-тридцатьчетвёрки.

— А почему у нас дороги до сих пор плохие? — поинтересовался брательник без зазрения совести.

— Потому что война, — строго ответил дед.

— А вот дядя Серёжа говорил, что в ФРГ и сейчас дороги намного лучше, а война-то давно прошла.

На что получил подзатыльник, и диспут о дорогах был завершён.

Неумолимо приближаясь к огороду, мы заметили одиноко стоящий деревянный дом. На крыльце которого, за низким палисадником, стоял дед, чем-то похожий на нашего. Такой же жилистый, сухой, с зачёсанными назад светлыми волосами.

Дед, проходя мимо, кивнул ему, тот кивнул ему в ответ, и мы пошли дальше.

— А кто это? — спросил я.

— Знакомый, — буркнул дед.

Бурчание было его излюбленной манерой общения.

Доковыляв до огорода, мы с радостью поснимали с себя всю амуницию и приступили к работе, такой как: нахождение колорадских жуков и бросание их в банку с керосином, прополка сорняков, сбор ягод, а также прослушали лекцию «Молодой агроном: пути и подходы к сельскому хозяйству в средней полосе России».

В процессе нашего тяжкого крестьянского труда мы не забывали о наших планах сходить на рыбалку и мечтали, как хорошо сидеть на озере с удочкой, любуясь на солнышко и облачка, забыв о проклятых колорадах! Вспоминали также о Поповых и их судьбе, всё думали, как они там, удалось ли им спастись и вообще выжили ли они в непримиримой борьбе с пожарными расчётами.

Ближе к вечеру, когда мы от усталости с братом, попадав на землю, лежали и мычали с просьбой дать нам водички, дед не обращал на нас никакого внимания и по привычке бурчал себе под нос о том, что земле грозит вырождение, люди поизмельчали, и если мы такие дохляки и неженки, то что ждать от наших детей, если они, конечно, вообще у нас будут, так как дед сомневался, сможем ли мы их заиметь в принципе, явно намекая на наше слабое здоровье и нулевую выносливость.

Потом последовала история о том, что дед как-то шёл по полю по какой-то своей надобности и увидел одиноко стоящий трактор с сорванной гусеницей. И он, будучи в прошлом танкистом, решил её починить, но по причине нехватки здоровенного куска оной не справился, но не бросил свою священную миссию, а пошёл пешком в сельсовет, что находился в 12 километрах от трактора, хлопнул там кулаком по столу, взял бумажку на получение новой гусеницы и пошёл на ремонтную базу, преодолев по распутице в общей сложности 20 вёрст! А потом один вернулся с гусеницей к трактору, починил его и вспахал поле, на котором он стоял. Героический у нас был дед, ни убавить ни прибавить. Правда, потом добавил, что поле оказалось другого колхоза и трактор пришлось вернуть, который он так лихо запарковал напротив сельсовета.

— Доброго здоровья, панове! — откуда-то раздался голос.

Мы с братом живо обернулись, чтобы посмотреть, кто там пришёл.

Недалёко стоял дед, которого мы видели по дороге.

— Товарищи, — поправил его наш дед, а потом добавил: — Доброго здоровья, пан Штука.

Мы с братом живых панов никогда не видели, поэтому ещё более внимательно стали изучать столь занимательную фигуру.

— Работаете? — спросил пан.

— Да уже заканчиваем, — отвечал дед.

— Тогда милости прошу до моей хаты, переночуете, поужинаете.

— Пошли, дедааа! — закричал я, так как мысль спать в сарае мне совсем не улыбалась, впрочем, как и поужинать печёной картошкой с водицей.

Дед хмуро на меня посмотрел, а так как я был самый любимый внук, наверное, потому что мы были тёзки, то дед не отправил меня поджопником прямиком в репейник, а подошёл к пану, пожал ему руку и коротко нам бросил:

— Собирайте манатки, пошли!

На улице уже похолодало, и мы натянули на себя свою амуницию, похватали мотыги, лопаты и бросились догонять двух наших странных дедов.

Войдя в дом, или хату, пан Штука стал отдавать чёткие распоряжения, откуда и что нести на стол. Самой большой ценностью оказались две бутылки пепси.

Накрыв на стол, мы пошли на улицу развести костёр, чтобы испечь картошки, а деды остались в хате, где на столе уже стояли закуски и бутыль самогона, чистого, как слёзы Девы Марии, — отрекомендовал его пан Штука.

