Вовкины рассказы. Полтергейст
Грянул Новый год, который наша семья, как всегда, отпраздновала в своём узком кругу. Мне подарили скейт — наимоднейшая вещь по тем временам и всё равно очень скучная: ну вот где кататься на скейте зимой? Второго января я поколесил на скейте по квартире, чтобы ещё раз убедиться в бесперспективности данного занятия. И стал ныть, чтобы меня отпустили к бабуле и дедуле в Коммунарку, и, конечно, у родителей были какие-то планы на меня и на праздники, и хрен мне, а не Коммунарка. Мне прямо папа так и сказал: «ХРЕН», а потом поставил ещё два восклицательных знака, и получилось: «ХРЕН!!»
В довершение всего мне позвонил мой брательник и сообщил, что уже стартует к гранд-черепам, то есть к бабуле и деду, чем, скотина, расстроил меня ещё больше. Я ещё раз попробовал отпроситься и с нажимом и слезой в голосе умолял отпустить меня поздравить горячо мной любимых родственников, но тут моя старшая сестра, будь она неладна, вспомнила, что мне как отличнику боевой и политической обставки выделили билет на Кремлёвскую ёлку, и, мол, такой праздник нельзя никак пропустить, потому что в подарках там есть конфеты «суфле», которые она очень любит, а в магазинах их хрен!! купишь.
Ну и потом завела свою любимую песню о том, что я не могу подвести пионерскую организацию, и что мне выделили билет на такой светлый советский праздник, и что я эгоист, и вместо меня мог пойти другой ребёнок, и теперь тот несчастный будет горько плакать, а я мог бы хотя бы всем в классе потом рассказать, как там было всем весело и счастливо и какие вкусные были конфеты «суфле».
Устав слушать этот пионервожатский бред, я заперся в туалете и с горя сожрал шоколадного зайца, который полагался моей сестре, — да, я был злопамятен и коварен. Под воздействием несанкционированной дозы шоколада меня осенило, я мысленно воскликнул: «Эврика!!» и «Хрен!! Вам» — и с жалостливой рожей, зачем-то приволакивая ногу, выбрался из туалета. С крайне страдальческим видом я подгрёб к папе и, напирая на то, что я очень несчастен, одинок и мне грозит подростковая депрессия (об этом я прочитал в брошюре по психологии), попросил у него 20 копеек на мороженое. Папа, видя моё удручающее положение, не смог мне отказать и дал ещё 20 копеек на сигареты, но я не взял, апеллируя тем, что мне их всё равно не продадут.
20 копеек — это было всё, что мне нужно: 5 копеек на метро и 15 на автобус, жуткая дороговизна, надо сказать, а всё потому, что он отъезжал на 5 км от МКАД и считался уже подмосковным маршрутом.
Одевшись и крикнув, что я иду на пару часов к Пуху, моему дружбану-однокласснику, я, пока меня не успели остановить, выскочил в дверь и бегом по лестнице сбежал с седьмого этажа.
И бегом, от осознания того, как я ловко всех провёл, устремился к метро. Лихо перемахнув через турникет, пока бабка-надсмотрщица, уткнувшись в журнал «Работница», не контролировала ситуацию, я сбежал по лестнице и заскочил в вовремя подошедший поезд. Плюхнулся на сиденье, достал из-под жутко крутой «Аляски» мейдн Ю ЭС ЕЙ здоровенный, тяжеленный том Жюля Верна и погрузился в чтение, опрометчиво не убрав в карман красно-синюю «розу», что мне связала и преподнесла в дар на прошлый день варенья моя бабуля.
В общем, был я похож, да и что говорить, был молодым карланом, только начинающим свой путь фанатизма. Вдобавок на зубах из-за неправильного прикуса у меня были железные скобы, и не современные милые брекеты, а олдовые совковые брекетищи-скобищи. Так что, когда я улыбался, незнакомые люди пенсионного возраста валились в обморок, а некоторые, особо впечатлительные, отдавали концы и приказывали долго жить. Чем я невероятно гордился и дома на хоккейной клюшке малевал звёздочки за сбитый.
Зачитавшись, я и не заметил, как на «Китай-городе» в вагон зашли трое карликов «Спартака» и недобро, агрессивно, я бы сказал, уставились на меня. Заметив такое чрезмерное внимание к своей скромной персоне, я было решил притвориться ветошью, и, мол, меня вообще нет в вагоне, но, как ни странно, не прокатило. А услышав наглое и крайне оскорбительное «Эу, конюшня!», я понял, что не прокатило точно.«Легко быть смелыми и принципиальными оппонентами, когда вас трое на одного с томиком Жюля Верна», — подумал я, но понял, что грех жаловаться на судьбу и пора с честью лечь прямо в вагоне за красно-синие цвета.
Адреналин ударил в голову, в глазах всё пошло розово-красной поволокой, я улыбнулся своими скобищами, чем привёл противника в явное замешательство, и, зарядив «Армейцы Москвы!», бросился в бой. Мясо явно не ожидало такого поворота событий и, замешкавшись, стало яростно огребать от моего партнёра Жюля по своим дурным головам. После чего у одного ракушки от задницы поотваливались, у второго огонёк в глазах потух, и они оба ушли в партер, полежать и подумать. Третий же после столь яростного натиска воспользовался 68-м приёмом карате, то есть попросту сиганул в другой конец вагона.
А так как всем известно благородство фанов ЦСКА, я не стал причинять ему никакого физического вреда, а просто морально показал ему новомодный «фак». И крикнул, чтобы он, если ему дорого здоровье, убирался из вагона. Но убираться пришлось мне, и даже на третьей космической скорости, потому что какие-то сердобольные граждане связались с машинистом, и тот вызвал бригаду спасения, то есть доблестных милиционеров, которые в количестве двух человек приветственно махали на перроне дубинками.
Я сел на корточки за дверьми, и стражи, не заметив меня, залетели в другую дверь, я же, включив форсаж, ломанулся на перрон и далее вверх по эскалатору. Злобные преследователи не отставали, несмотря на избыточный вес, сапоги и шинели. Сипло дыша и громыхая своими сапожищами, бежали вслед за мной по эскалатору — упёртые и настойчивые люди мне попались, для которых слово «долг» и поимка малолетних хулиганов были не пустым звуком.
На пути мне попалась бабулька с излюбленной ими тележкой, стоящей слева по проходу. Я, будучи молодым спортсменом, подающим надежды и входящим в олимпийский резерв, ловко перемахнул через неё, один служитель закона кое-как тоже преодолел препятствие, а второй, наиболее упитанный и человек явно далёкий от спорта, не сдюжил, зацепился за неё ногой, и вместе с ней они устремились вниз, по очереди опережая друг друга. Бабулька же, грозно размахивая руками, сжимая кулаки, сыпала проклятия в адрес жирнюка, явно воспользовавшись чёрной магией, потому как плафоны на эскалаторе вслед за телегой и колобком непроизвольно накалялись и взрывались с жутким грохотом.
Я выскочил на улицу, миновав тётку в красной кепке, изо всех сил дудящую в свисток, и бросился в сторону Нескучного сада, зная, что уж там есть где спрятаться!На мою беду, когда я нёсся по Ленинскому, навстречу мне неспешно шёл целый отряд милиции, и я был очень близок к провалу. Но, не растерявшись и ткнув пальцем в сторону подземного перехода, я заорал, что там хулиганы кого-то бьют, и легковерные стражи порядка гурьбой устремились в сторону указанного направления. Предполагаю, что их смутил увесистый том Жюля в моей руке, и меня приняли за трусливого интеллигентишку, удиравшего от опасности. Позднее я стал пользоваться очками и гвоздичкой для придания себе крайне благообразного вида, не сулящего никаких неприятностей, и законопослушного молодого человека из приличной семьи.
Опрометью пробежав сквозь Нескучный, я по льду преодолел Москву-реку, обернулся и увидел, что мой неугомонный преследователь сел на лавку и грозит мне кулаком, на что я что есть мочи проорал: «Красно-синий самый быстрый!» — и уже вразвалочку пошёл к ближайшему метро, отдыхая на ходу и размышляя о том, что дед мог бы запросто добежать бегом до Коммунарки и что наше поколение, конечно, уже совсем не то по сравнению с железными людьми, прошедшими войну и испившими горькую чашу до дна. Устав мысленно философствовать, в голову проскользнула мыслишка о том, что как хорошо, что я сэкономил пятачок, и грела меня всю дорогу к метрополитену. Единственное, что меня расстроило во всей этой истории, — это набухавший синяк под глазом, зацепили меня-таки вражины, и две лишние пересадки, которые предстояло сделать.
