Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.

Вовкины рассказы. Вертолёт

Зима в том году выдалась на редкость сурова и даже жестока по отношению к жителям Москвы, а про жителей Подмосковья лучше и не говорить. Дед телеграфировал, что молоко замерзает прямо в бидонах, не успев оказаться дома. Хотя шустрости и быстроте деда мог позавидовать каждый. С такой же проблемой столкнулся и отец, с маленькой оговоркой: у него в бидонах замерзал квас. У бабули на подоконниках помёрзла вся рассада, а лимонное дерево стало жухнуть, и его пришлось оттащить в центр комнаты, чтобы генерал-мороз до него не добрался.

У сестры тушь на ресницах от такого дубака кристаллизировалась и почему-то начинала вонять, как она утверждала, жжёными покрышками, прочая же косметика, опять-таки по её словам, просто отваливалась от лица огромными кусками и с грохотом падала на мостовую, задевая одубевших жителей столицы и нанося им мелкие осколочные ранения. И только французский парфюм вёл себя, как французский парфюм: вкусно пахнул и не причинял никакого вреда ни окружающим, ни самой хозяйке.

В этой лютой стуже умудрился пострадать и знаменитый актёр Андрей Миронов, когда моя сестра из самых лучших побуждений прорывалась в Театр эстрады, неся в наимоднейшем пластиковом пакете с надписью на английском языке «only you» апельсины, с боем купленные в магазине «Фрукты» на другой стороне Садового кольца. Апельсины за непродолжительное время нахождения на улице превратились в небольшие ледяные ядра и позвякивали в пакете. И в тот момент, когда моя сестра, чудом избежавшая замерзания, толкала из последних сил дверь служебного входа, перепутав с морозу, что дверь открывается наружу, с той стороны кто-то отчаянно пытался выйти из театра. В итоге победил народный артист, и моя сестра оказалась лежавшей в сугробе.

Стоит сказать, что артист был настоящим джентльменом и бросился доставать её из сугроба, говоря при этом: «Как же вас так угораздило, деточка», стал дёргать её за руки, пытаясь извлечь из сугроба, но лёд моментально пришкварился к нейлоновому пуховику, и поднять её было не так просто. Из последних сил звезда отечественного кино и сцены дёрнул её за руки, продемонстрировав недюжинную силу, сестра с громким хрустом оторвалась ото льда и ровнёхонько приземлилась на ноги, но вот пакет, совершив невероятный кульбит, взлетел, лопнул, и все апельсины посыпались аккурат на Андрея, нанеся тому множественные травмы практически всех частей тела. В довершение всего самый последний и самый вредный цитрус шандарахнул его по темечку, и знаменитость, охнув, осела в сугроб, в котором только что пребывала моя сестра.

Сестра, уж не знаю почему, вероятно, от огромного волнения, стала истошно вопить, что Миронов помирает, на шум тут же сбежалась тьма народа, и все стали глазеть на последние минуты жизни актёра и на сестру, которая рыдала над телом, пока в дело не вмешалась сухонькая старушка-билетёрша, которая ловко, без малейших усилий подхватила того и вместе с рыдающей сестрой и апельсинами — нельзя же было терять такое богатство — затащила в театр. Там, в тепле, все быстро пришли в себя, и страна в лице сестры, пары билетёрш, деда-вахтёра и нескольких актёров, прибежавших на шум, вздохнула с облегчением, когда артист открыл глаза. Но вечерний спектакль был сорван в связи с травмами лица и сотрясением мозга. Тут травмы чуть не получила виновница происшествия, но, как уже говорилось, Миронов был настоящий джентльмен, поэтому, чтобы загладить конфликт, тут же всем предложил не печалиться, а выпить коньяку, тем более что закуска в лице апельсинов уже имелась.

— По-настоящему народный артист, с большой буквы Н народный, — вечером говорила нам сестра заплетающимся языком, после чего бросалась к портрету, висящему на стене, и принималась его целовать.

Отказывалась засыпать, плакала от мук совести по поводу сорванного спектакля и требовала кагору, пока мама не выдержала и не позвонила деду, и уж я не знаю, что он ей там сказал, но после трёхминутного разговора стала блаженно улыбаться, ушла к себе в комнату, чем-то громыхнула там и заснула. Мы, чтобы не тревожить её, тоже все улеглись, а с утра обнаружили её на полу, замотанную в занавеску и обнимавшую карниз.Короче говоря, от несусветного мороза были несчастны буквально все, и только один дед, как всегда, во всём умел видеть позитивные моменты, даже несмотря на то, что все озимые померзнут к чёртовой матери, а совхозовская техника простаивала в ангарах по причине отсутствия зимней солярки и, как ни странно, отказывалась ездить на летней в ;35, но, понятное дело, Госплану было видней, на чём лучше, да и зима, как всегда, наступила внезапно, хотя уже и был конец января. Так вот, дед не падал духом, а наоборот, пребывал, можно сказать, в приподнятом настроении и всем говорил, что если наши грузовики и трактора не могут ездить в такой мороз, то вражеской технике тем более будет не под силу преодолеть даже мало-мальское расстояние по нашим бескрайним степям, и Наполеон с Гитлером живой тому пример.

Правда, нам было не совсем понятно, как именно враг мог оказаться под Коммунаркой, на подступах к столице нашей Родины, ведь Варшавский договор был крепок как никогда, и гипотетическому врагу как минимум надо было сначала завоевать Польшу, ГДР и прочих наших верных союзников по борьбе с коварным НАТО! Дед парировал, говоря, что враг не дремлет и уже внёс сумятицу в доблестный афганский народ, терроризируя его басмаческими бандами и никак не давая построить процветающее социалистическое государство, как наш СССР. С этим никак нельзя было не согласиться.