Кто такая Дева Мария, мы, признаться, на тот момент не знали и крепко задумались. После непродолжительной беседы пришли к мнению, что это могла быть дочка пана Штуки.Мы разожгли костёр и сидели на крыльце в ожидании, пока дрова прогорят и можно будет положить картошку в золу. В доме тем временем деды употребляли самогон, оттуда доносились их голоса, их явно потянуло на воспоминания о прошедших годах и войне. Из разговора мы поняли, что пан Штука был поляк, воевавший в Армии Крайовой, сражался за Варшаву, семья его вся погибла, потом по чистому недоразумению попал к нам в лагерь. Ну ведь не могли наши доблестные чекисты посадить безвинного человека, были уверены мы с братом.

После того как в его деле наконец разобрались и отпустили, в Польшу он вот возвращаться не стал, а каким-то образом осел у нас в Коммунарке, где наши бдительные граждане, надо сказать, его недолюбливали, поэтому жил он затворником на отшибе. И только дед, как выяснилось, его навещал, но держал это в тайне и виду не подавал.

Деды изрядно захмелели, поэтому вывалились на улицу и по старой традиции решили устроить нам полевой смотр. Мы молодцевато встали во фрунт в своих меховых шапках, на что пан заметил, что мы очень похожи на наполеоновских гвардейцев, и по этому поводу у них с дедом вышел короткий диспут о Наполеоне с погружением в политическую обстановку тех времён. К тому времени, как они закончили, картошка успела испечься, деды успели поссориться, а потом пошли пить мировую.

Мы тем временем так и стояли в стойке смирно, успели только вытащить картошку и встать опять, как экзекуторы вернулись и устроили нам импровизированную полосу препятствий, хорошо хоть в этот раз не было рва с нечистотами. Через непродолжительное время деды притомились нас гонять, поняли, что это бесполезно, так как спорт был нашим всем. И пошли в дом, милостиво позвав нас с собой и разрешив нам наконец-то поесть.

Нам отвели одну кровать в соседней комнате, которая была заставлена всяким хламом: полками, шкафами, этажерками, на которых чего только не было.

Когда доблестные вояки угомонились и из соседней комнаты раздался богатырский храп, мы с братом исключительно из детского любопытства решили осмотреть помещение получше.

Мы зажгли керосинку и стали обходить помещение. Чего там только не было: немецких касок две штуки, одна наша каска, свечки, шкатулка с неизвестными нам наградами, в шкафу пылился китель с дыркой на рукаве, множество книг не на русском языке, в углу, как будто так и было надо, стояла винтовка Мосина с примкнутым штыком, в углу стоял какой-то заколоченный ящик, и нам стало дико интересно, что в нём.

Мы дёрнули крышку, но она не поддалась, тогда мы отодвинули его от стены и аккуратненько отжали штыком от винтовки одну трухлявую доску. Внутри лежали какие-то непонятные бруски в промасленной бумаге. Мы вытащили несколько штук, сверху ящика вывалился ещё какой-то провод. Понюхав их, мы так и не поняли, что это. Я развернул бумагу и дал брату попробовать, тот ничего не сказал, а только начал плеваться и дал мне пинок, после чего я отлетел к одной из этажерок, с которой мне на голову упал горшок с высохшим кактусом, что произвело немалый шум, и в соседней комнате послышался кашель.

Мы распихали бруски по карманам, непонятный провод брат засунул в штаны, придвинули ящик к стене и мухой кинулись в кровать, накрывшись какой-то шкурой, которую нам выдали в качестве одеяла, и изобразив на лице умиротворение, которое только есть у спящих детей с чистой совестью.

В комнату заглянул пан и сразу увидел непотушенную нами керосинку, потом посмотрел на нас, задул керосинку, пробормотав что-то типа «пся крев, холера ясна», и отправился спать, где ещё немного покряхтел и заснул. Мы, также утомлённые и уставшие от работ и муштры, отрубились.

С утра нас накормили яичницей, а так как благодаря нашему ударному, стахановскому труду все работы были выполнены, мы, собрав наши пожитки, отправились в обратный путь, не забыв убрать на самое дно ранцев наши бруски и провода. Дед опять пёр как локомотив, как будто и не пил накануне, был бодр, свеж и полон трудовых планов по переустройству курятника. Мы, однако, не разделяли его энтузиазма и чем ближе приближались к дому, тем больше волновались о судьбе Поповых, да и, что скрывать, о наших судьбах тоже.

Но как только вышли на знаменитый коммунарский пятачок, где вечерами молодёжью устраивались танцы под магнитофон «Электроника» и «Бони Эм», плавно перерастающие в выяснение отношений и потерю зубов заезжими городскими, мы увидели братьев Поповых, мирно тащащих из магазина бидоны с молоком, банки со сметаной и хлеб.

