Машенькино счастье рабочий вариант

Часть 1. О чем тикали ходики.
30 сентября 1859 года, в среду, в городе Екатеринославе, Иван Адольфович Мейнандер, офицер русской армии, сидел на диване в доме купца второй гильдии Киселева и делал предложение руки и сердца его дочери Машеньке. Маша сидела на краешке дивана, тихая и неподвижная – глаза опущены, спина стрункой – и никак нельзя было по ней угадать, нравится ли ей то, что происходит в гостиной, или нет. Иван Адольфович был серьезный молодой человек двадцати шести лет от роду, образованный, из достойной семьи, не бедняк и не урод, и с очень большой вероятностью он мог рассчитывать на положительный ответ. И все же он так волновался, что даже взмок под своим штабс-капитанским кителем, чувствовал, как ползут по шее и спине горячие капли и от этого смущался еще больше.
Вообще Иван Адольфович был человек не робкого десятка. К своим годам он повоевал в Крыму и Севастополе, в поучаствовал в разных кампаниях против соединенных войск Турции, Англии, Франции и Сардинии, сражался на реке Черной и на Федюхиных высотах. Участвовал в усмирениях крестьянских бунтов. Бывало, что и влюблялся в молодых родственниц офицерских жен, которых сопровождал в дороге по долгу службы. И уже задумывался о женитьбе, уступая натиску знакомых дам, для которых сам факт существования молодого интересного неженатого офицера был вызов.
Дамы приглашали Ивана Адольфовича в гости к своим молодым протеже, дочкам родственниц или подруг, усердно расписывали их достоинства, домовитость и скромность. Иван Адольфович с интересом слушал, гостил, пил чай, но ни разу не ощутил желания остаться подольше. Пока не подошел к концу 1858 год, пока не попал Иван Адольфович по служебным делам в Екатеринослав и пока не был зазван в гости уважаемым коммерсантом, купцом второй гильдии Иваном Дмитриевичем Киселевым.
Первое, что увидел Иван Адольфович, ступив на порог гостеприимного купеческого дома, были веселые серые глаза в темных ресницах, ямочки на щеках и лукавый смеющийся рот. Иван Алольфович был не романтик, он не смог бы описать чувства, охватившие его при виде вежливо склонившейся девушки, осознал лишь, что пропал с этого момента и навеки. Он стал бывать в доме Киселевых при каждом удобном случае, и тосковал, даже день не видя своей Маши.
Как назло, именно в это время здоровье Ивана Адольфовича начало сдавать. После того, как участились приступы горячки и приливы крови к голове, Иван Адольфович обратился к начальству и получил длительный отпуск для лечения.
С этой целью он поехал ближе к своим родным местам, через Ревель и Гельсингфорс в Або . В заведении профессора Бонсдорфа он долго лечился холодными водами, которые ему весьма помогли, после чего отправился навестить свою матушку на мызу Терти, что недалеко от Сен-Мишеля.
Иван Адольфович виделся со своей матерью очень редко. После того, как в 1840 году его отец, Адольф Мейнандер, умер от последствий боевых ранений, опеку над восьмилетним Ваней принял его дядя Отто Иванович и забрал его в Павловский кадетский корпус, директором которого он в то время являлся. Пока Ваня учился, свидания с матерью были более или менее регулярными, но после производства в офицеры в 1850 году, и с началом военной службы, встречи становились все реже. Как-то раз, приехав к матушке, он не узнал ее, и она его не узнала, подумав что прислали кого-то на постой. Все это было очень огорчительно для любящего сына.
Вот и нынешний визит получился коротким, нужно было ехать дальше, успеть навестить дядюшку и брата Николая и прибыть по месту службы в Екатеринослав. Иван Адольфович с дороги написал матушке длинное грустное письмо, отчего расстроился еще больше, но поделать ничего было нельзя. Утешало лишь то, что совсем скоро он увидит свою сероглазую Машеньку, думать о которой он не переставал все это время.
 И вот, наконец, 28 августа 1859 года брат проводил Ивана Адольфовича до Московского почтамта, где тот сел в почтовый брик и ехал в нем до Белгорода. Там он пересел, и на почтовых же прибыл в Екатеринослав ранним утром 3 сентября 1859 года. На следующий же день был с визитом у Киселева, застал дочерей его, Екатерину и Марию, дома и еще раз убедился, что отчаянно влюблен в последнюю. Хозяин также был в это время дома, принял Ивана Адольфовича ласково и взял с него обещание заходить без церемоний.
Нужно было делать предложение незамедлительно, ибо Иван Адольфович отдавал себе отчет, сколько молодых людей торчит ежедневно в гостиной Киселевых, какие томные взгляды они бросают на его Машу. Еще бы, такой сладкий кусочек: и хороша, и молода, и папаша богатый уважаемый купец с солидным капиталом и каменными лавками в Новых торговых рядах. И в дочке своей души не чает, и на приданое не поскупится! Из-за глупой застенчивости и нерешительности потерять ее – ничего не стоит.