Так и текли наши морозные дни, когда опять-таки внезапно наступила весна, первым признаком которой был завоз зимней солярки в совхоз. И я стал ждать, когда наконец-то наступят весенние каникулы, а там и самый любимый праздник, после Нового года, конечно, — 9 Мая. Дед оденет свою старую военную форму с тускло поблёскивающей медалью «За отвагу» и орденом Отечественной войны 1-й степени. Другие юбилейные значки, медали, ордена, массово выдаваемые при Леониде Ильиче, дед игнорировал, и они так в коробочках и валялись в коробке на антресолях. Также дед игнорировал носящих такие побрякушки мнимых ветеранов, а когда был помоложе и ещё буен нравом, одного такого афериста, как он их называл, выкинул со второго этажа ресторана «Славянский базар», после чего отсидел 15 суток, имел большие проблемы по партийной линии, а бабуля не разговаривала с ним ещё 15 суток. Но после упоминания, что и её отец, удалой казак, так же выкидывал людей из того же самого ресторана аккурат после Русско-японской войны, сменила гнев на милость, горестно сказала, что, видать, это у нас семейное, и стала кормить деда пирожками. Забегая намного вперёд, скажу, что и мы потом вышвыривали каких-то хамов и охальников практически из того же заведения. «Это гены», — плача, говорила уже моя мама, встречая меня после заключения на 15 суток.

До Коммунарки в этот раз мы доехали с комфортом. Отец на работе получил премию в честь удачного запуска очередного спутника, а так как вещей планировалось везти очень много, в частности секретную военную самораздвигающуюся антенну, забракованную гос. приёмкой, которую дед решил приспособить для ограждения курятника, и множество других секретных железяк, списанных и по инструкции уничтоженных в доменной печи, но так как печь не функционировала примерно полгода, подписывался акт об уничтожении, а всё добро вывозили на ближайшую свалку, где грузовик уже поджидали сотрудники почтового ящика и растаскивали его для использования на дачах и приусадебных участках. Поэтому в связи с ценным грузом, его крупногабаритностью и премией отцом было принято волевое решение добираться до Коммунарки на грузовом такси. И даже моя сестра, прознав про такси, решила поехать с нами проведать деда с бабулей, которых сто лет не видела и по которым дико соскучилась, чего в жизни не делала, но комфорт сподвигнет кого угодно на поездку к родственникам.

В процессе загрузки такси вещами места оставалось всё меньше и меньше, и я уже начинал переживать, что не влезу в такси и придётся ехать, как всегда, на перекладных.Сложнее всего оказалось запихнуть антенну, которая, как ни странно, отказывалась складываться. Больше всех негодовал таксист и всячески поносил секретную разработку, а когда на его вопрос, что это вообще за херовина, отец ответил, что это американский спиннинг, таксист разошёлся окончательно и начал свою речь с самого приличного выражения «жёванные америкашки». Далее следовал целый поток разнообразных идиоматических выражений, из которых я понял, что таксист каким-то боком страшно пострадал от действий проклятых капиталистов и житья от них никакого нет, а тут ещё спиннинг, которым они окончательно хотят лично его в могилу. После чего он схватил кувалду и что есть сил долбанул по антенне, после чего она наконец-то сложилась, чем вызвала вздох облегчения. После чего мы каким-то чудом втроём забились на заднее сиденье, а моя сестра по-королевски устроилась на переднем сиденье, которое заняла ещё до погрузки вещей, и с презрительным выражением наблюдала за погрузкой.

— Ну наконец-то, — процедила она сквозь зубы, когда мы все расселись. — Трогай, голубчик, — свысока заявила она таксисту, и мы наконец-то поехали.

Дорога до Коммунарки пролетела быстро: советское правительство всегда заботилось о людях и во главу угла ставило отсутствие пробок на дорогах, а не заставляло дышать углекислым газом своих граждан, как в загнивающих странах.

И именно благодаря этому мы и домчались до Коммунарки как ветер.

Возле дома нас уже встречал дед с дядей Сашей, упакованные в знаменитые костюмы химзащиты и почему-то с сачками. Мы было подумали, что новый рецепт самогона, о котором хвастал дед, таким странным образом повлиял на них, тем более что в прессе муссировались истории об очередной западной напасти — ЛСД — и о несчастных гражданах тех стран, которые подвергались нечеловеческим опытам и натурально сходили с ума. Но всё оказалось намного прозаичнее, и выяснилось, что деда какой-то его друг-профессор из города Горький попросил добыть шершней для каких-то научных опытов, а так как шершней у нас было в избытке, дед с радостью вызвался помочь. Видимо, всех шершней у себя на малой родине горьковский профессор уже извёл и теперь принялся за подмосковную популяцию.

Только вот дядя Саша уже нетвёрдо стоял на ногах, так как, по его заверениям, сызмальства боялся шершней и как-то был зверски ими покусан, поэтому ради собственной безопасности и в первую очередь ради безопасности деда принял стакан самогона по новой рецептуре, убив тем самым, опять-таки по его словам, двух зайцев: первое — это спас их от покусов, так как всем известно, что шершни на дух не переносят запах алкоголя, второе — опробовал самогон и с уверенностью теперь заявляет, что он удался. Всю его пламенную речь мы понимали с большим трудом, потому что дядька был в противогазе и при этом пытался курить сигарету. Дед хмуро посмотрел на того и велел немедленно разоблачиться. Дядька не стал спорить, быстро снял с себя костюм и удалился в дом, попыхивая сигаретой, которую умудрился засунуть в дырку противогаза. Дед только махнул рукой и велел одевать костюм отцу, при этом бормоча, что, наверное, всё-таки дал маху с рецептом самогонки, оперируя при этом какими-то химическими и биологическими терминами.