Дед, завидев их, окрикнул и наказал сбегать до дома и предупредить всех, что завезли свежее молоко со сметаной и надо быстрее хватать бидоны и банки и опрометью нестись в магаз, пока надоевшие всем туристы всё не расхватали. И что они, туристы, могут обойтись и сметаной из пачек и молоком из бутылок, им не привыкать есть химию в своей Москве, а дед — посконный крестьянин, и от таких продуктов его изрядно пучит. Поповы, выслушав эти краткие наставления, шустро отправились выполнять поручение.

— Занесите сначала продукты домой, олухи, — милостиво разрешил им дед.Не успев пройти и половину оставшегося пути до дома, мы увидели гурьбу наших родственников, несущихся наперевес с бидонами и банками, впереди бежал дядя Саша, зачем-то ещё и с корзиной.

Около дома нас поджидали Поповы, мы занесли все вещи в подвал, и дед отпустил нас восвояси.

Поповы на удивление были бодры, веселы и на первый взгляд ни капельки не пострадали, но стоило им задать вопрос об их самочувствии, как они тут же начали хромать, причём на одну и ту же ногу, ахать и хвататься за один и тот же бок — сказывалось, наверное, что они близнецы. Кратко резюмируя, Поповы поведали нам, что, уходя от погони, они ломанулись к болоту, где в трясине вмиг потухли и затерялись в камышах от разъярённой толпы преследователей.

Мы же рассказали о нашем труде, а главное — о находках в закромах пана Штуки.

Поповы оживились и потребовали показать непонятные брусочки. Повторилась ситуация с нами: понюхали, откусили кусок и долго плевались. Но Попов-старший предположил, что это не что иное, как динамит! Видал он такие брусочки в фильме про партизан, который недавно крутили в клубе.

Надо добавить, что Поповы хоть и были близнецами, один считался старшим, а второй младшим, потому что посмел появиться на свет через двадцать две с половиной минуты после Попова-старшего, и Попов-старший поэтому всячески его тиранил, притеснял и отнимал десерты.

Тут Поповы сказали, что к ним в гости пожаловал их двоюродный братец, известный тем, что как ушёл в армию на срочную в десантные войска, так натурально там и пропал на 10 лет, изредка писав письма родным, что с ним всё хорошо и чувствует он себя лучше всех. Впоследствии оказалось, что практически все эти 10 лет он бегал по горам в далёкой стране Афганистан, где строил коммунизм в компании таких же, как он, ухарей, но был зверски контужен при строительстве мирного объекта невесть откуда взявшимися бандитами.

После чего его вчистую списали, и он на протяжении полутора лет где-то скитался и пил горькую. Но после того, как от чрезмерных возлияний он увидел лохматого, с огромной соплёй в носу, носорога возле пивной палатки в полшестого утра, и тот ему сказал, что если он продолжит пить и не навестит своих родственников, проживающих в Коммунарке, то прямиком попадёт в ад. Делать ему было нечего, страсть к возлияниям у него вмиг отбило, и он на перекладных добрался из-под Владивостока к нам в Коммунарку с огромным рюкзаком со всяким скарбом, где уже месяц отъедался тёткиными варениками и бряцал медалями на нашей сельской дискотеке, танцуя брейк-данс, чем совершенно вскружил голову всем окрестным незамужним девицам, да и, что говорить, замужним тоже.

Поповы, конечно, настояли на том, что надо идти к нему и что, мол, бывалей и опытней человека с армейской закалкой нам не найти во всей округе. Тяжело было с ними спорить, и мы отправились к бывалому.

Зайдя к Поповым, я умудрился увернуться от трёх котов, но четвёртый, самый злобный и умный из всей шайки этих тварей, запрыгнул на корыто, висевшее в коридоре, и обрушил мне его на голову, произведя тем самым немалый шум.

На грохот выбежала матушка Поповых, увидела меня, окружённого шайкой лохматых убийц, почему-то называемых домашними животными. Разогнала их веником и поволокла на кухню кормить варениками. Справиться с этой новой породой коммунарских боевых могла только она, да и, пожалуй, мой дед, и то он предпочитал с ними не связываться. А Поповы с моим братом уже забаррикадировались в комнате бывалого, откуда раздавались звуки гитары и слова про что-то разлившееся по погонам.

Исчадия ада — Рузвельт, Трумэн, Картер и самый злобный Рейган — были заперты матушкой Поповых в ванной комнате, а меня усадили на стул на кухне, положили мне компресс на голову, поставили передо мной миску вареников и банку сметаны с крынкой молока. Включив по тем временам неслыханное роскошество — телевизор на кухне, — я под рассказы о мужественных хлеборобах и сборе урожая незаметно умял 21 вареник, ополовинил банку со сметаной и, сердцем отказавшись от добавки, пошёл в комнату ко всем братанам, где стал скрестись в дверь и злобно мяукать. Мгновенно наступившая тишина несказанно меня удовлетворила: предатели, бросившие меня на растерзание в коридоре, явно струхнули. Послышались жалобное «мамаааа» и басовитое «Хватит это терпеть! Я покажу этим душарам!», но дверь так и осталась закрытой.