На своей квартире, отправив денщика с каким-то поручением, он сел к столу и в карманной записной книжке, с которой не расставался, аккуратно записал все, что собирался сказать своей избраннице. Писал сразу набело, настолько ясно ему было то, что должно быть ценного и правильного в супружестве, и какую достойную жизнь он готов дать своей будущей спутнице. А если союз их будет к тому же укреплен сильным чувством с его стороны, то и она должна быть счастлива без всяких сомнений. Очень хотелось в это верить.
Иван Адольфович опасался, что не сможет оказаться наедине с Машей, поскольку в доме гостеприимного купца всегда болтался кто-то из знакомых. Наконец, он решился во чтобы то ни стало объясниться. Придет – а там может и найдется момент для разговора, уж как Бог даст.
Следующим утром стало ясно, что Бог-то может и даст, но и самому нужно постараться. Двух своих приятелей, собравшихся с ним вместе к Киселевым, аккуратно направить в другое место. Потом вежливо выпроводить знакомую даму, пришедшую с целью уговорить его жениться на своей протеже. Иван Адольфович нервничал и был даже резок, когда сказал, что девица Лелюкова, которую ему так расхваливают, совершенно ему не нравится. Дама обиделась.
Придя, наконец, в дом к Киселевым, Иван Адольфович застал там небольшое общество. Ему предложили сесть, и он расположился на диване, уставившись перед собой и сжимая в кармане свою книжку. Написанное там он уже помнил наизусть. К нему подсаживались, заводили разговор, но, видимо, он был настолько молчалив и скучен, что его оставляли в покое.
Иван Дмитриевич только что вернулся из Английского клуба в прекрасном настроении. После партии в преферанс со своими всегдашними партнерами братьями Ульман и архитектором Достоевским он остался в хорошем плюсе. Андрей Михалыч Достоевский был прекрасный градостроитель, а вот игрок скверный – играл скорее за компанию, а не за интерес, проигрывал весело и никогда из-за этого не расстраивался. Напившись с партнерами чаю и вдоволь насплетничавшись в специально предназначенной для этого комнате, которую завсегдатаи называли "шарлатанкой", Иван Демьянович отправился домой. Там он сразу же заметил среди гостей молодого штабс-капитана, как бишь его, то ли немец, то ли швед… Он еще был у них в прошлом году, Иван Демьянович его запомнил, потому что тот натурально ел глазами их Маню, и они с Катериной Дмитриевной еще боялись, как бы он не грохнулся перед ней на колени при всем честном обществе, однако нет, пропал куда-то почти на год.
Сидя в покойном кресле, Иван Демьянович толковал что-то своим сыновьям, Мите и Ване, время от времени поднимая руку с вытянутым указательным пальцем и внушительно замолкая. А сам все искал глазами свою супругу, которая то входила, то выходила и на мужа внимания не обращала. Наконец она взглянула в его сторону, едва заметно качнула головой и скрылась за дверью в кабинет.
Иван Демьянович помолчал внушительно, ещё раз показал сыновьям указательный палец и вышел вслед за супругой.
Разумеется, за несколько дней Екатерина Дмитриевна собрала подробнейшие сведения о молодом офицере, который был совершенно определенно влюблен в Машу по самые уши. Она выяснила, что молодой человек небогат, но из хорошей семьи, принадлежит к финляндскому дворянству, рыцарский род №255. Родственники солидные, дядя – генерал-лейтенант, директор кадетского корпуса в Петербурге, родной брат тоже генерал, и вообще вся родня по военной части, и все в немалых чинах, имеют награды. Сам человек серьезный, скромный, командует ротой в селе Волоском, в восемнадцати верстах от Екатеринослава, жалованья имеет триста шестьдесят рублей. Смирный, непьющий, денщик в нем души не чает и за барина жизнь отдаст. Знакомые знакомых говорили, что Иван Адольфович несколько раз наводил справки о вакансии управляющего в каком-нибудь приличном месте, и если получит место, то уж рублей шестьсот жалованья будет иметь совершенно точно.
Выложив все эти интересные факты, и убедившись, что муж принял все изложенное к сведению (о чем свидетельствовало то, что он запустил пальцы в бороду и несколько раз несильно ее дернул), Екатерина Дмитриевна удалилась, чтобы срежиссировать следующую часть балета под названием "Удачно выдать замуж любимую дочку".
Она важно и плавно двигалась по гостиной, улыбалась, приобнимала одного, брала под ручку другого, говорила что-то тихо, и гости один за другим незаметно обнаруживали себя в прихожей аккурат напротив собственных галош, причем происходило это самым естественным образом. Ничего не оставалось, как принять от горничной зонтик и удалиться.