Но тут из окна высунулась бабуля и категоричным тоном, не терпящим никаких возражений, потребовала, чтобы все вновь прибывшие шли обедать, а дед, если ему так хочется, может идти ловить хоть иноплов, тем более и костюм у него подходящий. Дед не захотел отрываться от коллектива, а приобнял папу за плечи и стал уговаривать снять пробу с новой партии самогона, тем более что на Сашу никакой надежды не было и тот явно переборщил с дозировкой, да на голодный желудок.

— А ты чего расселась? — бросил он через плечо моей сестре, которая с надменной физиономией так и сидела на переднем сиденье такси.

Сестра год назад пробовала поступать в театральный и прошла два тура, но на третьем завалилась и в этом году собиралась поступать заново, в связи с чем мнила себя Любовью Орловой и уже как следует вжилась в роль звезды экрана со всеми присущими им капризами и излишним самомнением. Делать ей было нечего, пришлось самостоятельно покинуть автомобиль, без портье, открывающего дверь, и ковровой дорожки.Дед с папой, естественно, сразу побежали в ванну, где и располагался знаменитый аппарат. Дед достал с полки стакан, дунул в него, выбив из того маленький самум пыли и мёртвых мушек, неприязненно посмотрел на него и решил всё-таки сполоснуть. Потом они вместе открыли крантик и стали наблюдать, как капля за каплей падает в стакан, попеременно засовывали нос в него и восхищённо цокали языком. Видать, и правда самогон удался, а все метаморфозы, произошедшие с дядей Сашей, происходили исключительно от полного отсутствия культуры пития. Накапав примерно полстакана, испытатели уселись за стол, и дед, жадно смотря на папу, сказал:

— Ну, давай.

— А вы? — спросил отец.

— Да ты знаешь, печень что-то тянет, да и желудок болит, язва, будь она неладна.

— Ну, будьте здоровы, Владимвасилич, — сказал папа и маханул самогон.

Дед услужливо подсунул ему сало на чёрном хлебе.

— Отличный самогон, Владимвасилич! Можно и не закусывать даже, как слеза ребёнка.

— Я вам не буду закусывать! Я вам не буду закусывать! — ворвалась на кухню бабуля с кастрюлей пирожков, сзади неё стояла мама, поигрывая дореволюционным половником из чистого чугуна.

Папа тут же подхватил кастрюлю и налёг на пирожки, восхваляя кулинарное мастерство хозяйки дома. Я тоже не отставал.

— И ты давай ешь, Грета Гарбо, тоже мне! — мило и по-семейному обратился дед к моей сестре. — Едрёна вошь, — подытожил он.

Пока все ели пирожки, никто не обращал внимания на подозрительное хрюканье из комнаты, и только дед злобно на всех посматривал, потом не выдержал и сказал, что они с министром не позволяли себе такого даже в тяжёлую годину отступления, а отступали они ого-го сколько, но чтобы так чавкать, им и в голову не могло прийти, хоть они и плоть от плоти земли Русской, а не всякая интеллигенция! И опять злобно на всех вытаращился. Первая не выдержала сестра и завопила:

— Да не я это, что вы все на меня уставились?!

Тут опять раздалось хрюканье, и все явственно поняли, что исходит оно из комнаты. Все повскакивали из-за стола и побежали смотреть, кто же всё-таки хрюкает и перебивает аппетит своими мерзкими звуками.

В комнате на стуле сидел дядя Саша, всё так же в противогазе, а напротив него на столе стояла свинья-копилка, и, судя по всему, у них происходило довольно бурное общение, так как дядя Саша разошёлся и хрюкал уже не переставая.

Дед сорвал с него противогаз, вырвал из маминых рук царский половник и только было собрался шандарахнуть того по голове, но успел заглянуть в глаза сына и остолбенел, опустил половник и стал опять бормотать что-то о рецептуре самогона. Позднее дед заявлял, прямо по Ницше, что сама бездна заглянула ему в душу! Тут дядя Саша вскочил, вырвался из наших крепких семейных объятий и выскочил в дверь, следы его тут же затерялись, и мы не смогли его изловить.

Но самое прискорбное произошло, когда мы вернулись с поимок: перед свиньёй-копилкой сидел мой папа и хрюкал даже выразительней, чем его собрат по употреблению самогона. К отлову отца решили подойти более ответственно, и дед притащил из подвала старую рыбацкую сеть, которой перегородили выход из комнаты, но в пылу приготовлений всей нашей многоумной семье не пришло в голову закрыть окно, куда и сиганул папан с весёлым хрюканьем, когда мы стали надвигаться на него с сетью, половником и другими подручными средствами. Он так же моментально растворился в близлежащей лесополосе.

Был принят план по отлову двух невменяемых алкоголиков, точнее, не план, а просто дед решил взбаламутить всех соседей и пошёл собирать на поиски старшее поколение, нам поручил собрать молодое, и мы, конечно, тут же побежали звать на выручку Поповых и Кузнецовых!

Кузнецовых дома не оказалось, а Поповы сидели на лавочке под яблонькой во дворе и играли в шахматы, причём один из Поповых был в очках, правда, без диоптрий. Отдельного упоминания стоит и шахматная доска: размером она превосходила все видимые мной до этого доски, была окована по краям железом, а крючок, на который она запиралась, больше напоминал приспособление для пыток времён Ивана Грозного. Фигуры же представляли из себя куски железа, отдалённо напоминающие шахматные, «ручной сварки», гордо упомянули они. И так как доска была невероятных размеров и довольно тяжела, к ней были приделаны ручки для переноски на манер строительных носилок. Сие произведение — модерн а-ля рюс, как охарактеризовали доску Поповы, — никоим образом нельзя было оставлять на улице, так как её, конечно же, тут же бы спёрли, а Поповы вдруг страстно возжелали культурно обогатиться и так и сыпали художественными терминами, описывая своё достояние.— Вы уже отлично обогатились, пошли дядьёв искать! — заявил мой брат.