Постучав в дверь и громко крикнув, что это я. Дверь наконец-то открылась, за ней стоял здоровенный детина в тельняшке, семейных трусах, с множеством татуировок и нунчаками в руке. Наконец-то поверив, что это я, он затащил меня в комнату и припёр дверь тумбочкой, после чего закрыл её на задвижку.

Гордо заявив, что с котами он разберётся в следующий раз.

— Геннадий, — представился амбал, пожал мне руку так, что она хрустнула во всех местах, и жадно хлебнул кваса из трёхлитровой банки, которая полностью поместилась в его руке, дёрнув на всякий случай на себя дверь и довольно хмыкнув, убедившись в её прочности.

Мне как пострадавшему было выделено кресло, за которым на вешалке висел китель старшины ВДВ с медалью «За отвагу», двумя орденами Красной Звезды и двумя нашивками за ранения. Также висела фотография, где на фоне БТР улыбчивые парни, увешанные оружием и пулемётными лентами, развернули наше доблестное и непобедимое красное знамя с указанием номера части и надписью «Кандагар» белой краской.

— Ну, показывайте, с чем пришли, — прогремел Геннадий.Голоса, надо заметить, стали у всех намного громче, когда кошачья угроза миновала.

Мы извлекли нашу добычу из карманов и выложили её на стол.

— Ну, это вы так просто не подорвёте, пионеры, это тол, для него взрыватели нужны, — авторитетно заявил ветеран ВДВ.

— А мы и не собирались ничего подрывать, — ответил я.

— Знаю я вас, как вы не собирались, вы много чего не собирались, однако всё сгорело к ***м, — весело улыбнувшись, ответил он.

Тут Поповы рассказали, что вынуждены были признаться брательнику, когда обгоревшие заявились домой, дождавшись, пока мать уйдёт на смену.

— Я сам был молодой, — подметил братан и пошёл рыться в рюкзаке, больше напоминающем шкаф, стоящий возле стены.

— Это взрыватели, душары! — победоносно заявил Геннадий и выложил перед нами на столе несколько штук непонятных железяк. — Но чтобы произвести инструктаж, мне нужно в бункер закинуть харчи, а там эти, американские империалисты. Кто самый смелый, тому и карты в руки! Но без харчей принцип действия показывать не буду.

Я вызвался добровольцем, из-за чего невероятно вырос в глазах бывалого.

Потом мы со скорбными лицами сидели и наблюдали за поглощением вареников: наверное, по старой армейской традиции не положено было есть перед старослужащим таким молодым духам, как мы.

Наконец Геннадий доел свой таз с варениками, запил это всё бидоном молока о трёх литрах, приказал принести ему гирю и в процессе тренировки стал проводить инструктаж.

Сам инструктаж свёлся примерно к следующему:

— Берёте кусок вот этой хреновины, потом берёте железную хрень, вставляете туда хреновину и всю эту хрень вставляете в тол, но смотрите аккуратнее, иначе вся эта хрень так захреначит, что мало никому не покажется.

— А поджигать-то надо? — спросил Попов.

— Вот жешь глупый салабон, дал Бог братцев! — прогремел Геннадий.

Попов услужливо достал коробок со спичками, чиркнул одной и хотел было поднести её к шнуру, пока наш наставник замешкался с гирей, но, к счастью, не успел — сказалась армейская сноровка и многолетний опыт построения мира в отдельно взятой горной стране, — получил ногой в живот и со спичкой отлетел в угол.

— Тут тебе не пожарная часть, пироман! — лаконично закончил Геннадий своё упражнение.

Позже, сидя в заброшенной больнице и поедая ворованную кукурузу из дымящегося бака с водой, мы обсуждали наши планы на рыбалку, и нас нашёл Геннадий.

— Разведка, — гордо произнёс он, смотря на наши удивлённые рожи.

А потом сказал, что нам лучше устроить рыбалку на лодке, и для этого надо переть на плотину спозаранку, найти там Серёгу Погорелку и в устной форме попросить у него лодку, сказав, что мы от Геннадия. Если дверь не будут открывать, стучать долго и настойчиво, и даже можно тяжёлыми предметами.