Иван Адольфович продолжал скучно смотреть на свои ноги и думать, что сегодня вряд ли получится поговорить с Машенькой. Он не сразу обнаружил, как тихо стало в комнате. Тикали ходики на стене, желтые листья шуршали, скользя по оконным рамам, цокая и фыркая, прошла по улице лошадь. Тик-так – говорили ходики, - всё – так, как надо, так – надо, пусть идет, всё - пройдет… Тук – тук, цок – цок, - отвечала лошадь, - всё в срок, таков итог… Лошадь громко фыркнула под самым окном, Иван Адольфович поднял голову и обнаружил, что остался в комнате совершенно один.
Не успел он удивиться, как приоткрылась дверь и в комнату вошла Маша. Она не сказала ни слова, села, сложив руки на коленях, и стала смотреть перед собой.
Иван Адольфович вынул из кармана взмокшую руку, нервно провел ею по усам и повернулся к Маше.
- Мария Ивановна, с первого только раза как я вас увидел, вы мне понравились. Познакомившись же с вами и узнавши вас короче, я вас полюбил. Я знаю и вполне уверен, что высшее счастие будет для меня с вами. Я не из тех, которые избирают женщину для себя, не заботясь об ее судьбе и счастии. Я предлагаю вам союз, основанный на страстной с моей стороны любви к вам, на уважении к вам, и прошу вас только позволить мне любить вас. Я уверен, что в будущем я заслужу любовь вашу. Я бы желал знать, на что я могу надеяться? Подумайте и дайте мне ответ - если не теперь, то хотя чрез несколько дней.
Он умолк, переводя дыхание, взглянул на Машу и увидел, что она пришла в совершенное смущение. Было заметно, что она не привыкла к подобным объяснениям. Щеки с ямочками покраснели и голос дрожал, когда она ответила ему.
- Благодарю вас за честь, вы мне также нравитесь, но я никак не ожидала такого объяснения. Я чувствую, что и я привязываюсь к вам с каждым днем, ваше предложение мне лестно, но я смогу дать вам свой ответ не ранее, чем получу разрешение от моих родителей.
- Мне кажется, что в этом случае сердце ваше – ваш лучший руководитель. Я никак не отвергаю того, что вам следует посоветоваться с вашими родителями, потому что это очень важный шаг в жизни, но если вы никого не любите - то отдайте мне судьбу вашу, вы не будете раскаиваться! Как бы то ни было, но дайте мне ответ!
С этими словами он поднялся и вышел. Весь следующий день Иван Адольфович просидел в своей квартире с путаницей мыслей в голове. Чем дольше он вспоминал, тем в большее волнение и смущение приходил. В таком растерянном состоянии молодого офицера застал  первого октября приятель, пришедший передать, что Иван Демьянович Киселев просит его к себе.
 В доме Киселевых, как обычно, были гости, но Ивана Адольфовича сразу провели в кабинет, где его ожидал сам Иван Демьянович. Не тратя времени на длинные приветствия, деловито и коротко достойный купец изъявил свое согласие выдать дочь свою Марию за него, и, кроме гардероба, дать приданного за нею деньгами 3000 рублей. Дальнейший вечер прошел весьма приятно.
Через день Иван Адольфович принял роту в селе Волоском в восемнадцати верстах от Екатеринослава. Вместе со своим денщиком Францем он переехал на жительство по месту службы, но до самой свадьбы часто приезжал в город к невесте и проводил с нею время.
Венчание состоялось в Успенском соборе в воскресенье 8 ноября 1859 года. Машеньке на тот день было 17 лет, Ивану Адольфовичу – 27.
Свадьба в доме Киселевых была очень веселая, с пышным застольем, музыкой и танцами. Гости разъехались только к пяти утра, и молодых проводили во флигель. Наутро уже в одиннадцать приехали гости с музыкой - поздравить новобрачных. Был обед, на который были приглашены все родные, посаженный отец и шафер, после обеда вновь танцевали, а потом пошли гулять. Иван Адольфович всё порывался уйти к молодой жене, которая отдыхала во флигеле, но тесть усадил его с собой за преферанс и обыграл, конечно, вчистую. Иван Демьянович был доволен – еще одна дочка пристроена за достойного человека.
Утром 12 ноября, в четверг, Иван Адольфович отъезжал с женою в село Волоское.
Когда экипаж тронулся, Маша не выдержала — оглянулась через плечо. Папенька и маменька стояли у крыльца и махали ей вслед. Маменька хотя и старалась улыбаться, но то и дело подносила платок к глазам, и этот белый комочек, эта дрожащая улыбка вдруг прорвали какую-то плотину в груди. Слезы хлынули из глаз, и сквозь их пелену Маша видела вдалеке тянущуюся к серому небу колокольню Успенского собора, красно-белую, строгую и величавую; темный силуэт Потемкинского дворца на Соборной горе - совсем недавно Маша танцевала там на балу! А у подножия горы, у самой кромки Днепра, чернели склады и лесные пристани — город жил своей будничной жизнью, равнодушный к ее отъезду, и от этой окончательной отрезанности становилось особенно горько.