Доехав без приключений до «Калужской», я дошёл до остановки и стал ждать автобуса, как над ухом раздался довольно мерзкий, гнусавый голос:
— Эу, пацан, ты с какого района?
«Да что ж сегодня за день-то такой», — подумал я и решительно посмотрел в направлении подземного перехода, который мог спасти от новой опасности, если, конечно, быстро бегать. Но не тут-то было: меня схватили и бесцеремонно развернули на 180 градусов, и я оказался лицом к лицу с угрозой, которая уставилась на меня парой практически бесцветных голубых глаз. Увидев это, я без раздумий пнул угрозу кулаком в живот и кинул во вторую угрозу томом Жюля, метко попав в голову. Братья Поповы, а это были именно они, не ожидали такого отпора и ещё несколько секунд непонимающе пялились на меня, после чего радостно проорали: «Вовааан!» — и полезли обниматься. Что греха таить, я тоже был рад их видеть.
Мы дожидались автобуса, скрашивая время беседой. Оказалось, что Поповы не записались в гопники, а просто возвращались из мореходки со дня открытых дверей, куда их хотела упечь их матушка за неудовлетворительное поведение, и им было нужно выместить на ком-то свою злобу, которой у них изрядно поднакопилось. Выслушав историю о моём свежем бланше, Поповы выразительно пощёлкали языками и предложили завязывать с плаванием и переходить к ним в секцию бокса.
Затем подошёл автобус, и мы погрузились на самое козырное место — тройную сидушку возле водителя. Поповы сказали, что платить за проезд категорически не хотят, потому что плата в 15 копеек до Коммунарки — это форменный грабёж и насилие над личностью. Где они понабрались таких словооборотов, мне неизвестно, наверное, пересмотрели «Прожектор перестройки». Я же исправно опустил 15 копеек в аппарат и ручкой открутил себе три билетика по пять копеек. В автобусах тогда было полное самообслуживание, и гражданская ответственность и совесть были главным залогом покупки билетов, за исключением бдительных граждан в лице пенсионеров обоих полов и контролёров.И тут как раз в автобус заявился контролёр, довольно крупный мужчина в тулупе, валенках с галошами и кроличьей шапке, и, неспешно начиная от задней двери, стал проверять у пассажиров билеты. Поповы тревожно заелозили на своих местах, один из них было дёрнулся за билетами, громыхая мелочью в кармане, но по неизвестной мне причине передумал. Я же, вытянув ноги, стал расслабленно дожидаться проверки билетов с чистой совестью.
Лицо контролёра по пути следования к нам почему-то из строгого стало меняться на удивлённо-испуганное, а потом даже жалостливое. Мне были непонятны такие метаморфозы, я оглянулся по сторонам и сразу понял, в чём дело. Лица Поповых из решительно-волевых кардинально поменялись. Глаза у обоих были выпучены, уголки ртов печально опущены, из которых у старшего стекала слюна, младший же как бы непроизвольно дёргал рукой, выписывая ей восьмёрку, пытаясь второй рукой ухватить первую, но безрезультатно.
Подойдя к нам, контролёр оторопело выдал: «Билетики показываем», после чего я всучил ему свои билеты, а поповская рука, как бы намекая, стала яростно дёргаться возле надписи «Места для пассажиров с детьми, инвалидов и лиц пожилого возраста». Старший же стал издавать нечленораздельные звуки, ещё больше выпучив глаза на контролёра.
Тот, смутившись, робко сказал: «Билетики показываем», на что я нашёлся и пространственно поведал ему, что никаких билетов у них отродясь не было и нет, что при всём желании они бы даже не смогли их купить, так как их интеллектуальное развитие не позволило бы им это сделать, и что везу я их из интерната для заторможенных подростков, попросту говоря, из дурдома для детей, на праздники к их несчастной и очень старенькой бабушке, и что родители их пьют горькую целыми днями, вследствие чего они такие и уродились. Потом я ткнул пальцем сначала на свой синяк, а потом на руку Попова, которая всё так же выписывала восьмёрки с огромной амплитудой.
В довершение всего с заднего места поднялась бабулька и сказала, что знает этих убогих сирот при живых родителях, и горестно утёрла несуществующую слезу с глаз. Это была всем известная бабка-антисистем, самогонщица, в простонародье именуемая «Власовка», крайне не любившая советску власть и при каждом удобном случае норовившая вставить ей палки в колёса.
Контролёр громко вздохнул несколько раз, снял шапку, взъерошил себе волосы, произнёс: «Ну, раз так, то никак», порылся в своей сумке, извлёк оттуда ром-бабу, разломал её пополам и протянул Поповым. Поповы же, полностью войдя в роль, утробно урча, тут же её сожрали и благодарно выпучились на добросердечного дядьку. Тот умильно посмотрел на них, тяжко вздохнул, одел шапку и вышел на следующей остановке исполнять свой нелёгкий долг.
Когда двери автобуса закрылись и он тронулся, Поповы дружно показали язык сердобольному мужику. Ну бессовестные люди, что про них можно сказать.
Тут в дело вмешался водитель автобуса и сказал, что если мы не прекратим безобразие, то хрен!! нам, а не поездка, и он ссадит нас всех к ****и матери!
На что Власовка с заднего сиденья разразилась тирадой о 37-м годе и засилье властей.
— Всех не ссадите, комуняки! — закончила она свой спич.
Водитель, видимо, решил не связываться с нами, потому что не получил одобрения со стороны остальных граждан, и мы в тишине доехали до конечной остановки.Поповы тут же побежали в магазин купить себе конфет на сэкономленные деньги, а я отправился к бабуле и деду, спеша обрадовать стариков своим побегом из дома.
Дома оказалась полная толпа народу, количество родственников реально зашкаливало. Оказалось, что вернулся мой дядя Серёжа из длительной командировки в Париж, и все, конечно, внезапно решили его поприветствовать. Об этом даже каким-то образом пронюхала наша белорусская родня и прибыла в составе довольно внушительной делегации: двух двоюродных тёток и двух же троюродных братьев. Естественно, был ещё мой дядя Саша, и он уже колдовал в ванной, где стоял внушительных размеров самогонный аппарат, дедовское ноу-хау, созданное из каких-то сверхсекретных космических материалов, которые мой папа вынес из своего сверхсекретного ящика каким-то непостижимым образом.
Мама, когда узнала об этом, две недели страшно переживала и тайно плакала, думая, что отца с минуты на минуту расстреляют, на что дед хладнокровно ей заметил, что прекрасно знаком с министром тяжёлой промышленности по фронту, где бил того палкой, хлестал по щекам и отвешивал пендели за разгильдяйство, нарушение устава, пьянство в прифронтовой полосе и аморалку на территории сопредельных стран. Мама, конечно, сильно сомневалась, что такое знакомство спасёт от расстрела, но дед показал ей пачку телеграмм, где министр постоянно поздравлял деда со всевозможными праздниками и называл не иначе как «отец родной». После чего маме несколько полегчало.
Никто не мог понять, как функционирует сей агрегат, потому что никакого огня для производства самогона не использовалось. А мой папа, широко известный в узких кругах инженер, после того как подступился к нему с набором разнообразных приборов, абсолютно секретных, надо заметить, после трёх с половиной часов, проведённых наедине с ноу-хау, выскочил из ванной в совершенно исступлённом состоянии и ровно 47 минут бегал кругами по комнате, включал и выключал телевизор, забирался на табуретку и хлопал форточкой, громким шёпотом повторяя: «Ну ведь этого не может быть», а потом уже кричал: «Хрен!! Хрен!! Хрен!!» Пока не вернулся дед и они не заперлись на кухне, где осушили «четверть» самогона на двоих, после чего в ночи ушли закапывать чертежи в огород, откуда временами доносились папины вопли: «Нобелевка!»