Рассказывая нам всё это, он попутно каким-то быстрым неуловимым движением извлёк из дымящегося бака, стоящего на костре, кукурузину, тут же её обглодал, довольно улыбнулся, показав неполный ряд зубов, хрустнул пальцами и добавил:

— Ну, покедова, душары, пойду на дискач, посмотрю на приезжих городских.

И, напевая себе под нос на неизвестный мотив «Ах, Зина, Зина, Зиночка, краля ты моя», покинул нас.Поповы тоже было хотели ломануться на дискач, но были остановлены и пинками погнаны домой спать, так как вставать нам было нужно ни свет ни заря и переть на плотину к рассвету, так как всем известно, что лов нужно производить, когда пар клубится над водой, а солнце только-только начинает свой дневной путь по небосклону.

Придя домой, мы основательно подготовились к лову рыбы: собрали рюкзаки, напихав туда свитеров, тушёнки, хлеба, пирожков, лески, крючков, поплавков и грузил, потом тихой сапой спустились в подвал и стырили 4 бамбуковые удочки, те самые, которыми ещё ловил мой прадед с каким-то помещиком.

В три часа ночи мы благополучно встретились с Поповыми, которых не хотела отпускать мать неведомо куда, но те спустились по печной трубе со второго этажа, которая шла сбоку от дома из подвала, построенного когда-то пленными немцами, и от старости имевшая выщерблины, за которые Поповы, ловко цепляясь ногами и руками, спустились вниз, продемонстрировав чудеса эквилибристики.

В кромешной темноте мы попёрлись на плотину, и когда только-только начало светать, мы оказались около эллинга, преодолев приличное расстояние, но занятия спортом в великом клубе ЦСКА не прошли даром, и мы были бодры как никогда. Единственным препятствием на нашем пути к рыбной ловле стало множество дверей в том самом эллинге, а указаний от Геннадия, в какую именно дверь нам стучать, не поступило. И мы пошли эмпирическим путём, то есть стали ломиться в каждую дверь и истошно орать:

— Серёгаааа! Погорелкаааа!

Но никто не спешил нам открывать, и только по прошествии 20 минут беспрерывного ора и стучания в двери на втором этаже открылось окно, и какая-то баба в комбинашке, вылив на нас таз с водой, указала на нужную нам дверь на первом этаже, добавив что-то про малолетних придурков и как она от всех устала и что нет ей покоя, после чего с грохотом захлопнула окно.

Поповы, которым больше всего досталось утренних процедур, остервенело стали долбиться в искомую дверь, откуда наконец-то хриплый голос пообещал нам краткую и беспощадную расправу, после чего загремел засов и на свет выскочил Серёга, одетый, как мне показалось, по форме отставников ВДВ, то есть в тельняшке, семейных трусах, с нунчаками в руке и обязательных татуировках. У Серёги был почему-то набит трактор, летящий на парашюте, под ним в крыльях цифра 45 и ниже 82–84.

По сравнению с Геннадием он был довольно мелок, хотя тоже производил угрожающее впечатление, и Поповы, отбежав на безопасное расстояние, стали орать, что они от Геннадия и пусть он только попробует им что-то сделать, и что они являются его любимыми младшими братьями.

Серёга, услышав эти объяснения, сменил гнев на милость и поинтересовался, что надо таким мелким оборванцам, как мы, от него в такую рань? И махнул пару раз нунчаками. Поповы, было подошедшие поближе, тут же отскочили на прежнее расстояние и прокричали, что Геннадий им посулил лодку, так как мы отправляемся на рыбалку, и стали показывать пальцами на нас, мол, вон, что, не видишь, у них удочки.

Тут на втором этаже с грохотом распахнулось окно, и оттуда, матерясь, опять вылезла та же фурия в комбинашке с тазом в руках, но в этот раз она не стала обливать нас водой, а, изловчившись, метнула свой эмалированный снаряд в Поповых. Тот, полетев по совершенно непонятной траектории, не поддаваясь на уговоры физики, выписал дугу в полёте и аккурат на полной скорости вписался в лоб Серёге. Тот не успел среагировать и, постояв несколько секунд, держась за голову, рухнул как подкошенный.

— Пер аспера ад астра, — изрёк мой брат, и мы побежали оказывать помощь Серёге.

Поповы же не спешили подходить и всё подозрительно косились на окно. Мы схватили контуженного ветерана и, пыхтя, стали затаскивать его внутрь.

— Тяжёлый, собака, — заметил мой брательник.

Тут подбежали Поповы, и мы вчетвером заволокли полуамбала в кубрик, цепляя его за все углы. Поповы же по своей природной натуре не смогли без приключений преодолеть даже минимальное расстояние, поэтому зацепили висевшую на верёвке сеть, та упала на них. Они, вместо того чтобы спокойно, без лишних телодвижений снять её, стали яростно сопротивляться и орать:

— Не бейте, тётенька!