В новом дорожном платье, в новой шляпке, укутанная матушкой в тёплое пальто, Машенька сидела в экипаже и плакала так, что сердце разрывалось. Муж растерянно гладил её по руке, стараясь успокоить, но от этого она разрыдалась ещё горше. Он, муж, стал теперь хозяином над нею — и будет ли он снисходителен и ласков, будет ли заботиться о её счастье, как обещал? Станет ли она такой же важной и довольной замужней дамой, как её старшие сёстры? Любимые куклы остались сидеть на сундучке в её комнате; ещё совсем недавно они с младшей сестрой играли с ними в бал и чаепитие, мастерили им шляпки, а верно теперь скоро у неё будут настоящие живые дети — как это?
Маше было очень совестно перед мужем за свои слезы, но она не могла остановиться. За поднятым фартуком коляски моросил дождь: капли барабанили по кожаному верху коляски. Прямо перед глазами, чуть ниже широкой спины кучера в грубом тулупе, виднелся лошадиный круп — тёплый, тёмный, влажный. Он покачивался в такт неторопливому шагу, дождевым каплям, от него поднимался пар. Копыта увязали в раскисшей дороге, грязь чмокала и вздыхала, выпуская их: «ах;ох, ах;ох». «Что;то будет — дай;то Бог…»
Вдруг ухабе лошадь споткнулась, вскинула голову и остановилась, заупрямившись. Кучер беззлобно прикрикнул на нее, тронул вожжи, лошадь возмущенно взмахнула густым мокрым хвостом в сторону кучера, фыркнула на него несколько раз и снова пошла. Это чепуховое происшествие вдруг успокоило Машу. Она даже не сразу поняла, что слёзы уже не бегут ручьём — просто щёки мокрые, а в груди уже не так тесно.
Вынув из кармана платок и промокнув глаза, Маша искоса взглянула на Ивана Адольфовича. К своему удивлению, она обнаружила, что он выглядит смущённым. Посмотрела ещё раз — нет, не показалось! И она стала думать о том, что вот жил он себе, поживал, с одним только денщиком, ходил на свою военную службу, навещал приятелей, ни о чём не беспокоился, и вдруг у него – раз! - жена. И верно, он не очень;то знает, что с нею делать. Зато отвечает он теперь за неё перед Богом и людьми, и никуда эту ответственность не денешь. Так что ему тоже, верно, сейчас тревожно и грустно.
Маша сжала мужнину руку с новеньким блестящим обручальным кольцом и ласково погладила её.
Тем временем они продолжали свой путь мимо голых полей, где пахота бороздами уходила к горизонту, по обочинам чернели голые мокрые кусты. Кучер был старый, опытный: объезжал рытвины по вешкам, срезал, где можно, по бугру. Давал лошади передохнуть, и тогда слезал с козел и вычищал палкой грязь из колес. Местами дорога прижималась к оврагам, было слышно, как ветер гудит в промоинах. Проехали одинокую мельницу с опущенными крыльями, перекрёсток, где сходились три просёлка, придорожный крест, обвязанный выцветшей лентой; рядом — покосившаяся часовенка с потускневшей иконой.
Постепенно ветер стих и дождь перешёл в снег. Закружились вокруг коляски белые хлопья, и сразу стало будто светлее, хотя уже наступали ранние ноябрьские сумерки.
Вот из;за лесистого холма показались крыши села: несколько десятков домов, вытянутых вдоль единственной улицы, над ними — тонкие струйки дыма, поднимавшиеся прямо в небо. На околице теснились сараи и навесы, а чуть в стороне белела ветряная мельница. У крайнего дома стояла женщина в тёмном платке, завидев экипаж, она поклонилась в пояс.
В Волоское они въезжали уже под густым снегопадом. Дорогу запорошило — и впереди экипажа, и позади него всё было бело и чисто. Их новый дом, в котором Франц зажёг все лампы, ждал их, накрытый пушистой снежной шапкой. Во дворе стояли воза, уже наполовину разгруженные, из окон лился медовый свет — тёплый и живой.

Часть 2. Почему плакал Франц Мисхо
Петухи в Волоском по утрам кричали громче, чем топал Франц, когда приносил дрова для печки. Все в Волоском держали птицу, только Маша наотрез отказалась заводить курятник, а Иван Адольфович и не настаивал, слава Богу. Все равно по их двору гуляло постоянно несколько пеструшек, а соседский петух для утренней побудки выбирал всегда их плетень и орал просто оглушительно. Бодрая утренняя песня предназначалась Маше –это был час, когда надо проснуться, встать, одеться и отправиться готовить завтрак для своего мужа.