Об этой истории позднее каким-то образом пронюхала самогонщица Власовка и, втеревшись в доверие к бабуле, проникла в ванну, после чего по Коммунарке поползли слухи, что дед на самом деле не дед, а известный колдун, живший в деревне «Большие Упыри» ещё с семнадцатого века, позднее переименованной в «Благостное», а уж потом в Коммунарку.
Брат мой уже и не особо был рад моему приезду: плохо, когда при дележе подарков присутствует главный конкурент.
Тем временем дядя Саша вышел из ванны, покачиваясь в такт огромным курантам, стоящим в коридоре и бившим полдень. Часы, что бы ни происходило в мире, всегда били полдень — это могло произойти в любую минуту и при любых обстоятельствах. Их несколько раз порывался починить мой папа, но дед строго-настрого запрещал это делать, утверждая, что таких мастеров, как встарь, нынче не сыскать, а к произведению самого Павла Карлыча вообще подходить нельзя, ибо музейная ценность, и все попытки починки приведут к неминуемому коллапсу оных.
Следом за дядей Сашей вышел и дядя Серёжа, также неровно стоящий на ногах, после чего они проследовали к стоящему в комнате засушенному крокодилу, улеглись по бокам от него, накрылись пледом и в унисон захрапели. Через 10 минут дядя Саша открыл один глаз и произнёс:
— Хорошо быть или тупым, или трудоголиком, а лучше всего — тупым трудоголиком.
После изречения данной сентенции обнял крокодила и снова заснул.
Пришло горестное осознание, что подарков сегодня не будет, и мы с братом засобирались на улицу, где уже час на пепелище от сараев толклись Поповы и от скуки жгли покрышки. Выглядели Поповы как жертвы войны: в шапках-ушанках с отодранными кокардами, в ватниках, в нелепых штанах, и Попов-старший был в валенках, а младший в кирзовых сапогах. При этом рожи имели закопчённые и очень понурые.
Но, увидев нас, оживились, подбежали и стали ржать: какие мы москвичи офигевшие и куда так вырядились?
На что брат заметил, что, будь при нём весло от лодки, он бы, не задумываясь, разломал бы его об Поповых.Поповы почему-то гнусно захихикали, видимо, обрадовались, что весла при брате не было. А потом рассказали, что у Серёги по кличке Адольф дома завёлся полтергейст и просто жизни не даёт никакой: бьёт посуду, громко хлопает дверцами шкафа, вырывает из книги страницы, сжёг несколько солдатиков. Были ещё упомянуты самопроизвольно стегающие прыгалки и Малая советская энциклопедия, левитирующая под потолком. Прыгалки-самостёги наблюдать на сон грядущий нам не улыбалось, поэтому мы решили отложить свой визит к Адольфу на завтра.
— Чтобы не было визуальных иллюзий, которые даёт искусственный свет, — аргументировал нашу точку зрения брат.
С утра, проснувшись, мы первым делом узнали от вездесущего деда, что в Коммунарку прибыла комиссия Минздрава с целью обследования населения на предмет большого увеличения пациентов ближайшего дурдома из числа местных жителей, а в частности, наибольший приток составили сотрудники гос. служб правопорядка и приближённых к оным. В связи с чем у компетентных столичных органов возник логичный вопрос: а уж не диверсия ли это, или, может быть, ЦРУ таким образом оттачивает новые методики гипноза. А анонимных свидетельств местных жителей о пришельцах, демонах и прочих паранормальных явлениях было пруд пруди.
— Это мне всё рассказал переодетый фельдшером кагебешник, — сказал дед, потрясая в руке двухлитровой банкой с молоком. — И мне понятно их беспокойство: подшефный совхоз, который снабжает продуктами всю столь уважаемую организацию, вдруг стал центром мистических происшествий. И я уже сдал кровь, — гордо произнёс дед, — а вас всех записал в очередь.
После чего в каждого по отдельности тыкнул пальцем, а похмельному дяде Саше отвесил подзатыльник.
— Мне нельзя кровь сдавать, я сотрудник районо, — просипел дядя Серёжа.
— Я и до тебя доберусь, — пригрозил дед тому. — Пошли на почту, — схватил меня дед, — и за молоком зайдём.
На улице он тревожно оглянулся, шмыгнул носом, и мы пошли в магазин. В магазине дед передёрнул плечами, увидев двух сотрудников Минздрава: те были в широкополых шляпах, плащах с поднятыми воротниками и одинаковыми кейсами в руках.
— А на улице минус 20, и молока нет, — подытожил дед и, громыхая бидонами, вышел из магазина.
Мы устремились на почту, и там не обошлось без сотрудников Минздрава, с которыми уже вступила в полемику Власовка, возмущённо крича, что не похожи они на врачей, и на фельдшерОв тем более, зато очень похожи на сотрудников ка-ге-бе. Дальше пошёл пространственный рассказ о тридцать седьмом годе и его кошмарных последствиях, я даже заслушался. Дед между тем заполнял бланк телеграммы, потом подошёл к окошку, грохнул бланком так, что на соседнем столике пролилась чернильница, и провозгласил:
— Молния, министру тяжёлой промышленности!
Слова произвели эффект вакуумной бомбы, наступила гробовая тишина, которую нарушили часы-кукушка, выскочив из домика 12 раз.
— Полдень, — многозначительно произнёс дед.
— С вас 36 копеек, — пискнула кассирша.
Деловито отсчитав мелочь, дед победоносно оглядел присутствующих, громыхнул бидонами, и мы покинули помещение.
— Деда, а зачем ты министру телеграмму отбил?
— В гости позвал, давно не виделись.
На обратном пути мы опять зашли в магазин, молока опять не было, но по-прежнему были настырные фельдшерА.
В расстроенных чувствах дед вернулся домой, и мы от греха подальше решили свалить от назревающего бытового террора, так как дед без молока превращался в натурального сатану, беспрерывно ворчал и начинал всеми командовать. Зайдя за Поповыми, мы все вместе пошли к Адольфу наблюдать полтергейст, заодно делясь с Поповыми новостями о наводнивших Коммунарку разведчиках.
Как ни странно, Адольфа мы раньше не знали: вся Адольфова семья переехала в Коммунарку год назад, ну а Поповы, являясь местными жителями, конечно, уже за столь давний срок успели познакомиться.Дверь нам открыл Адольф, и тут мы сразу поняли, почему у него такая кликуха: на нас смотрела знаменитая на весь мир чёлка, зачёсанная, правда, на другую сторону, и весь облик данного персонажа сильно смахивал на молодого Гитлера.
Под носом у него даже оставался след от усов.
— Это их брат Геннадий купоросом намалевал, — сказал Адольф, заметив наш синхронный с братом взгляд на его верхнюю губу, и обиженно зыркнул на Поповых. — Проходите, правда, жрать нечего, родители в Сибирь на стройку укатили, а деда забрали на обследование в психушку, есть только яишня, — резюмировал молодой фашист.
— А деда-то за что? — поинтересовался брательник.
— А у нас полтергейст завёлся, мы даже Кашпировского звали, но он не приехал, зато приехали сотрудники Минздрава, взяли у деда кровь, вежливо выслушали рассказ о полтергейсте, посадили его карету скорой помощи и увезли, как позже выяснилось, в дурдом, а я его предупреждал, что полтергейст у нас не сталинский, а совсем наоборот.
Тут мы с братом переглянулись и засобирались домой.
— Хорошо, раздеться не успели, — буркнул брат, и мы вывалились из прихожей. — И правильно, что комиссия приехала, — продолжил брат, — вон люди на глазах шизеют.
— А яишня?! Яишню не будите? — орал Адольф со второго этажа, когда мы уже вышли на улицу.
— Идите в жопу, психи! — крикнул брат.
Подойдя к дому, мы заметили сильное оживление: возле подъезда стояла новенькая чёрная «Волга», и какой-то невероятно пузатый мужик жарко обнимал деда, произнося: «Владимир Василич, Владимир Василич». Он отодвигал деда от себя, с любовью смотрел на него и опять упаковывал его в свои объятья.
Потом он принялся обнимать бабулю, поминая её невероятные кулинарные способности, потом добрался до похмельных дядек и, почуяв запах перегара, погрозил им пальцем. В конечном итоге очередь дошла и до нас.