Потом в изнеможении рухнули и затихли.

Мы плюнули на этих двух идиотов, заволокли Серёгу на кровать и попытались привести его в чувство, облив водой из чайника, тот никак не среагировал на это.

Я запаниковал и стал орать, что Серёга сейчас отдаст концы, Поповы стали орать, что нам нужен нашатырь, и что-то ещё про тюрьму, в которую им не хочется, так как мать их не переживёт такого поворота в их жизни.

Нашатырь мы, конечно, не нашли, а нашли початую бутылку водки и плеснули ей в морду Серёге. Как ни странно, тот сразу повёл носом, потом дёрнул бровью, потом открыл один глаз, повёл им по сторонам, углядел водку, схватил её, сел на кровати и сделал несколько внушительных глотков, затем открылся второй глаз, и они оба стали смотреть на нас.— Вы кто? — спросил он.

— Пипец, ему память отшибло, бегите! — орали Поповы и стали предпринимать попытки распутаться.

— Выпейте ещё водки, — интеллигентно предложил мой брат.

Серёга приложился к бутылке и сделал ещё несколько внушительных глотков, потом стал щёлкать пальцами, и мы услужливо вложили ему в руку солёный огурец из банки, стоявшей на столе.

— Аааааа, — протянул он, — вы братья Геннадия.

— Не мы, а они, — ткнул я пальцем в Поповых.

— Кто это меня так? — грозно обвёл нас взглядом Серёга.

— Это не мы, не мы, это баба со второго этажа! — завопили Поповы и снова в отчаянии задёргались.

— Надюха, она такая, — почему-то ласково произнёс Серёга. — Что вам надо-то?

— Нам лодка нужна для рыбалки.

— Вёсел нет, точнее, они есть, но их нет, потому как нет их, ключи, ключи, потому что… — не смог закончить фразу Серёга и тяжело вздохнул.

Я подумал, что он несёт какой-то несвязный бред, и, чтобы человеку стало лучше, протянул ему остаток лекарства.

— Ключи я в замке сломал, вот. Сила-то есть, — и Серёга напряг руку и показал нам свой шарообразный бицепс внушительных размеров. — А слесаря нет, — закончил он. — Но так и быть, дам вам лодку с мотором, — уже довольно пьяным и довольным голосом продолжил Серёга, — только, если что, я вас сам утоплю нах и не спрошу, как звать, особенно вас, душары!

И ткнул пальцем в Поповых.Те моментально перестали ворочаться и затихли.

— Сеть мне всю запутали, уроды, зелефаны малолетние, распутывайте давайте их быстро, пока не передумал!

Мы кинулись освобождать Поповых из плена. Довольно быстро их распутали без повреждений для сети. Серёга довольно хмыкнул, и мы отправились к моторке.

Погрузились в моторку, покидали туда наши вещи и уселись на скамьи, немало удивившись тому обстоятельству, что Поповы не рухнули со сходней и никак не покалечились, что было непохоже на них.

— Что расселись-то, я, что ли, за вас править буду? — возмущённо проговорил Серёга. — Ты, иди сюда, дёргай давай за эту хреновину.

Я подошёл и дёрнул со всей мочи. Удивительно, но мотор завёлся с первого раза.

— Так — прибавить газ, так — налево, так — направо, — провёл краткий инструктаж он.

И, лихо выпрыгнув из лодки, оттолкнул её от берега. Я повернул ручку газа, и мы тронулись вперёд, но тут раздался Серёгин вопль:

— Стояяяяять, ждать меня!

Я, конечно, остановился. Тот опрометью бросился к себе в кубрик, выскочил оттуда секунд через десять и побежал к нам:

— Водки мне купите на турбазе, Нинке скажете — от меня!

Нас к тому моменту уже отнесло течением на метров 10 от берега, но армейская смекалка не подвела Серёгу: он обмотал камень купюрой и прицельно кинул в нас. На носу Попов схватился за глаз и взвыл. Но разгладил ладонью четвертной, а камень швырнул обратно в Серёгу, но промахнулся. Мы пришли к мнению, что ему повезло, что промахнулся: Серёга нам показался довольно злобным и наверняка пристукнул бы Попова по возвращении на берег.

Мы отплыли далеко от берега, и сквозь утренний туман берегов уже не было видно. Править моторкой было самое интересное занятие, которое мне до этого приходилось делать. Достали удочки, насадили червей, закинули и просидели так полчаса. Не клевало. Точнее, не клевало у нас с братом, а у Поповых клевало ещё как, но они не умели подсекать рыбу и всё время вытаскивали обглоданного червяка.