Печь к этому времени уже весело потрескивала и на чугунной плите стоял чайник с колодезной водой, принесенной все тем же трудягой Францем. Маша не стала дожидаться, пока нагреется чайник, налила себе в кувшин ледяной воды из кадки в сенях и умылась.
После этого накинула большой шерстяной платок и вышла во двор. Повернула за угол, откинула тяжелую скрипучую дверь погреба, спустилась по ступенькам и выудила из бочонка большую жирную селедку. Держа ее двумя пальцами за хвост, Маша вернулась в дом и плюхнула селедку на расстеленную заранее газету. Вот уже почти пять месяцев Маша замужем за Иваном Адольфовичем, и за это время она научилась чистить и разделывать селедку моментально и очень аккуратно. Иван Адольфович был шведом финского происхождения и жить не мог без северной рыбы, копченой или соленой.
Франц приготовил Ивану Адольфовичу воду для умывания, достал из шкапа чистое полотенце и понес в спальню, а когда он вернулся, тарелка с тонкими ломтиками селедки уже стояла на столе. Там же были: порезанный свежий ржаной хлеб,  чугунок с картошкой из печи, сваренные всмятку яйца, сливочное масло и на тарелочке – горка первого зеленого щавеля. Стояли фарфоровые тарелки и чашки с блюдцами, из того сервиза, что они с маменькой покупали "на каждый день".
Франц принес со двора кипящий шумный самовар и устроил его сбоку. Маша предложила ему хлеба с селедкой и яйцо, но он, как всегда, мотнул головой, пробурчал что-то по-немецки и удалился в свою каморку. Еду себе он всегда готовил сам. 
Маша придирчиво оглядела стол, немного подумала и поставила рядом с мужниным прибором лафитник с желтенькими ветреницами.
Стол, приготовленный к завтраку, Маше понравился, маменькины уроки не прошли даром. Льняная скатерть с узорной каймой (Маша сама вышивала) скрывала грубую хозяйскую столешницу, рядом с приборами льняные же салфетки с двойной М (Мария Мейнандер) в уголке. Приборы были мельхиоровые, серебряные тоже имелись в Машином приданом, но они хранились у матушки, до тех пор, пока не обзаведутся собственным домом. Но и каждодневные ножи и вилки, тяжелые, блестящие, с монограммой были чудо как хороши.
Вышел Иван Адольфович, умытый и расчесанный, в свежей рубашке, расстегнутой у ворота; чмокнул жену в макушку, уселся на свое место и прочел короткую молитву, сложив руки и глядя перед собой.  Ел он с аппетитом, быстро, даже торопливо, но аккуратно, отламывал свежий хлеб, прихлебывал горячий сладкий чай – Маша несколько раз подливала ему из самовара. Сама Маша ела только картошку, да кусочки хлеба макала в постное масло – в ее семье Великий пост всегда соблюдался строго, а нынче была Вербная неделя. Правда, маменька журила ее в письмах за такое усердие, по ее мнению – совсем ненужное, когда надо набираться сил и готовиться к материнству. А для Маши пост был не повинностью, а надобностью, она соблюдала его всегда легко. Материнства же она покамест боялась и не очень-то хотела.  Она представляла себя одиноко сидящей в этой избе с младенцем на руках, с вьюгой, завывающей за окном, с мужем, вечно занятым на службе, с молчаливой кухаркой, гремящей котелками на кухне … В общем, в те разы, когда она приезжала навестить родных в Екатеринослав, внимательному взору маменьки представала Машина талия, такая же стройная, как и прежде. Маменька недовольно сжимала губы, в письмах выспрашивала Машу о самых интимных вещах и давала такие советы, от которых Маша жарко краснела.
Из сеней доносился тихий, ровный шорох щётки по коже — Франц начищал барские сапоги. Он всегда делал это тщательно, будто от блеска сапог зависела репутация Ивана Адольфовича. Маша никогда не видела, чтобы Франц улыбался. С ней он был неизменно вежлив и услужлив, никогда не игнорировал ее просьбы, но на расспросы о его родне отвечал неразборчивым бурчанием сквозь рыжие с проседью усы и уходил к себе или брался за какое-нибудь занятие, подальше от хозяйки. В последнее же время Франц ходил мрачнее тучи. Намечался крупный поворот в его судьбе, и не в лучшую сторону. Иван Адольфович решился оставить военную службу и уже написал об этом рапорт своему начальству. Франц был неразлучен со своим барином десять лет, со дня его поступления на военную службу, и всегда Иван Адольфович был добр и справедлив к нему. А куда теперь его направят, кто теперь будет управлять его судьбой – известно одному лишь Богу.