— Внуки!! — радостно прогремел пузач и бросился к нам и, несмотря на все наши попытки увернуться, ловко заграбастал нас в объятья и стал жадно вглядываться в лица. — Вылитые вы, Владимир Василич, ну вылитые вы, Владимир Василич! — забасил он.
Потом на глазах расплывшегося в улыбке деда извлёк из кармана горсть жвачек и протянул нам.
— Дональдыыыы! — не веря своему счастью, завопили мы с братом и уже совершенно искренне стали обнимать щедрого толстяка, не веря своему счастью.
— Алёшка, ну чего ты расселся, — грозно произнёс он, — а ну быстро давай помогай!
Водитель пулей вылетел из машины, бросился к багажнику и стал вместе с дядьями таскать в дом кули со снедью. Дядья, конечно, не поспевали за молодым и прытким шофёром, а всё больше вынюхивали и скорее выслушивали тот самый спасительный звон, звон бутылок, который так жаждет услышать каждый похмельный гражданин.
Мы тоже схватили по кульку и отнесли их на кухню, где уже охала бабуля, наблюдая вживую всю гастрономическую мощь нашей страны. Мы бросились помогать ей в надежде отыскать жвачек или, на худой конец, импортных конфет, которые, надо сказать, крайне разлагающе действовали на наши неокрепшие умы. И чего там только не было: икра чёрная, икра красная, осетрина горячего копчения, балык, сырокопчёные колбасы, заграничный сыр, оливки, маслины, апельсины, всего и не перечислить, но жвачек, как и конфет, не было! Зато нашлись какие-то странные пачки в серой обёртке, на которых было написано: «Гречневый концентрат». Брезгливо их понюхав, мы открыли банку баварских сосисок, воспользовавшись всеобщим замешательством, и стали жадно их поглощать.
Пока у нас хрустело за ушами, дед завёл на кухню приехавшего благодетеля, заставил нас встать и сказал:
— Знакомьтесь, министр тяжёлой промышленности Михал Михалыч.
Мы, неимоверным усилием покраснев и натужившись, умудрились проглотить немецкую дрянь и сипло произнесли:
— Очень приятно.
Министр, подумав, что своей персоной произвёл на нас сильное впечатление, доведшее нас практически до полу оброчного состояния, благостно нам улыбнулся, потрепал по головам, спросил, как мы учимся, и, не дождавшись ответа, открыл портфель, откуда достал ещё горсть «Дональдов», и наградил нас за отличную учёбу.Бабуля между тем с женской подмогой нарезала балыков да окороков, которыми нас так щедро снабжало правительство, и все уселись за стол. Дед посадил министра справа от себя, как старого боевого товарища, и принялся подливать ему в рюмку неиссякаемые запасы самогона, министр же, не будь дураком, делал то же самое, и очень скоро они оба достигли искомого состояния.
Министр брезгливо отодвинул от себя тарелку с порезанной заграничной колбасой и громко заявил, обняв деда за плечи, что, мол, на фронте они не позволяли себе такие и-зы-ски, а вот молодое поколение зажралось в корень и нос воротит от нашего сермяжного продукта, и ткнул пальцем в брата, который не ел рыбу и икру по причине аллергии. Не выслушав никаких объяснений, он потребовал принести ему кипятку и концентрат, что незамедлительно было исполнено Алёшкой. Потом с невероятной гордостью всем продемонстрировал дату выпуска концентрата — апр. 1945 г.
С лицом, выражающим величие советского строя, насыпал себе и деду концентрату в алюминиевые миски — из тарелок ему почему-то не елось, — залил кипятком, важно размешал эту дрянь, от которой несло машинным маслом и гарью, налил себе и деду по стакану самогона и провозгласил:
— Ну, за танковые войска!
После чего, кокетливо отставив мизинец, маханул стакан целиком и жадно заел тремя ложками концентрата. Дед не отставал, налил ещё по стакану и задвинул тост о гвардейских частях, про дым, пламень, упомянул о форсировании Днепра через понтонный мост под шквальным огнём противника и дал подзатыльник министру за утопленный при переправе танк. Министр, как ни странно, нисколько не обиделся, а стал оправдываться и скороговоркой произносить: «Ну как же, Владим Василич, ну как же, Владим Василич», потеряв половину имени деда, видимо, на той переправе.
Дед глубоко вздохнул:
— Танка всё равно не вернёшь, остолоп, наливай, — приказал он министру, и они выпили по третьему.
После чего они взялись обличать капиталистический строй, в частности джинсы, и что даже он, министр не какой-нибудь, а тяжёлой промышленности, носит исключительно одежду советского производства, потому что она в воде не тонет и в огне не горит. В доказательство своих слов привёл Висло-Одерскую операцию, где они с дедом в лютую стужу пошли в разведку в обычных ватниках, провалились там под лёд и, если бы не воздух, скапливающийся в слоях ваты, непременно утопли бы.
— И вот какие джинсы на такое способны, а?! — закончил он свою речугу.
Некоторые слушатели засомневались в такой необычной и до сего момента неизвестной функции ватника и пытались возразить министру. Но министр был человек слова и незамедлительно решил продемонстрировать, как оно всё было, и доказать нам всем не только словом, но и делом, что русский ватник и в воде не тонет, и в огне не горит, а также спасает от осколков на поле боя, продемонстрировав руками размер осколка, чуть-чуть не дотягивающий до длины крокодила, который так и лежал на полу.
В довершение своих слов чмокнул деда в макушку и потребовал выдать ему ватник. Дед не отставал от своего бывшего подчинённого и тоже потребовал выдать ему ватник. Никакие увещевания на них не действовали, и на доводы о морозе, ледяной воде и что ночь уже на дворе бравый министр парировал, что условия приближены к боевым, и как раз именно так оно всё и было, и погодные условия как никогда подходят для демонстрации отменных и незаменимых качеств советского пошива.
Ни слёзы бабули, ни даже угроза физического воздействия не произвели на гвардейцев никакого эффекта.
— А ну цыц мне тут все! — только и сказал дед.Облачившись в ватники, дед с министром вывалились на улицу, и мы тоже, естественно, пошли посмотреть, как будет проходить эксперимент. Настроения в группе поддержки были диаметрально противоположные: бабуля плакала и обнимала моих тёток, тётки не отставали и в своих чёрных зимних пальто напоминали траурную процессию. Мужская же часть разделилась во мнениях. Голосом разума был дядя Серёжа, который пытался увещевать деда с министром, что дело, мол, гиблое и 95% из ста, что дед потонет. На министра дядя не поставил и одного процента и громко утверждал, что всесоюзный траур, конечно, по нему не объявят, но тяжёлая промышленность в лице её министра понесёт невосполнимую потерю, и производство тракторов, комбайнов и, даже страшно представить, танков понесёт серьёзные убытки в виде полного провала годового плана.
— А точнее, пойдёт по ****е! — весело добавил тоже изрядно набравшийся дядя Саша.
— Разговорчики!! — оборвал его министр.
Соседи, услыхав плач, повысовывались из форточек, так как зима и окна открывать холодно, и поинтересовались, что вообще происходит и кто так громко ревёт?
— Отец с министром идут топиться! — опять-таки весело крикнул дядя Саша.
Форточки вмиг позакрывались, и в последний путь наших выбежал провожать весь многоквартирный дом. В ряды плакальщиц вступила вся женская часть дома, что многократно усилило вой и причитания.
Коммунарские мужики присоединились к дяде Серёже и хмуро и молчаливо шли сразу вслед за стенающими женщинами. Колонну замыкал дядя Саша, распивающий комические куплеты Джорджа из «Трое в лодке».
Около соседнего дома колонна притормозила, потому что дед вступил в спор с вредной бабкой Власовкой, где лучше топиться. Бабка, прознав, что дед топится не один, а с министром, предложила идти на Белый пруд, потому что он глубже и министр совдепии точно не выплывет, и что, мол, туда ему и дорога. Министра такой поворот событий явно не устраивал, поэтому был выбран ближайший — Чёрный пруд, он же пруд-вонючка, прозванный так местными жителями за, собственно, вонь, исходящую от него, раньше именовавшийся Ясным, но по причине постоянного сливания и выбрасывания в пруд разнообразных нечистот давно утративший прежнее название.