Это приводило нас с братом в бешенство, и мы стали иронизировать над Поповыми, про руки из одного места и что они сухопутные крысы. Поповы не понимали нашего тонкого английского юмора и стали нам ставить в упрёк, что, мол, у нас вообще не клюёт и у кого там руки и прочие конечности растут не из того места, можно поспорить. Мы, дабы не накалять атмосферу, предложили Поповым поменяться местами, и сейчас, мол, мы им покажем мастерство подсекания в средней полосе России. Поменялись. Ситуация повторилась: теперь по другому борту лодки клевало у Поповых, у нас нет. Поповы раздухарились и стали предпринимать тщетные попытки подсечь-таки рыбу, но безрезультатно.

Поэтому мы решили обмануть хитрую рыбу и действовать на опережение, смекалка у нас была ого-го! Поповы забрасывали удочки, а мы выжидали и, как только начинало клевать, хватали их и пытались подсечь рыбу. Но рыба была не лыком шита и, наверное, предугадала наш план: как только мы хватались за удочки, клевать тут же переставало и начинало клевать на противоположном борту. Мы стали, как бешеные хомяки, прыгать от борта к борту, чем вызвали невероятную качку, и, конечно же, Поповы — «кто, если не мы», наверняка было их девизом — свалились за борт.

Вконец осатаневшие, они кое-как, не без нашей помощи, взобрались обратно и стали осыпать проклятиями гадких рыбёшек, да так яростно, что, по-моему, пара рыб выглянула из воды, чтобы их послушать. Поповым тоже так показалось, и они рассвирепели ещё больше — нордический характер, это явно было сказано не про них.

Попов-младший, которому ещё и досталось камнем, уже напоминал берсеркера: в одних трусах он скакал на корме, размахивал руками и сыпал проклятиями в адрес рыбы столь яростно, что на губах уже, по-моему, показалась пена, а в так и не рассеивающемся тумане тень его приобрела исполинские размеры. В совершенно уже исступлённом состоянии Попов проорал, что рыба вкрай оборзела, схватил из рюкзака тол, запалил фитиль и швырнул его в воду, причём сделал он это всё с такой быстротой, что никто не успел помешать ему. И в изнеможении рухнул на дно лодки — нервишки, конечно, ему следовало подлечить, пропить курс валерьянки, например.

Мы все тут же притихли и расширившимися от страха глазами стали ожидать взрыва. Самым хладнокровным, конечно же, оказался я и что есть мочи стал дёргать за верёвку, чтобы завести нашу посудину. Мотор взревел, и я крутанул ручку газа. Мой братец тем временем зачем-то врубил прожектор, установленный на лодке, направив его на предполагаемое место взрыва, и крутанул ручку ревуна. Попов-старший, сидевший возле него, моментально рухнул на дно и присоединился к своему брательнику.

Мы стали потихоньку отплывать, постепенно набирая ход, и уже стали надеяться, что взрыва не последует, как тут рвануло!! Поверьте мне, Посейдон есть! Потому что из воды на какую-то долю секунды показалась его огромная фигура и раздался его утробный тяжёлый бас:

— Аааааа, я вас!

Корму подбросило, и мы кубарем все скатились на нос. Казалось, время остановилось, и я прекрасно, как в замедленной съёмке, видел, как на нас обрушиваются тонны воды. Потом на какое-то время всё стихло, мы, совершенно ошалевшие, стали выяснять, кому из нас принадлежат руки и ноги, и не сразу разобрались, пока Попов-младший не укусил меня за ногу, тут дело пошло быстрее, и мы распутались.

Но не успели даже отдышаться, как за кормой послышалась сирена и чей-то недобрый голос в мегафон приказал нам заглушить мотор. Но не тут-то было: спортивное и аскетичное воспитание сделало из нас непримиримых борцов, и мы не собирались так просто сдаваться! А лодка с мигалкой тем временем всё явственней проступала из тумана, я повернул ручку газа до отказа, и мы стали уходить от погони. Брат слепил преследователей прожектором и неистово крутил ручку ревуна, а посередине бесновались Поповы, показывая неприличные жесты и крича зачем-то по-немецки:

— Нихт капитулирен, шайзе!

Проще говоря, мы все находились в исступлении. Затем абсолютно голый Попов-младший — трусы, наверное, смело с него взрывом или тоннами воды — схватил ещё одну адскую машину, зубами откусил кусок бикфордова шнура, поджёг и швырнул в нагонявшую нас моторку. Проорав на этот раз по-русски:

— Моряки не сдаются!!

Раздался ещё один взрыв, он уже не произвёл на нас особого впечатления, хотя и был по мощности как прежний.