Иван Адольфович тоже был печален, ему грустно было оставлять военную службу, свыкшись с нею с самого детства. Но еще тревожнее было смотреть на свою молодую жену, которая маялась в этом селе, в деревянной избе, среди крестьян валахов, где поговорить можно было только с волостным писарем, бывшем постоянно в легком подпитии, да с несколькими офицерскими женами после церковной службы. Ей хотелось почаще ездить в свой родной дом, но по здешним ужасным дорогам путешествовать одной было немыслимо, а сопровождать ее Иван Адольфович мог нечасто. За всю долгую темную зиму побывали в Екатеринославе всего три раза: на губернаторском балу да на двух свадьбах сослуживцев Ивана Адольфовича.
На балу в Потемкинском дворце Маша сияла. Она теперь была замужняя дама, и ей стало прилично надеть красивое бархатное платье с кружевами, а не скромное, с крахмальным белым воротничком, в каких ходили на балы незамужние девицы. На груди сверкала золотая брошь в виде розы, а в ушах – бриллиантовые серьги, подарок папеньки. Присутствовали также родители и сестры с мужьями, все очень веселые и довольные, что они опять вместе.
Маша танцевала все танцы без устали. Полонез – с мужем, который не очень любил это занятие, но все фигуры прошел правильно. После чего удалился в соседнюю залу, откуда доносился стук фишек, и уселся за карточный стол, не выпуская, впрочем, Машу из вида. Она танцевала с офицерами, с зятьями, с папенькиными знакомыми, все вальсы и кадрили, забыв о том, что скоро нужно возвращаться в скучное Волоское, тихое, заснеженное и мрачное.
Папенька, засевший было за карты со своим приятелем Достоевским, все же прошел с нею несколько туров вальса, а Андрей Михайлович ангажировал ее на кадриль. На мазурку Машу пригласил сам губернатор, правда после второго круга он сказал: "Простите старика, моя душа, уж не резв, как раньше!" – передал Машину руку подошедшему Ивану Адольфовичу, раскланялся с ним и удалился. После мазурки был ужин, а на котильон они уже не остались, назавтра нужно было возвращаться в Волоское.
Всю зиму Маша старалась быть хорошей хозяйкой. Ей в помощь Иван Адольфович нанял кухарку-валашку и старуху прачку, которая приходила раз в неделю. Кухарка, Кэтэлина, была красивая статная солдатская вдова, приходила с дочкой лет четырнадцати, Аникой. Обе кареглазые, темноволосые, но Кэтэлина молчаливая, серьезная, даже суровая, чем-то похожая по характеру на Франца. Маша немного даже побаивалась ее. Аника была полной противоположностью матери – шустрая любопытная болтушка, никогда не ходила пешком – всегда бегала, летала как стрекоза между погребом, сараем и кухней, выполняя материнские поручения.
Покончив с завтраком, Иван Адольфович поблагодарил Машу, натянул в сенях начищенные Францем сапоги, надел шинель и принял от жены свою полевую сумку. Поцеловал Машу степенно в лоб и отбыл на службу в сопровождении верного денщика. Шустрая Аника уже собирала посуду со стола.
Впереди у Маши был целый свободный день. Сегодня Иван Адольфович обедать не придет, он готовится к передаче роты новому командиру и будет целый день заниматься бумагами, а обед ему отнесет Франц. В доме порядок, везде чисто, на крахмальных занавесках ни пятнышка. Прачка придет только завтра, белье приготовлено и разобрано. Делай, что хочешь, вот только делать-то нечего! И Маша решила прогуляться к Днепру. За все время, что она живет здесь, она так ни  разу и не выбралась. Да и что говорить – то сугробы, то грязь непролазная…
Маша надела крепкие башмаки, без которых в здешних местах никак, меховую безрукавку из дубленой овчины – кептарь – и накинула на голову платок. Выйдя из сеней, вдохнула свежий, колючий, пахнущий влагой воздух. Тянуло дымком из трубы, где-то мычала корова, под ногами степенно переговаривались куры. Маша вышла за калитку и пошла по сельской дороге налево, к тракту. Она шла быстро, размахивая в такт шагам руками и дыша полной грудью. За ней скакала увязавшаяся следом Аника, напевала что-то на смеси молдавского, украинского и русского, громко пыхтела и задыхалась, сама над собой посмеиваясь. Маше нравилась эта забавная девчонка и она не возражала против ее компании. Навстречу попалось несколько деревенских баб с охапками пушистой вербы – уже нарубили к воскресенью. Маша кивнула им весело, бабы поклонились и пошли дальше, переговариваясь и смеясь.