Во время обсуждения места проведения эксперимента, или самоубийства, мнения участников процессии разделились, к ней присоединились жители и соседнего дома. И, естественно, не обошлось и без семейства Поповых, которые вышли из дома полным составом. Впереди шла заранее заплаканная мать, её поддерживал за локоть Геннадий, в честь такого события одевший парадную форму и скромно позвякивающий наградами, далее следовали Поповы, ещё не выбравшие, какую роль они будут исполнять в этой поистине древнегреческой то ли драме, то ли комедии. Замыкал семью батя Поповых в изрядном подпитии, с банкой чёрной икры в одной руке и бутылкой «Пшеничной» в другой, из нагрудного кармана пиджака у него торчала вилка и белоснежная накрахмаленная салфетка.
Дождавшись всех желающих присоединиться, процессия опять тронулась в путь. А путь пролегал мимо ещё двух-трёх домов, довольно густо населённых, поэтому к пруду подошла колонна приблизительно из 100–120 человек.
На народном сходе возле пруда мужской частью было принято волевое решение. Коли уж все собрались вместе в кой-то веке, то надо бы и Новый год отметить, тем более не всех уже и увидят на праздновании следующего, как ни жаль. Часть мужиков бросилась обратно по домам доставать из заначек бухло, а часть принялась обследовать пруд в поисках проруби и не обнаружила оной, что показалось невероятно странным: всегда была прорубь, а тут вдруг нет.
В дело вступил гигант Геннадий, неведомо где раздобывший бревно солидного размера и теперь остервенело долбивший лёд по центру пруда-вонючки. Лёд не поддавался, лёд был крепок и невозмутим, как тяжёлая промышленность!
Но Геннадий не сдавался, дабы не опорочить честь мундира, и настойчиво продолжал долбить своим бревном. Когда он уже изрядно утрамбовал лёд вокруг себя, примерно на 3–4 кв. метра, министр потребовал прекратить нецелевое использование людских ресурсов в лице Геннадия. И приказал бате Поповых собрать мужиков в бригаду и идти собирать хворост и павшие деревья, коих вокруг пруда было с избытком, чтобы разжечь костёр и подрастопить неподдающийся лёд, а потом в игру вновь вступает Геннадий со своим бревном. Пока же суть да дело, дед с министром посреди пруда устроили импровизированный фуршет, а если быть честным, то отобрали икру и водку у бати Поповых, которого хитро откомандировали добывать дрова.Довольно быстро собиратели вернулись, натащив дров чуть больше, чем для костра Жанны д’Арк. Министр был доволен и пьян до полного изумления и задвинул речь, что если бы вся наша страна так работала, как честные труженики Коммунарки собирают дрова, то пятилетку успели бы затрёхлетить, а то и задвухлетить! И, понятное дело, приложился к бутылке.
Остатки самогона, не больше одного литра, он вылил на кострище, поцеловал деда в щёку, по-барски крикнул: «Алёшка, спички!» Поджёг услужливо поднесённый коробок целиком и бросил его в костровище. И ничего не загорелось. Над прудом разнёсся разочарованный вздох и эхом прокатился по всей Коммунарке.
— Разойдииись! — неистово крикнул кто-то хорошо знакомым голосом.
Попов-старший подскочил к костровищу, начал быстро рыться в штанах и до того момента, пока бабы ещё не успели завизжать от негодования, извлёк из них ракетницу и пальнул в костёр. Хворост немедленно занялся, а Попов уже валялся на снегу, мгновенно скрученный Алёшкой, с набитым снегом ртом.
— Да отпусти ты человека, опричник! — кинулся спасать Попова министр.
Попова подняли, отряхнули от снега, и подлетевший к нему министр обнял его, сорвал с руки часы и вручил ошалевшему поджигателю.
— Гвардеец! Вот с такими мальчишками на броне мы брали Берлин! — громогласно вещал министр на фоне бушующего пламени.
Народ же, не будь дураком, продолжил веселье, водил хороводы вокруг кострища, потом некоторые стали прыгать через него. И когда под ногами уже хлюпала вода, а костёр практически догорел, министр решил продемонстрировать удаль молодецкую: отошёл от костра на приличное расстояние, разогнался и прыгнул. Прыжок получился какой-то немного странный: вместо того чтобы прыгнуть в длину, министр, видать, перепутал и сиганул вверх, успев проорать что-то нечленораздельное, и аккурат жопой со всего маху угодил в костёр. Раздался звук трескающегося льда, и в клубах пара и дыма министр, как крейсер «Варяг», стал погружаться на дно «вонючки», и через минуту о министре напоминала только шапка-ушанка, не пожелавшая тонуть.
Бабки и люди предпенсионного возраста стали креститься. Даже Власовку проняла столь стремительная гибель одного из столпов советского общества, она перекрестила прорубь и добавила по-французски: «Алягер ком алягер». Но недолго ей пришлось грустить: сначала из воды пошли пузыри, потом появилась лысина, и наконец показалась голова утопленника, который отдувался и жадно глотал воздух.
— Мишкаааа! — заорал дед и прыгнул в воду.
— Ураааа! — заорал Геннадий и тоже бросился на подмогу.
Министра было схватили за шкирку, пытаясь вытащить из воды, но правила эксперимента не позволяли этого сделать: министр отбился от спасателей и остался в воде, облокотившись руками на лёд, потребовал принести водки.
— Сообразим на троих, — сказал он, повернувшись к деду и Геннадию, чем вызвал бурю аплодисментов среди зрителей мужского пола.
Хотели было и Попова-стрелка взять с собой в прорубь, и как он ни отбивался, поддатые мужики скрутили его и хотели передать министру. Попов при этом истошно вопил: «Часыы! Часыы!» Но тут, на счастье поповское, вспомнили, что Попов несовершеннолетний и водку ему пить нельзя, и поэтому не стали с ним рассусоливать, а просто бросили его на лёд. Попов тут же вскочил и бросился убегать в соседнее поле. Далеко, правда, не убежал, а завяз в снегу по пояс, откуда принялся орать, взывая о помощи.
Тем временем на зарево костра, всеобщие крики и плач, добивающий до окраин Москвы, пожаловали сотрудники Минздрава, все как один в плащах с поднятыми воротниками, в шляпах, надвинутых на лоб, и тёмных очках.
Мне лично было непонятно, почему столь уважаемое министерство не снабжает своих сотрудников тёплой одеждой, ведь в плащах и шляпах довольно холодно в ;20, а уж ношение солнцезащитных очков в тёмное время суток я никак не мог себе объяснить.
Минздравовцы деловито подошли к проруби и увидели троих моржующих алкоголиков: деда в шапке, очках и ватнике, Геннадия в берете ВДВ, собственно, это всё, что на нём было одето, и министра, также в ватнике, но без шапки и очков, зато с усами, с которых уже свисали сосульки, и в целом министр действительно напоминал моржа.
Бодро схватив сопротивляющегося министра за руки, сотрудники извлекли его, сыпающего проклятиями, из проруби и бесцеремонно положили на лёд, потом таким же образом достали и деда. Тяжелее было с Геннадием, который отказывался выходить, сломал себе об голову льдину внушительных размеров, заорал: «За ВДВ!» — и, как Левиафан, схватил двух сотрудников и уволок к себе в ледяную пучину. Бабка Власовка в этот момент ловко подставила подножку третьему, и тот тоже оказался в компании своих коллег и вошедшего в раж Геннадия. Дело могло закончиться очень печально для Минздрава, ведь одновременная потеря множества сотрудников наверняка подкосила бы работу и вполне могло вылиться в массовую пандемию советских тружеников.На счастье, на берегу оставался последний сотрудник, который жарко стал общаться со своим воротником, не обращая внимания на вопли министра: «Генка, руби их в песи, круши в хузары!» — и бабки Власовки, заведшей любимую пластинку про 37-ой год. Не прошло и трёх минут, как на лёд с включённой сиреной выскочил ментовской бобик. А вдали за ним были видны всполохи и рёв сирен ещё нескольких машин.
Первый бобик лихо выехал на лёд и на внушительной скорости стал приближаться к проруби, но, не доезжая нескольких метров, лёд под ним стал быстро трескаться, бобик носом зарылся в воду и стал стремительно тонуть. Но Геннадий не дремал: углядев неподалёку от себя, можно сказать, техногенную катастрофу, он в два гребка оказался возле тонущей машины, вырвал с корнем дверь и, как баскетболист мячи, выбросил на сушу двух охреневших сотрудников правопорядка. Народ тем временем помог выбраться минздравовцам.