Поповы перевернули доску, аккуратно сложили в неё свои железяки, предварительно обернув их ветошью, громыхнули крюком из раннего Средневековья, подхватили её за ручки и бодро направились в сторону парка.

Парка, конечно, никакого не было, а был натуральный лес, аккуратно высаженный стройными рядами. Как говаривали старожилы, парко-лес высадил ещё буржуй-помещик, проживающий в этих местах, ровнёхонько перед революцией, ну а потом, испугавшись народного гнева, естественно, сбежал в Париж, где работал таксистом и влачил крайне жалкое существование, в довершение всего спился и был упокоен на каком-то жутком кладбище для местных клошаров. Откуда это всё было известно местным аксакалам, неизвестно, но рассказывали они эту историю крайне убедительно, и все верили, а потом обязательно добавляли, что, не будь постоянных вражеских нашествий на нашу Родину, то парк, конечно же, привели бы в благостное состояние, а так всё руки не доходили, вкратце: то война, то днепрогресс. Потому парк находился в жутком запустении, и только чугунные остовы лавок, стоящие по краям предполагаемой аллеи, ведущей к усадьбе, на месте которой сейчас находился продмаг, напоминали о планах создателя.

Поповы со своей доской направились сразу в самую чащу, утверждая, что наши родственники находятся именно там, так как им и деваться больше некуда. Нам ничего не оставалось, как покорно следовать за ними. Прорвавшись в самую чащу, мы, конечно, никого не обнаружили, кроме репейника на своей одежде и отходов жизнедеятельности человека. Хотели было избить Поповых и разломать их модерновую доску об их высоколобые головы, но Поповы, явно почуяв неладное, откупились от нас апельсиновой жвачкой из Грузии, и мы, проклиная парк, буржуя, который не удосужился привести его в порядок перед бегством, отправились в сторону дома узнать, нет ли каких новостей о беглецах.

Беглецов не было, зато был Геннадий, приехавший на праздники из Москвы на новой министерской «Волге», возле которой он важно прохаживался, стирая с неё невидимую грязь чистейшей тряпкой, а рядом стоял дед, рассуждавший о грузоподъёмности и вместительности новой гордости отечественного автопрома. В частности, деда крайне интересовало, что если сверху к «Волге» приделать багажник, из салона вытащить задние сидушки и разгрузить по максимуму багажник, сколько она сможет перевезти за раз картошки или кукурузы? Геннадий отказался ставить такие нечеловеческие эксперименты над машиной самого министра, зато вызвался добровольцем-поисковиком, вспоминая при этом свою лихую службу в разведке. Дед, конечно, не стал отказываться, а тут и бабуля зазвала новоявленного помощника попробовать пирожков. Бравый разведчик, конечно, не смог устоять, потому что слава о бабулиных пирожках гремела по всей Коммунарке и ближайших окрестностях.

И, конечно, Геннадий, как человек интеллигентный во всех отношениях, решил помыть руки перед едой, зашёл в ванну, включил воду, и больше его никто не видел. То есть огромная детина просто растворилась, оставив после себя включённую воду и набор одежды на полу, за исключением трусов и тельняшки, которые, судя по всему, Геннадий не снимал никогда. Со стола из комнаты также пропала свинья-копилка.

— Дело принимает нешуточный оборот! — стал вопить дед. — Пропал водитель министра!

— То есть, что пропало два кандидата наук, тебя нисколечко не волнует? — раздражительно поинтересовалась бабуля.

— Кандидатов этих как грязи, а таких водителей, как Генка, ещё поискать.

— А то, что один из них твой сын, а второй зять, тебя тоже не смущает? — угрожающе надвинулась на деда бабуля.

— И этих спасём! — крикнул дед, схватил фонарь, а на улице был день, и выскочил в дверь.

Поиски пропавших родственников и водителя министра продолжались до сумерек, пока уже уставшие коммурчане не стали роптать и проситься по домам. Мы все, надеясь на самое лучшее, пошли в дом и стали готовиться ко сну, но не спалось: мысли о безвременно пропавшем отце не давали заснуть, да и за стенкой шаркал и матерился дед. Пока на улице не раздался нечеловеческий вой. Тут же появился взъерошенный дед и побежал к окну, вой стих, но потом раздался с новой силой. Дед схватил ружьё, вытащил из шкафа коробку с патронами, рассыпал всё по полу, наконец схватил два первых попавшихся, зарядил ружьё, и мы все вместе бросились на улицу. Между тем во дворе сидели Поповы за своей шахматной доской, вид у обоих был изрядно испуганный, и они тыкали пальцем в направлении старой трубы, которая высилась над домом и функционировала, ещё когда в доме была котельная.Дед стал щуриться и вглядываться в направлении трубы, тут вой, от которого по всему телу бежали мурашки и приподнимались во всех частях тела волосы, повторился, и дед навскидку, дуплетом выстрелил на звук. Тут же раздался грохот, как будто с крыши кто-то упал, и, судя по звуку, это был минимум бегемот.

— Ааааааа! — заорал дед счастливым голосом. — Я попал в неё. На сарай упала! С той стороны. Бежим!

— Кто упал-то? — спрашивали мы на бегу.

— Чупакабра!

— А кто это?

— В газете «Труд» писали, американцы нам из Мексики десантировали несколько таких тварей, они скот жрут, да и людей бывает, тихо, — уже на цыпочках вводил нас в курс дела дед, когда мы крались к сараю.

Сарай изрядно пострадал, крыша была проломлена, да и одна из стен скособочилась и норовила упасть.

— Здоровенная тварь, вон чо с сараем сделала, — шёпотом сказал брат.

— Тихо, — цыкнул на нас дед, дулом ружья потихоньку открывая дверь.