Зато произвёл надлежащий эффект: лодка с догоняльщиками, подброшенная тоннами воды метра на полтора, перевернулась, из неё высыпались наши враги и стали барахтаться в воде. Тут брат вырубил прожектор и перестал наяривать ручку ревуна. Наша моторка набрала приличную скорость, и вскорости мы заехали в спасительные камыши. Где решили немного отдохнуть и решить, что нам теперь делать дальше, в разговорах наших всё больше звучало слово «тюрьма». Тем временем окончательно рассвело, и солнце стало шпарить что есть сил.

Мы причалили к берегу в совершенно незнакомой местности, завалили лодку ветками и камышами и пошли на разведку.Не прошагав по какой-то тропинке и двадцати минут, мы увидели указатель — «Турбаза». Памятуя о наказе Серёги купить ему водки, мы потопали туда.

Быстро найдя искомый буфет, мы зашли туда и оглянулись по сторонам: он как раз только-только открылся. Посередине зала стояла со шваброй в руке крайне крупная бабища, она хмуро посмотрела на нас и спросила, что нам надо?

Разбитной Попов-младший не придумал ничего лучше, как, подойдя к ней вразвалочку (время, проведённое на воде, уже сказалось на нём), спросил, как найти Нинку? Чем вызвал бурю эмоций в этой женщине, и та незамедлительно вмазала ему в глаз левой рукой, не выпуская швабру из правой. Попов кубарем откатился к двери, где стал хныкать и хвататься рукой за второй подбитый глаз.

— Какая я вам Нинка?! — заорала на нас буфетчица и угрожающе направилась на нас, размахивая шваброй.

Я тем временем пожалел, что мы не взяли с собой ещё одну толовую шашку.

— Мы от Серёги-вэдэвэшника, за водкой он нас послал! — затараторили мы, испугавшись Нинку, которая больше походила на комбайн во время уборочной страды.

Попов же размахивал четвертной ассигнацией, как белым флагом.

— Ах, от Серёженьки, — промурлыкала Нинка, — что ж вы сразу не сказали? Сами точно пить не будете? — продолжила она.

— Мы спортсмена, тётя, спортсмены, — запричитал Попов, потирая распухавший на глазах синяк.

Нинка взяла четвертак и пошла в кладовку, откуда вышла через пару минут, неся завёрнутые в газету бутылки. И, уже улыбаясь, предложила нам чаю с плюшками. Она уже не казалась свирепой валькирией с избыточным весом, а была довольно милой и обворожительной тётей. Но мы вежливо отказались и побежали в сторону моторки. Наша боевая подруга была на месте. Мы тихонечко выплыли из камышей и не далее чем через 150 метров от себя, на другом берегу, увидели эллинг.

Благополучно пристав к берегу, мы увидели на лавочке Серёгу и Геннадия, игравших в нарды.

— Ну что, салаги, как рыбалка? — поинтересовался Серёга.

Мы рассказали ему первую часть наших похождений: о неимоверном клёве и хитрой рыбе, которая отказывалась ловиться, и что происходило это всё на том берегу, и Нинка, то есть Нина Альбертовна, может это всё подтвердить. А избитый Попов продемонстрировал свои синяки, сказав, что пострадал за излишнюю фамильярность. После этого мы вручили Серёге его заветные бутылки, он тут же убежал к себе в кубрик, откуда выскочил со стаканом и банкой огурцов.

Приняв на грудь, он, довольный и расслабленный, стал рассказывать, что ему звонили с той стороны водохранилища и интересовались, не происходило ли что-нибудь странного на его территории. Так как рыбнадзор утверждал, что их катер потопила немецкая субмарина, произведя по ним как минимум две торпедные атаки и пальнув из пушки, после чего погрузилась в пучину и была такова. На что Геннадий заметил, что рыбнадзору, как и Серёге, надо меньше пить, и хитро нам подмигнул.К вечеру на попутке мы вместе с Геннадием благополучно добрались до дома, попутно наворовав кукурузы.

Коммунарка наполнилась слухами о немецких шпионах и об атаке этих аспидов на наше судно, где отчаянные рыбнадзоровцы держали оборону, отстреливались от них из бердянок, но силы были крайне неравны, и катер рыбнадзора пошёл ко дну, но они тем самым предотвратили теракт и спасли плотину от разрушения недобитыми фашистами.

Стоит ли говорить, что компетентные органы не поверили рыбнадзору, хотя те до умопомрачения стояли на своём. В конечном итоге ближайший дурдом пополнился ещё двумя пациентами.

А мы остаток лета вели себя как паиньки, ну, за исключением пары драк и сломанного велосипеда.

Конец


Рецензии