Очень много сказано и написано о людской неблагодарности, но такого поворота не ожидал никто. Вместо того чтобы упасть в ноги своим спасителям и благодарить за чудесное спасение, министра, деда, Геннадия и бабку Власовку скрутили и упаковали в подъехавшие машины, Власовку вдобавок сковали единственными наручниками за непрекращающиеся тирады насчёт репрессий и море безвинно пролитой крови псами режима.
Министр было хотел козырнуть своей должностью и, извлёкши удостоверение из ватника, стал трясти им возле лиц блюстителей порядка, но почему-то удостоверение почётного агронома, выписанное на имя некоего Владимира Васильевича, не произвело на них решительно никакого действия, да и вдобавок с фотографии на них смотрел мой дед, лет 25 отроду, страшно измождённый, в больничном халате и тапочках, в полный рост, аккурат после ранения. Поэтому после недолгих препирательств всех рассовали по машинам и повезли в ближайшее ОВД для дальнейших разбирательств.
Милиционеры, которые находились в ОВД, прямо скажем, ошалели от доставленной к ним делегации. Первого заволокли министра, который поносил всех самыми срамными словами и пытался кусаться, второй шла Власовка, гордо откинувшая голову и пытавшаяся поправить чёлку скованными руками, третий шёл Геннадий в одних трусах военного образца, весь украшенный татуировками и разнообразными шрамами от ранений, в одной руке он нёс деда, у которого то ли по причине неуёмного пьянства, то ли от холода свело ноги.
Вся эта компания с порога начала требовать самого большого начальника и устроила невероятный гвалт. Министр орал, что он министр, Власовка сквозь зубы, но очень громко утверждала, что пятнаху она уже отмотала, и потом ей дали семь по рогам, и что она с огромным удовольствием плюнула бы в рожу Берии. Геннадий тихо матерился и говорил, что просто мечтает увидеть мусоров под Кандагаром. Дед, довольно уютно устроившись на Геннадии, напоминал пиратского попугая и требовал подать ему участкового Ваську, видать, запамятовав, что Васька уже полгода гостил в дурдоме.
И в этот момент в ОВД влетел постовой и истерично стал тыкать пальцами в окна, из которых было видно, что к ОВД приближается внушительная колонна, в первых рядах с мужиками с дрекольем и факелами, далее следовали голосящие навзрыд бабы, ну и по традиции замыкала колонну детвора, кто с камнем, кто с рогаткой, кто с палкой.
Служители закона, честно скажем, перетрусили, позапирали все двери, пытались вооружиться, но куда-то задевали ключи от оружейки, и из средств обороны у них имелись три резиновые дубинки, один пистолет Макарова и достаточное количество стульев из красной комнаты.
Толпа, подошедшая к ОВД, стала требовать незамедлительного освобождения горячо любимого министра, всеми уважаемого Владимира Васильевича, героя горячих точек Геннадия, ну и до кучи бабки Власовки, ибо магазины закрываются в семь, а то и вообще не работают, а у Власовки всегда есть.
Служители правопорядка, изрядно перетрухавшие, всё-таки отказались немедленно выдать пленников и выставили за дверь переговорщика, изрядно сопротивляющегося начальника ОВД, который, видать, от морозу потерял голос и только сипел. Не добившись от него ничего вразумительного, толпа собралась идти на штурм, но, к всеобщему счастью, к ОВД на «Волге» лихо подкатил Алёшка, выскочил, размахивая удостоверением министра, каракулевой шапкой и тёплым пальто. Начальник ОВД, увидев чёрную «Волгу» с госномерами, тут же обрёл голос, потребовал показать ему удостоверение, внимательно изучил его и в момент потерял голос обратно. Робко поскрёбся в дверь и мышкой проскользнул в приоткрывшуюся щёлку, таща в руках шапку, пальто и в вытянутой руке удостоверение.
Через пару минут дверь распахнулась, и на крыльце предстал министр, грозно выговаривающий милиционерам, лебезящим возле него, а с вышедшего было к народу насквозь мокрого минздравовца он сорвал шляпу и истоптал её прямо на ступеньках ОВД. Потом он ещё минут пять побушевал, пообещав всех отправить служить в Каргополь. Затем в пояс поклонился народу, всех поблагодарил за скорое освобождение и приказал овдешному начальнику срочно найти директора магазина, и чтобы тот отпирал свой лабаз, а не томил советский народ на праздники. А сам, облобызав Власовку, усадил её на переднее сиденье, деда с Геннадием усадил на заднее, сел за руль, зачем-то громко произнёс: «Трогай!» — и они поехали, как все тут же догадались, за самогоном.Но дорогу им преградили разгневанные женщины: бабуля и тётки, которые из смиренных плакальщиц вмиг превратились в разъярённых фурий и потребовали прекратить пьянство, переросшее в дебош и конфликт с властью. Как ни странно, все согласились с этим требованием, и кто на машине, кто пешком отправились спать.
Конец первой части.
Прибыв домой, вся семья из 10 человек плюс министр с Алёшкой стали с тоской смотреть на 6 спальных мест, в наших рядах царило мрачное уныние, после всего пережитого очень хотелось спать. Только неутомимый министр бодро схватил шкуру медведя с пола, бросил её на знаменитый сундук, под голову положил каракулевую шапку, улёгся, накрылся своим пальто и в приказном порядке потребовал гасить свет. Бабуля увела тёток ночевать к соседям, мы улеглись, кто на полу, кому-то досталась кровать, я лёг спать в кресле. И как только все улеглись, за окнами замаячил свет факелов и послышался гул толпы.
Это с пруда-вонючки подошёл коммунарский народ. Пока дед искал очки и ружьё, чтобы разогнать всех неуёмных людей по домам, как он высказался, послышались требования подошедших, а именно немедля открыть магазин, как им было обещано, и начать продажу крепких и не очень алкогольных напитков.
Шум разбудил уже храпевшего министра, тот спросонья, видать, не сразу сообразил, где и в каком времени находится, так как стал искать каску, пытаясь залезть под сундук. Неоднократно ударившись об него головой, до министра стало доходить, что искомого им свободного пространства нет, он попробовал пошарить под сундуком рукой, и опять у него ничего не вышло. Тогда министр бросил свои тщетные попытки и попросил воды.
— Михал Михалыч! — раздался громкий крик с улицы. — Михал Михалыыыч!
Министр как-то сразу пришёл в себя, оживился и, завернувшись в шкуру, подошёл к окну, взобрался на подоконник, открыл форточку и как был, в шкуре, высунулся оттуда наполовину. Крики моментально стихли, и воцарилась тишина, правда, совсем ненадолго: через секунд 5 раздался неимоверный шум, как от торнадо, и на полянке возле дома остался стоять один Геннадий, совершенно невозмутимый, но почему-то берет на его голове приподнялся сантиметров на семь.
— Гена, я сейчас! — прохрипел министр, извлёк себя из форточки, моментально оделся и выскочил на улицу.
Геннадий в этот момент безуспешно пытался примять рукой вставшие дыбом волосы. Тут стали возвращаться испуганные мужики, кто с вилами, кто с топором, а кто-то и с ружьём. С дерева спрыгнула многоопытная Власовка, державшая в руке невесть откуда взявшийся булыжник.
У всех на устах было два вопроса: 1-й — куда делся медведь? И второй — почему власти разрешают держать в домах столь опасных животных?! Министр, дабы успокоить толпу, стал демонстрировать шкуру и успокаивать народ, мол, чаяниями властей коварный хищник уже обезврежен и даже освежёван. Народ поначалу с сомнением отнёсся к словам министра, уж очень быстро был отловлен хищник, но не верить словам столь уважаемого человека народ не мог, а тем более не абы кого, а самого министра, и не захудалого какого, типа министра образования, а самой что ни на есть тяжёлой промышленности.
Успокоившись, толпа, похватав побросанные факелы и заново их запалив, тронулась в сторону лабаза. Народ, пережив столько событий, откровенно веселился: впереди шло сводное трио гармонистов, выводивших на своих инструментах новомодную бразильскую ламбаду, подвыпившие бабы в своих тулупах пытались грациозно вилять бёдрами и визжали, мужики, далёкие от бразильских веяний, по старинке пытались изобразить нечто среднее между гопаком и присядкой, но и то и другое у всех получалось скверно, и на скользких участках пути начинался массовый людопад.