Тут из сарая донеслись то ли стоны, то ли рычание, то ли стоны.

— Издыхает, поганая, — с чувством сказал мой брат и стал пихать деда локтем, поздравляя его с победой таким образом.

А сзади уже напирали любопытные и бесстрашные Поповы, не расстающиеся со своей доской.

Приглядевшись, мы поняли, что это не мексиканский монстр, а намного более опасная и живучая тварь. В темноте она начала шевелиться и издавать неприятные звуки, потом что-то угрожающе прорычала, и тут у Поповых не выдержали нервы. Видимо, игра в шахматы оказала на них пагубное интеллектуальное влияние, и они, вскрыв свою доску, стали метать в чудовище фигуры. Как ни странно, чудище ещё больше стало рычать и пытаться добраться до нас. Тут и дед не выдержал, вспомнив свою кровавую молодость, накинулся на супостата, как красноармеец на фашистский танк, и стал лупцевать того прикладом. Заграничная мерзость, как нам показалось, начала сдаваться и пытаться отползти в угол сарая, тут Поповы, почуяв вкус победы и окончательно рассвирепев, кинулись на помощь деду и неистово стали бить чудовище ногами.

Вся наша компания при этом издавала жуткие крики, на которые, не выдержав, прибежала бабуля с мамулей и фонарём. Осветив место побоища, мы не сразу — в пылу борьбы толком-то ничего не разберёшь, — но всё-таки поняли, что где-то ошиблись: дед, оказывается, добивал прикладом дядю Сашу, а Поповы пересчитывали рёбра ногами Геннадию, который даже в столь тяжёлых обстоятельствах не выпускал из рук свинью-копилку, папа же лежал бездыханный под какой-то дерюгой, а вокруг валялись шахматные фигуры. Тут, конечно, бабы заголосили и потребовали немедля заносить тела в дом.

Больше всего мы намучились с Геннадием, который весил как трактор, да и размерами был чуть меньше. На лестнице мы его роняли два раза, и он, как сизифов камень, скатывался обратно, но, подстелив под него брезент, которым дед укрывал мотоцикл БМВ — подарок самого Ротмистрова, как утверждал дед, за взятие какого-то села в Румынии, — мы-таки справились и затащили богатыря в дом, по дороге, правда, пару раз тюкнув того головой об углы. Голова при этом издавала довольно приятный и мелодичный звук.

Жертв алкоголя и слабоумия кое-как стали приводить в чувство. Первым признаком нормальности, который мы обнаружили, был отказ от хрюканья. Потом пациенты поочерёдно стали приходить в себя и возвращаться в реальность, бабуля очень шустро всех мазала зелёнкой, бинтовала и давала по две таблетки анальгина. При этом вспоминая свою молодость и причитая, что мужик пошёл не тот, слаб и изнежен, а вот она в 41-м году, будучи беременной, утащила в эвакуацию швейную машинку «Зингер» на собственном горбу и без всякой посторонней помощи, — и укоризненно посмотрела на нас с братом и на Поповых. А потом, когда фашиста от Москвы отогнали, она вернулась в Москву на попутном грузовике «полуторка», где била чайником по голове водителя, чтобы тот не спал, а потом, держа в одной руке новорождённого ребёнка, другой рукой вытаскивала грузовик из противотанкового рва, куда водитель всё-таки съехал, вероятно, заснув после очередного удара. После чего она устроилась на работу в госпиталь, где таскала мешки с углём в котельную, предварительно выкинув из квартиры со второго этажа каких-то крайне нелицеприятных людей, почему-то посмевших занять нашу комнату в коммуналке, — и ещё более укоризненно глянула на нас.

— Машинка вон в углу стоит, — перебив бабулю, сказал дед, тем самым подытожив её затянувшееся повествование.Квартира напоминала теперь госпиталь после бомбёжки: кругом валялись израненные, забинтованные мужчины и героически постанывали. Деда это нисколько не волновало, а все его переживания свелись к тому, что он не попал Дуп-ле-том в трёх здоровенных лосей. Но надежда не покидала его, поэтому он всех перевернул раза по три с боку на бок в поисках каких-либо пулевых или иных огнестрельных ранений. Не обнаружив оных, расстроился пуще прежнего.

И в довершение дедовых бед за окном с каким-то очень жалостливым скрипом рухнул сарай, погребя под собой трофейный мотоцикл. Дед был очень мужественным человеком, и поэтому только одинокая слеза на его лице свидетельствовала о буре переживаний, выпавших сегодня на его долю. Но мы не привыкли унывать, и дед, отринув от себя невзгоды сегодняшнего дня, приказал нам готовиться к следующему. А именно к празднованию 9 Мая, и вытащил из ванны мою сестру, которая всё это время, пока мы сражались с чудовищами, красила там ногти.

Праздник Победы в Коммунарке отмечали широко: на улицу выволакивались разномастные столы, из досок сооружали лавки, все соседи несли разнообразную снедь, ну и не без фронтовых ста грамм, конечно. Наша инвалидная команда раньше всех уселась за стол, так как от полученных ими накануне ран никак не могли принять участие в общественно полезных работах.

Все трое мрачно смотрели на бутылки и вид имели скорее похоронный, да и в целом напоминали моряков, судно которых изрядно потрепал шторм, выбросил на скалы, а они чудом спаслись и теперь горевали по своим утопшим товарищам. Геннадий после вчерашнего подарил папе и дяде Саше по тельняшке, тем самым записав их в боевое братство десанта, аргументируя это тем, что в них и стреляли, и по лесу они ползали, да и с трубы они свалились, что можно трактовать как совершённый прыжок с парашюта.