Минут через пять вышли на тракт, уже просохший и пыльный, пошли по обочине. Тракт был пустой: ни телег, ни колясок – последние будние дни перед Страстной неделей, нужно успеть переделать все дела - не до поездок. Еще минут через десять справа от дороги, чуть в стороне, показался высокий – выше человеческого роста – четырехгранный обелиск сложенный из дикого камня на грубом четырехугольном пьедестале, кверху он сужался, как пирамидка. Муж рассказывал Маше, что его поставили еще при старой императрице, лет семьдесят назад, по случаю ее проезда из Петербурга в Крым. Иван Адольфович называл этот памятник Екатерининской милей, а местные звали "Катькин столб".
Маша подошла и положила ладони на шершавый бок. За столько лет дожди и морозы сгладили грани, стыки камней выкрошились, поросли желтым лишайником, но Маша разглядела наверху на одной из граней полустертый медальон с то ли вензелем, то ли гербом – не разобрать. Ниже были буквы, почти не различимые: "учреждена … 1784 … пути …". Солнце освещало обелиск, но бок его был холодным, как лед, апрельскому солнцу еще не по силам было прогреть этого великана.
Аника переминалась с ноги на ногу и скучала, не понимая, почему барыня уставилась на эти серые старые каменюки, а Маша представляла себе императорский поезд: кареты, усталые кони,  гвардейцы Преображенского полка … звон сабель, фырканье лошадей, визг колес…Интересно, императрицу так же трясло и болтало в карете, как болтает Машу в те редкие разы, когда она ездит навестить родителей в Екатеринослав? Тихонько шелестели листья придорожных тополей, высоко в небе звенел жаворонок на одной бесконечное ноте. Маша отряхнула ладони от налипших сухих чешуек лишайника и пошла дальше. Следом радостно запрыгала девчонка.
Через минуту слева увидели тропинку: покато спускаясь, она вела через луг к реке. Идти было легко, хотя местами под ногами еще хлюпало. Сквозь старую прошлогоднюю траву пробивались стрелками новые зеленые побеги и маленькие желтые цветочки гусиного лука, пахло оттаявшей землей и прелью. Со стороны села слышались редкие печальные удары колокола, в синеве неба не умолкал невидимый жаворонок, из ближней балки слышались серебряные колокольчики зябликов. Но с приближением к реке звуки менялись, менялись и запахи. Запахло близкой водой, дымом, смолой, слышался низкий глухой рокот, как будто кто-то огромный ворочался и бурчал во сне.
Чем ближе Маша подходила к воде, тем больше звуков достигало ее слуха – она различила людские голоса, крики чаек, собачий лай, скрип дерева. Прошло еще немного времени, и впереди открылся Днепр. Маша задохнулась от увиденного: река перед ней жила, двигалась, дышала. Слева клокотал, видимый как на ладони, Сурский порог. Вода по весеннему времени была высокая, желтая, вокруг торчащих камней – "быков" она вскипала белой пеной, закручивала буруны, поднимала волны, бросала на скалы тяжелые массы воды и куски обломанных сучьев и коряг. Дальше река немного успокаивалась и бежала ровно и быстро между Машей и противоположным берегом, где раскинулся лоцманский поселок Сурские хутора.
Маша разглядела дворы, огороды, сети, сушащиеся на тычинах. Вот два мужика тащат на плечах лодку к реке, вот парнишка ведет козу мимо огородов. У самой воды на козлах - перевернутая старенькая плоскодонка, над костром на тагане стоит черный котел. Мальчишка лет десяти, не больше, осторожно тащит левой рукой бадейку с горячей смолой из котла, в правой руке он сжимает кисть из мочала. Возле плоскодонки сидит на перевернутой бочке старик в шароварах и свитке, он что-то показывает мальчишке скрюченным пальцем, мальчишка аккуратно водит кистью по доскам своей лодчонки. Там, где проходит кисть, бок лодки становится черным, блестящим и гладким.
У старика вислые белоснежные усы, из них торчит короткая трубочка. Трубка дымит, котел на костре дымит, дым уносит свежий ветер вдоль реки, носятся по ветру и кричат пронзительно чайки, а внизу плывут клочья пены с порогов.
Внезапно оба они, и дед и внук обернулись и посмотрели вверх по реке.
Слева, из бушующей белой воды Сурского порога показался темный окованный нос барки. На нем стоял лоцман, он смотрел то вперед, то на корму и кричал резким, пронзительным чаячьим голосом. До Маши долетали отдельные слова: "Правь! Навадь! Стерно на себя!" Барка птицей вылетела на плес, поймала струю и понеслась туда, где в версте отсюда ревел Лоханский порог. За поворотом реки его не было видно, лишь полоса кипящей белой пены, зато слышно было отлично.