Подойдя к магазину, на крыльце обнаружились директор оного и сержант, мешающий директору сбежать. Директор пребывал в полуобморочном состоянии и даже немного бредил, принимая толпу за внезапно приехавшую ревизию, и не оставлял попыток бегства, невыспавшийся сержант устал с ним бороться и за отсутствием наручников привязал директора к перилам верёвкой.
Министр, подойдя к связанному директору, потребовал ключи, народ горячо поддержал это требование, так как алкоголь стал выветриваться из организмов, и, чтобы избежать полнейшего отрезвления, срочно требовалась добавка.
Директор, зуб на зуб не попадая, стал говорить, что ключи остались у главбуха, и он, мол, всего-то директор, а вся фин. ответственность лежит на бухгалтерии, а вся бухгалтерия на сносях, и её нельзя травмировать, дабы не нанести вред ребёнку.
После чего глубоко вздохнул.
— Сам же и обрюхатил, кобелина старая! — прокричав, подвела черту Власовка.
Тут же было внесено несколько рацпредложений: 1. Пытать директора. 2. Послать сержанта, коли он всё равно тут болтается без дела, за беременным главбухом и ключами. 3. Сломать навесной замок к чёртовой матери.
— Гулять так гулять, люди коммунарские! — провозгласил министр. — Гена! Ну-ка, покажи народу, чему тебя обучили в Советской армии.
Геннадий подошёл к засову, внимательно осмотрел его, брезгливо отстранил рукой услужливо поданную кем-то монтировку. Подёргал рукой засов в одном месте, потом в другом, схватился за него ближе к противоположной от замка части, что есть сил потянул. Раздался какой-то странный, очень высокий звук, переросший в дребезжание, и тут все четыре заклёпищи вылетели автоматной очередью, и одна заклёпка попала аккурат директору в лоб. Тот на выдохе прошептал: «Убили меня» — и опал на крыльцо, напоминая собой связанную и растерзанную жертву пиночетовского режима. Надо сказать, что директор до самой пенсии так и проходил с отметиной на лбу от заклёпки, и звали его весь остаток жизни — Фонарь.После открытия двери магазина вся публика повела себя несколько странно: не было обычного гвалта и давки, все тихо заходили в магазин и оглядывались по сторонам с любопытством и даже почтением. И неудивительно, произошло чудо из чудес: люди первый раз за всю жизнь побывали в магазине Ночью!
— Всю премию потрачу на народ! — вещал министр.
Затем он стал важно прохаживаться мимо витрин с группой добровольных советников и пришедшим в себя директором. Директор бойко записывал, какие товары и напитки и в каком количестве отгрузил, и если бы не ушлая Власовка, то премии министра намного бы не хватило.
— Ах ты, рожа совдЕпная! Ворюга! Он нам лишний ящик водки записал и три килограмма зельца, господин министр!
— Товарищ министр, — поправил Власовку министр. — Гена, ну-ка глянь в список.
— Так и есть, товарищ генерал, обманывает нас тыловая крыса!
— Дай ему щелбан, Гена.
Круглый и маленький директор на вялых ногах робко подошёл к Геннадию, тут же была проведена экзекуция под всеобщий одобрительный гомон. Директор в очередной раз осел и уже на полу что-то жалобно причитал о плавленых сырках «Волна», о Женевской конвенции и о запрете пыток во всех прогрессивных странах.
Всего товару было набрано на 321 рубль и 22 копейки. Все довольные вышли на улицу, Геннадий ударом кулака вернул засов и заклёпки на место. На улице между тем уже начало светать, и коллегиально было принято решение отложить празднование Нового года на вечер, тем более что многим уже надо было идти на работу. Поэтому все продовольственные и алкогольные запасы сгрузили к деду в подвал, который дед оккупировал после того, как в доме провели центральное отопление и котельную из подвала убрали. Дед просто навесил на подвал замок и мелом на двери написал, что подвал теперь его, что, как ни странно, не вызвало ни у кого никаких нареканий.
Все в очередной раз разложились по кроватям, сундукам и креслам и тут же заснули, но лично я заснул ненадолго, потому что в 6 утра припёрся дед и включил первые новости, потому что в мире крайне неспокойная политическая обстановка, да и террористы не сидят сложа руки. Удивительно, но за те пару часов, что дед поспал, он отлично выспался и выглядел как огурец, побритый-умытый и, как всегда по утрам, с устойчивым запахом одеколона «Шипка».
Делать было нечего, и я разделил с дедом скромную трапезу: одно яйцо вкрутую, кусок хлеба с маслом и фирменный дедовский чай, отличавшийся незатейливостью приготовления, а именно на стакан кипятка две чайные ложки сахара, а заварка хоть и приветствовалась, но была необязательным ингредиентом. Сытно позавтракав, мы с дедом решили всех будить, ну, кроме министра, конечно, ведь тому надо было отдохнуть, чтобы набраться сил для великих свершений.
Дед, бесцеремонно всех растолкав, приказал садиться за стол и завтракать. Все непонимающе уставились на практически пустой стол, где посередине гордо стоял огромный чёрный чайник, рядом с ним осиротело жалась маслёнка с кусочком масла, и алюминиевая миска с сухарями довершала композицию. Но все послушно уселись за стол и робко взяли себе по сухарю. Брат попробовал сухарь на зуб, зубы застряли в сухаре, и ему потребовалось большое усилие, чтобы освободиться от него, после чего он стал вертеть его и разглядывать.
— Ты что там потерял? — буркнул дед.
— Ищу клеймо.
— Какое ещё клеймо?
— Апр. 1945, — как бы намекнул брат на несъедобность сухарей.
— Свежие сухари, вкусные, нечего выдумывать, — свирепея, ответил дед. — Я их из мешка в коридоре насыпал.
На счастье, деда отвлекло отсутствие дяди Саши, а так бы брату не поздоровилось. Меня тоже удивило, что его нет, не слышно было хохота и скабрёзных шуточек. Все бросились его искать, даже с облегчением, видимо, никому не хотелось пить кипячёную воду с сахаром, закусывая её сухарями неизвестного происхождения. Быстро осмотрев все помещения, дядя Саша не был обнаружен. Дед заглядывал под кресла и столы и порывался подвинуть диван, но всё было тщетно, дядя Саша пропал. Под конец был обстукан сундук, на котором спал министр, что его и разбудило.
Хмуро оглядев окружающих, министр молча проследовал к столу, и вид его стал ещё мрачнее. Оглядев блокадный стол, министр долго пытался что-то сказать, но не смог, сделав ещё одну попытку что-то произнести, он смог добиться только мычания и, поняв всю тщетность попыток, беспомощно защёлкал пальцами.
— Алкаш ты, Мишка! — строго, но как-то беззлобно заявил дед и плеснул министру в стакан самогона.
Министр тут же выпил, занюхал сухарём, краска стала приливать к его лицу, и уже довольно бодрым голосом тот произнёс:
— Владимир Василич, а что стол-то такой бедный? В подвале еды на танковый корпус. А ну, племя молодое, незнакомое, быстро в подвал! — отдал он нам приказание.
Нас, уже изрядно оголодавших, не надо было просить дважды, мы опрометью бросились за едой.Открыв дверь в подвал и спустившись по крутой лестнице, мы наткнулись на опрокинутые велосипеды, разбросанные лыжи, валяющиеся везде тяпки, грабли, лопаты, ржавые крылья от машины «Победа» и прочий хлам. Неколебимо стоял только сверлильный станок, непонятно как вообще попавший в подвал и весом килограмм в пятьсот. Накупленная еда горой валялась внизу, хотя накануне всё поставили на верхних ступеньках, чтобы потом не бегать по лестнице.
Брата, видимо, разозлил тотальный хаос, царящий в подвале, и он пнул по валенку, торчащему из-под какой-то дерюги, но валенок не отлетел от удара, а остался на месте. Это привлекло внимание брата, и он отбросил дерюгу, чтобы понять, что помешало валенку улететь к другой стенке, и, как ни странно, под дерюгой обнаружился блаженно улыбающийся дядя Саша с пустой бутылкой в одной руке и огрызком от батона краковской в другой. Видимо, дядя Саша тяжело переживал третий развод и потому злоупотреблял горькой. Брат почему-то радостно на него посмотрел и выскочил из подвала с воплями, что дядя Саша нашёлся, живой и невредимый.