Братство явно скучало, и тяжкие думы одолевали их. Правда, бабуля утверждала, что гложат их не думы о судьбе Родины, а банальное похмелье, и похожи они скорее не на героических русских моряков, доблестных последователей Ушакова и Нахимова, а на шайку беглых сильно пьющих бурлаков, которых после поимки обязательно выпорют розгами.

Дед, презрительно окинув компанию взглядом, потребовал у Геннадия ключи от машины, и, на удивление, тот беспрекословно, порывшись в кармане штанов, выдал ему ключи, и дед приказал нам садиться в новёхонькую блестящую «Волгу». Радости нашей не было границ, и счастье наше было безмерно: прокатиться по Коммунарке на машине с открытыми окнами, чтобы каждый тебя видел, было бесценно. Сестра отказалась ехать, мол, она что, на «Волге» не ездила никогда, и стала стирать лак с ногтей, который только вчера наложила, использовала она при этом забракованный бабулей дедовский новорецептурный самогон. За сестру стало даже немного страшно, ведь даже такие испытанные бойцы, как дядя Саша, напрочь уходили в астрал от этой штуки, а сестре вполне могло хватить и испарений от трёхлитровой банки, которую щедро ей пожертвовала бабуля.

Но я с радостью запрыгнул на переднее сиденье, в самый последний момент прошмыгнув под рукой брата. Брат было попытался силой выкинуть меня, но дед, отвесив ему подзатыльник, на корню просек наши дрязги, и тому ничего не оставалось, горестно вздохнув, усесться назад. Дед завёл машину, на холостых газанул что есть сил, подняв выхлопной трубой клубы пыли и напрочь заглушив бабулину тираду, что дед последний раз сидел за рулём танка ИС-3 на переподготовке ещё до смерти Сталина. Но дед, не слушая, врубил первую передачу, нас вжало в сиденья, и мы понеслись.

— Эгегей! — орал он счастливый в окно.

Дед не переставал нас удивлять и каждый раз открывался с новой стороны, а попросту говоря, постоянно что-то отмачивал. Неописуемая детская радость накрыла меня, ведь мы неслись как ветер, распугивая гусей, коров и прочих коз, наводнявших наши бескрайние коммунарские просторы, и даже обогнали два грузовика! И всего через каких-то 15 минут дед затормозил возле знакомого крыльца и с радостью три раза что есть силы надавил на клаксон, шуганув каких-то кур, прокричав в открытое окно:

— Штукаааа, Штукаааа!Пан не преминул тут же выйти на крыльцо, и дед, покручивая на пальце ключи, сказал тому: «Поехали на белку», после чего деды крепко обнялись. При нас они уже не боялись выражать взаимное уважение. После чего Штука что-то горячо зашептал на ухо деду, дед слушал и, видимо, от возбуждения даже стал протряхивать головой. Потом они оба оценивающе стали нас рассматривать так, что я почувствовал себя в роли крепостного на рабовладельческом рынке, и мне почему-то захотелось упасть на колени и возопить: «Не губи, барин!»

Дед же только сказал:

— Этим можно верить, пошли.

Куда и зачем, понятное дело, нам не сказали, в деде постоянно проявлялись его волюнтаристские наклонности. «Прямо феодальный строй», — сравнил я поведение деда и раннее Средневековье, которое мы как раз проходили на уроках истории. Мы пошли за дом и подошли к огромному стогу сена, который каким-то чудом был создан без применения малой и крупной механизации. Но! Это было ещё далеко не всё: в стоге под соломой была дверь, которую открыл пан, потом порыскал внутри что-то рукой, и там, внутри этого стога из стогов, зажёгся свет. Мы зашли внутрь этого стого-ангара и увидели там Вертолёт!

Дед аж присел от удивления и не упал только потому, что пан вовремя подсунул ему под пятую точку пень, на который тот удачно и плюхнулся. Мы же не удостоились такой чести, поэтому просто рухнули на жопы, но так и не захлопнули свои рты и продолжали пялиться на такое чудо, представшее перед нами. Дед очухался довольно быстро и стал яростно наматывать круги вокруг вертолёта, трогая, щупая, не переставая что-то восклицая, зачем-то колотя ногой по резиновым колёсам. После чего, пыхтя, уселся в кабину, стал осматривать приборы и тумблеры, требуя объяснить их предназначение, удовлетворившись, взлохматил себе волосы, улыбнулся и блаженно откинулся на спинку сиденья.

Мы же так и продолжали сидеть на земле, разинув рты, пока в рот мне не залетела муха. Выплюнув оную, я вскочил и бросился осматривать техническое чудо, брат вскочить не смог — ему от сидения в крайне неудобной позе свело ногу, — но он не сдался, а стал ползти к вертолёту, что ещё раз доказывает непреодолимую тягу к знаниям среди советских школьников.

Дед же, удовлетворившись осмотром, потребовал незамедлительного полёта в честь 9 Мая и стал вспоминать, как в юношестве к его отцу приезжал Чкалов и он с тех самых пор просто грезит полётами. Правда, Чкалов потом погиб, а отца расстреляли, поэтому о полётах пришлось забыть и поступать уже в Горьком на агронома, оставив государству шикарную квартиру прямо над кинотеатром «Ударник».

— Но это всё были перегибы на местах, — закончил дед своё повествование, а пан тяжело вздохнул.

Мы толком ничего не поняли из путаной речи деда и, мало того, впервые услышали, что у него, оказывается, был отец, так как речи о нём в нашем семействе никогда не заводилось, а дед представлялся нам несгибаемой патриотическо-принципиальной глыбой, у которого просто не могло быть отца, потому что дед был вечен, как наш социалистический строй.