Солнце играло на мокрых досках барки золотой лентой: каждый борт, каждый выступ вспыхивал узкой яркой кромкой, а брызги за кормой рассыпались искрами. Маша видела фигуры людей: молодой лоцман на носу, мускулистыми ручищами державший огромное весло-потесь, весело орал на грузного водолива на корме, налегавшего всем телом на стерно: «Держи струмок!» На палубе кучей навалены мешки, рабочие суетятся вокруг – то ли груз держат, то ли сами за него держатся.
Аника от восхищения даже замолчала. Глаза ее стали круглыми рот приоткрылся. Маша знала, что Аника страсть как хочет замуж за лоцмана. На селе их называли "водяные люди", и, возможно, даже Кэтэлина не возражала бы отдать за такого дочку, партия была бы хорошая. Лоцманы были вольными гражданами освобожденными от поборов от поборов и - что самое главное - от рекрутчины. Опытный лоцман зарабатывал, к тому же, весьма неплохо. Да вот только ничего там бедной Анике не светило, лоцманский клан был закрыт для чужаков. Сын лоцмана становился лоцманом и женился только на лоцманской дочке.
Но никто не запрещал покуда Анике с восторгом наблюдать, как умело и бесстрашно эти люди идут через разъяренную реку и, что самое ужасное, мимо чертей, которые – это известно каждому сельчанину – живут в камнях порогов. Разве не слышит барыня, как в Лоханском ворочается и рычит жуткий Вернивод? В Сурском тоже живут черти, но не такие злые, хотя лодки переворачивают иногда. А Вернивод огромные плоты разбивает в щепки. Анике очень хотелось подержаться за барынину юбку, но ее она робела больше, чем Вернивода.
Меж тем из Сурского вынырнула остроносая берлина и понеслась по гладкой быстрой воде. Потом над камнями показался флажок плота, и тут же появился он сам – огромный, бревна в несколько рядов схвачены перетоками, рабочие орудуют бабайками, чтобы направить эту махину прямо по руслу.  Следом еще  несколько плотов, груженых бочками и коробами. Маша слышала скрип бревен, запах дерева и смолы достиг их берега и от него защипало в носу. У Аники даже навернулись слезы на глаза – может, от крепкого смоляного духа, а, может, оттого, что барка с молодым лоцманом уже скрылась в пене Лоханского порога. За ним уже подоспела берлина, приготовилась войти в каменное горло и все на борту враз подняли руки и перекрестились.
Наконец бурлящий Сурский порог выплюнул мелкий вертлявый дубас и, в самом хвосте – маленький чёлн. Видно, местные отчаянные ребята решили погонять волну с караваном.
Когда последнее судно исчезло в белой воде за поворотом, Маша вдруг поняла, что смертельно замерзла. Она думала, что прошло всего-то минут десять – пятнадцать, но оказалось, что солнце уже поднялось высоко, и нужно было идти домой.
Обратно пошли не трактом, а прямиком через луг — там, где скот протоптал дорожку к водопою.  Шли быстро, чтобы согреться, но приходилось быть внимательными, переступать через коровьи лепешки. Маша все вспоминала виденное у реки: грозная вода, пена, караван, идущий сквозь порог. Это зрелище было таким величественным, что у Маши даже дух захватывало, люди спорили с гибелью, перебрасывая суда через огромные камни. А она сейчас просто осторожно обходила лепешки на тропе…  И ей сделалось немного горько, а еще она поняла – всего этого она больше никогда не увидит…
Дом встретил Машу теплом и печным запахом. Кэтэлина строго взглянула на Анику – значит девчонка побежала за барыней без разрешения – но ругать ее при Маше не решилась. Хлопнув дверью зашел Франц с полными ведрами воды и протопал на кухню. Он не смотрел на барыню, но Маша успела заметить, что глаза у него мокрые и красные. Святые угодники, если бы она не считала его самым сухим и бесчувственным человеком на свете, то подумала бы, что он плакал! Но такое решительно невозможно.
Оказалось – возможно! Вечером, за ужином, муж объявил, что все бумаги по роте переданы и после Вербного воскресенья они покидают Волоское с тем, чтобы, проведя пасхальную неделю с родными в Екатеринославе, не позднее девятнадцатого апреля отправиться в Драбов, в имение князя Барятинского, куда Иван Адольфович поступает на должность управляющего.
Если для Маши эта новость была хорошей, так устала она от деревенской скуки и невозможности видеться с родными и подругами так часто, как ей бы хотелось, то для Франца она была ужасна. Добрый справедливый барин уезжал и судьба денщика целиком зависела от милости того, кто придет ему на смену, а надежда на то, что попадется такой же хороший человек была мизерная. Вот и плакал этот строгий рыжеусый дядька, как ребенок,  от страха перед неизвестностью…
Надо сказать, что Аника тоже шмыгала носом, уж очень ей не хотелось, чтобы уезжала красивая молодая барыня, а что думала Кэтэлина – никто никогда не узнал.


Рецензии