Минут через 5 в подвал залетел дед с ведром воды, мастерски преодолевая препятствия так, что позавидует любой легкоатлет-сборник, он вылил ведро на голову безмятежно улыбавшегося дядьке. Тот нисколько не изменился в лице, а только благостно протянул: «Водичкааа» — и закрыл глаза. Дед не стал сдаваться и залепил тому пощёчину, а сверху, задевая всё на свете и сотворяя ещё больший хаос, громыхал министр. Они подхватили дядю и поволокли в дом.
Пока дядю приводили в чувство, министр отпаивал того водкой, безапелляционно заявив, что подобное лечат подобным, клин клином вышибают и прочее, понемногу стал подходить народ на внеплановое празднование. Дед, презрительно посмотрев на дядьку, отправился на улицу как-то организовывать стол. А бабуля, ошалевшая от череды событий, отбила дядьку у министра и накладывала тому компресс из той же водки на ухо, которое тот в процессе своих страданий в подвале обморозил, с горя заснув на ржавой канистре.
Министр сделал вид, что огорчился, скорбно постоял пару минут, наблюдая за процедурой, и отправился на улицу руководить.
И ведь недаром он накануне хвалил коммунарский народ: из подручных средств и останков пожарной башни, изрядно погоревшей ещё летом, да так и не отремонтированной в связи с происками Запада, соорудили столы и лавки буквально минут за 10. А то, что от утвари немного несло гарью, даже нравилось, многим этот запах напоминал лето и шашлыки. Скатертями выступили мешки из-под угля, которые приволок из подвала дед и на которых красовались немецкие орлы. По этому поводу министр выдал короткую, но пламенную речь, сравнив мешки со знамёнами павшего врага, на которых теперь пируют победители, присовокупив, что брошенные в панике отступающим противником мешки теперь служат на благо мира и невольно помогают советскому народу отмечать праздник, после чего незамедлительно выпил.
Застолье шло своим чередом, и министр, обнимая за плечо Геннадия и преисполнившись к нему любви, прознал, что у того есть младшие братья, и потребовал их представить. Поповы тоже ему приглянулись, он усадил их рядом с собой и всё подкладывал им зельца в миски да подливал газировку «Байкал». Поповы же, испытывая гордость за малую родину, рассказали ему о чуде из чудес — внезапно, невесть откуда появившемуся полтергейсту — и усердно замахали руками, указывая тому направление к чуду. Министр был скор на подъём, потому, не раздумывая, взяв с собой деда, Геннадия, Власовку, Поповых и нас с братом, отправился смотреть на пара нормальное явление.
— Открывайте, открывайте! — кричал министр, пытаясь попасть в квартиру.
Но дверь не открывали.
— Яичницей пахнет, — подметил Геннадий. — Значит, дома кто-то есть.
— Адольф, открывай, это мы, Поповы.
В двери послышался лязг ключей. И дверь распахнулась. Адольф, как я заметил, помимо чёлки, как у своего кумира, отращивал и усики, правда, не очень удачно: были они жидковаты и редковаты.
Министр, увидев Адольфа, на секунду опешил, а потом выдал:
— Постричь и побрить этого неонациста! Гена, займись!
Геннадия не надо было просить дважды, он ловко скрутил Адольфа и уволок в ванную, а мы дружно под вопли гостеприимного хозяина прошли на кухню.
Не успели мы заскучать, как побритого налысо и без усиков Адольфа ввели на кухню. В целом Геннадий неплохо справился и мог бы запросто стать брадобреем, если не брать в расчёт несколько царапин на голове клиента.
— Итак. Где полтергейст? — сходу начал свой допрос министр.
— А везде! А за насилие над личностью ответите перед законом!
— Ты нам тут не крути крученного, — вступила Власовка, — показывай, где полтергейст. Правильно, господин министр?
— Товарищ, а кому-то и гражданин, малолетних преступников особенно касается, и да, абсолютно верно.
— Пойдёмте в комнату, — предложил Адольф, сразу сменив тон, услышав обращение министра.
Все переместились в комнату, расселись кто где и стали ждать. По истечению получаса абсолютно ничего не произошло, только изредка доносились крики гуляющего народа. Мы просидели ещё полчаса, результат был тот же. Тут Адольф стал ёрзать на стуле и попросился в туалет.
— Отпустили его, конечно, не хватало нам только тут обоссавшихся фашистов, — заметил министр.
Грохнула дверь клозета, и опять потянулись минуты ожидания. И тут сама собой открылась дверка у тумбочки.
— Ипаныйкандагар! — завопил Геннадий. — Вы видели, да? Видели?
Все напряжённо уставились на тумбочку, тут завопила Власовка, на голову которой со шкафа свалилась огромная свечка, а старинный, ещё угольный утюжище, стоявший рядом со свечкой, медленно тронулся и пополз. Нами стали овладевать панические настроения, тут и торшер замигал лампочкой, а из чёртова шкафа с верхних полок посыпались подушки, простыни и прочие покрывала, которые целиком накрыли невозмутимого деда.— Сотона, СОТОНА! — вопила Власовка.
— Мама! — голосили мы с братом.
Геннадий продолжал перечислять, как нам казалось, все известные ему города страны Афганистан, перемежая их прочими непечатными высказываниями.
Министр требовал подать ему вертушку, чтобы сообщить на самый верх о ЧП!
В комнате творился хаос. Власовка схватила свечу, зажгла и стала дурным голосом петь, как нам показалось, какие-то псалмы, а также неистово крестилась и крестила всех окружающих. Геннадий почему-то не захотел, чтобы его крестили, и отмахнулся от Власовки, выбив у неё свечу из рук, и та, проклятая, упала на ворох простыней и подушек. Тут же всё задымило, Власовка пуще прежнего стала креститься и вопить что-то про Сатану. Дед выскочил в коридор, добрался до телефона и вызвал пожарных.
Надо сказать, что советские люди не привыкли отступать перед трудностями, поэтому с пожаром стали бороться своими силами. Власовка молилась, министр продолжал требовать телефон, Геннадий нарезал круги по комнате, а мы с братом путались под ногами у деда, который пытался набрать в ведро воды.
Стоит сказать, что павшие духом коммунарские пожарные после разорения родного гнезда потеряли былую лёгкость и не спешили приезжать, да и не всесоюзные соревнования были, куда торопиться-то. А прибыли они на место пожара минут через 20, когда одна комната уже целиком выгорела и занялась вторая. В которой обнаружился Адольф, изрядно наглотавшийся дыма и весь опутанный верёвками, там же были обнаружены и прочие приспособления для свершения чудес совхозного масштаба.
Мы же, все закопчённые и кашляющие, как туберкулёзники на последней стадии болезни, выбрались из подъезда как раз к моменту прибытия огнеборцев и местного хроникёра из газеты «Крестьянский гудок», который и запечатлел нас на фото, которое вначале появилось с надписью «Погорельцы», а ниже была короткая статья о вреде пьянства, а позднее была перепечатана в «Известиях» с надписью «Министр тяжёлой промышленности спасает из огня ветерана, пенсионеров и малолетних детей». На данном фото были изображены все мы: на переднем плане министр в обгоревшей каракулевой шапке и почему-то в очках, которого на руках держал Геннадий, на одном плече у него гордо восседал дед, через другое была перекинута Власовка, правда, были видны только её ноги в зверски обгоревших шерстяных чулках и ботах «прощай, молодость», и по бокам торчали наши улыбающиеся рожи.
После всех событий министр крайне скоропостижно отбыл в Москву, но не забыл Геннадия и взял его к себе на работу шофёром. Мы же все были отруганы бабулей и потому целых два дня сидели без пирожков на сухом пайке апр. 1945.
Дальнейшие каникулы прошли без особых происшествий. Единственное, что потрясло коммунарских, — это сорванный визит Кашпировского, который приехал расследовать полтергейст, но, походя по пепелищу 15 минут, заявил, что все пара нормальные следы были смыты всеочищающим пламенем, и был таков.
Конец.
Свидетельство о публикации №226111701432