Мы тоже присоединились к деду и стали канючить, чтобы хотя бы лопасти покрутились, но тут вскрылось одно важное обстоятельство: вертолёт был не заправлен, а для того чтобы покрутить лопасти, ему требовалось 40 литров горючки, никак не меньше, про полёт и говорить нечего. Мы было успели расстроиться, но неунывающий дед скомандовал всем грузиться в «Волгу» и что он, мол, знает, где взять отменное топливо прямо сейчас, причём бесплатно. И опять мы, разгоняя гусей, коров и уток, неслись по дороге навстречу полёту. Пан тоже изрядно развеселился и всю дорогу пел какие-то польские частушки, и, видимо, скабрёзные, разобрать толком не получилось, но слово «срака» звучит одинаково на всех славянских языках.

Как ни странно, мы вернулись домой и не могли взять в толк, где дед собирается брать топливо, так как в подвале было только 11 мешков угля, которые спёр дядя Саша из ближайшей котельной по причине приоткрытой двери в ней же, и для какой надобности, неведомо, но мы точно знали, что вертолёты, пусть и собранные поляком, на угле летать не могут.

Отмечание праздника к тому времени шло уже полным ходом: из бобинного магнитофона «Нота», выволоченного на улицу, надрывно хрипел Высоцкий вперемежку с «Машиной времени», народ гремел посудой, все улыбались и поздравляли друг друга, да и троица бурлаков заметно повеселела, и явно не из-за обильной пищи: тарелки нетронутые стояли перед ними, заваленные салатом, кусками мяса, овощами, сверху громоздились пирожки, довершали кулинарную композицию три пустые бутылки из-под портвейна.Дед с паном, ни слова никому не говоря, занырнули в подъезд, откуда уже через минуту вышли, таща огромную бутыль, как видимо, с новорецептурным самогоном, и шустро запихнули её в багажник машины. Так же быстро вынесли вторую бутыль, но замешкались с укладкой, и тут всевидящее народное алко-око заметило неладное. Все, конечно, сразу поняли, что в бутылках совсем не вода для полива огородов, а значительно более ценный продукт, и на волне удушения свобод государством, то есть непримиримой борьбой с пьянством и частым отсутствием водки в продмаге, народ возроптал! Сначала раздались робкие вопросительные выкрики, что, мол, грузят в машину в таких больших и прозрачных бутылках, а так как дед никого не удостоил ответом, народ стал вопрошать более требовательно, и дядя Саша проговорился!

Что тут стало твориться! Все буквально умоляли деда дать хотя бы снять пробу, то есть отлить из бутылищи хотя бы литра три, не больше, но дед был неумолим и пытался было толкнуть речугу о всеобщем пьянстве, которое подламывает устои государства, и что на пленуме партии отдельно был поднят этот вопрос, но был освистан. Дело шло к бунту, а недавно выпущенный из дурдома бывший участковый Васька рухнул на колени, расставив руки, перед автомобилем и отказывался уходить.

Дед же, обладая отличной реакцией и армейской смекалкой, запихнул нас на заднее сиденье, сверху придавив третьей бутылью, сам опрометью уселся за руль и, совершив немыслимый по всем законам физики и динамики разворот, устремился прочь от алкоголиков-вымогателей. Тут с заднего сиденья брат пискнул, что в компании любителей Бахуса был забыт Штука. Дед, молниеносно развернув авто, понёсся обратно, не переставая сигналя и на ходу открывая переднюю дверь. Надо отдать должное Штуке, тот лихо сиганул в авто, как будто и не знал другого способа посадки. Дед опять прокричал: «Эгегей!», а пан прокричал что-то про холеру, хотя все были здоровы и никаких эпидемий холеры как минимум 50 лет не наблюдалось. И вот мы уже в третий раз неслись как ветер по дороге, а праздник начинал искриться весельем и приключениями.

Горючка была залита в бак, и когда дело дошло до поворота ключа зажигания, дед внезапно поинтересовался, обладает ли кто-то из нас таким важным умением в данной ситуации, как, собственно, вождение винтокрылой машины, и почему-то уставился на нас с братом.

— Мы нет, мы никогда, и в мыслях не было, — стал канючить брат, как будто его застукали на месте преступления в момент написания на классной доске неприличного слова.

Дед несказанно расстроился, на челе его была написана печаль, и, как всегда в критический момент, дед взъерошил волосы и со злости пнул ногой какую-то железяку, от боли тут же запрыгав на одной ноге, после чего уселся на пень и предложил всем возвращаться к столу, так как полёт отменяется в связи с отсутствием человека, хотя бы мало-мальски управляющегося с крылатой машиной.

А пан тем временем копался в каком-то сундуке, потом подбежал к деду, тряся у него перед носом какой-то брошюрой и зачем-то перейдя на польский язык. Но каково было наше удивление, когда дед стал отвечать ему так же на польском! Нет, мы, конечно, слышали истории о том, что дед знает 9 языков, но никогда не придавали этому значения и считали, что это просто такая семейная байка, для того чтобы мы, оболтусы, стремились к знаниям, а от деда на иностранном языке слышали только монолог Гамлета с жутким акцентом: «Ту би ор нот ту би», и то не до конца.

После нескольких предложений на польском деды всё-таки решили перейти на язык страны, в которой на данный момент пребывали, и выяснилось, что Штука размахивал перед дедом кратким пособием по вождению вертолёта, правда, на немецком языке, которое тому подарил лётчик из ГДР несколько лет назад, будучи в составе делегации немецких товарищей, которым показывали передовой совхоз для перенятия опыта. И вот с тех самых пор Штука и загорелся мыслью о создании вертолёта.

Дед тут же перешёл к изучению материала, перебрасываясь фразами на трёх языках, усыпанными техническими терминами, из которых мы поняли совсем немного, а именно выражение «****а мать», которую произнёс Штука, и для нас на тот момент так и осталось загадкой, на польском или на русском она была сказана. Позднее выяснилось, что в разговоре Штука просто упомянул своего знакомого серба. Так вот, после сорокаминутного изучения краткого вводного курса дед с апломбом сказал, что летать на вертолёте чуть сложнее, чем водить танк, а уж он-то переводил их немало, и он готов совершить экспериментальный полёт на благо стран соц. лагеря и науки.Штука всё-таки пытался переубедить того не лететь и хотя бы получше изучить матчасть, но, зная деда, мы поняли всю бесперспективность этой затеи: уж если деду что-то втемяшилось в голову, то остановить его мог только королевский танк «Тигр», как он сам говорил, а таких отогнали от Москвы ещё в 41-м году, и появление оных снова пока не предвиделось. Мы приняли это как должное, мысленно, конечно, уже похоронив деда и представляя пышные похороны во главе с безутешным министром тяжёлой промышленности.

Дед тем временем уже уселся в кресло пилота, положив инструкцию на приборную панель и придавив её серебряным портсигаром, пристегнулся, поелозил по креслу своей пятой точкой для усидчивости и крайне уверенно стал щёлкать тумблерами.

— Дед после войны служил в какой-то очень секретной части, где-то под Каргополем, может, там научился, — стал шептать мне на ухо брат.

А дед тем временем в моих глазах превращался просто в титана и столпа мироздания и громоздился в заоблачных высотах, недоступных нам, грешным. Размышления о величии деда и о собственной убогости прервал Штука, опять что-то прокричав про грядущую эпидемию холеры и хорошую ясную погоду. Звучало это примерно так: «Пшегодь» что-то по-польски, потом «холера ясна» и опять «пшегодь мжегодь», после чего уселся в кабину, и они с дедом обнялись.

— Как в последний раз, — сказал брат, тря глаза от набежавших слёз.

Помню, я пожалел, что с собой не было фотоаппарата, чтобы сохранить навсегда последний момент жизни героев.

Чихнув несколько раз и прокрутив лопасти на треть круга, двигатель заглох, из кабины тут же раздались ругательства, которые и произносить страшно, а тем более писать, минимум на трёх языках, а может, и больше. И тут меня ошарашило: как полетит вертолёт, если он в стогу? И с этой мыслью я подбежал к кабине и сразу вывалил её на дедов. Деды, надо сказать, были слегка ошарашены, почему-то им в голову это не пришло.

— Пся крев, — выругался пан и стал, кряхтя, отстёгивать ремни.

Но дед, конечно, не угомонился, а предложил просто на холостом ходу покрутить лопастями, что, конечно, не полёт, но всё-таки технический эксперимент, а уж потом он всё расскажет министру Мише, и пана ожидает всенародная слава и полная реабилитация! Пан перестал отстёгивать ремни и только ответил деду:

— Ну добре.

А я, конечно, не мог упустить такого момента в своей жизни и стал напрашиваться в кабину, там как раз сразу за сиденьями была приделана скамья из неотёсанной доски. Дед милостиво согласился, и я радостно плюхнулся на неё, тут же посадив себе на задницу занозу, но даже не обратил на это никакого внимания: эмоции зашкаливали, и такая маленькая неприятность не шла в счёт с возможностью присутствовать при запуске летательного аппарата. И, вспоминая Гагарина, Леонова, Терешкову и многих наших других космонавтов, я как будто чуть-чуть прикоснулся к их славе, отринув горестные воспоминания о Комарове, ....., ..........

«Небо покоряется только смелым», — вспомнил я красный транспарант, висящий в Музее космонавтики.

Дед тем временем привёл в изначальное положение все рычажки, тумблеры и прочие переключатели, коих было немало, зачем-то перекрестился, потом перекрестил приборную панель, что тоже для меня было открытием, так как у деда была только одна вера — вера в коммунизм. Потом повернулся, перекрестил меня, ну и вдобавок пана Штуку. Брата крестить не стал, тот и так стоял возле самой двери в стог в напряжённой позе бегуна-спринтера.

После исполнения религиозных обрядов дед яростно защёлкал переключателями, постоянно сверяясь с инструкцией, вдавил какую-то педаль, и двигатель, опять натужно чихнув несколько раз, извергнул из себя огромный клуб чёрного дыма и сделал один оборот лопастями. Дед потянул какой-то рычаг, который представлял из себя разводной ключ, приделанный к железяке, торчащей из глубин машины, и лопасти закрутились чуточку быстрее, а из двигателя повалил не чёрный дымище, а довольно белый, чуть сероватый дымок.

— Как Папу выбираем, — заметил Штука и, пару раз потянув носом, спросил: — Самогон?

— Экспериментальная рецептура! — сквозь шум двигателя орал дед. — Белладонна, конопля, боярышник, куркума, травки там ещё всякие по мелочи, но народец слабый пошёл, не выдерживают.

— Глуши мотор, глуши! — кричал тому Штука. — Очень быстро.

— Ещё чутка! — прокричал неугомонный дед.Сильно потянул впопыхах рычаг, нехотя расставаться с новой игрушкой, но как-то неловко, не рассчитав силы, вдобавок сорвав разводной ключ. Двигатель взревел что есть мочи, и лопасти стали раскручиваться с невероятной быстротой. Стог стал на глазах разрушаться, в разные стороны полетела солома и всякий скарб, и последнее, что я помню, — это расширяющиеся от ужаса глаза брата, занимающие буквально пол-лица. В голове тогда мелькнула мысль, что неплохо бы потом сдать брата на опыты генетикам, чтобы они разобрались с этим феноменом.

Сознание ушло от меня совсем ненадолго, и лучше бы оно вообще не возвращалось, потому что, когда я пришёл в себя, вертолёт набирал высоту, Штука, пытавшись перекричать двигатель, отрывисто читал деду инструкцию на немецком языке, а дед пытался совладать с разводным ключом, который к тому моменту завалился под кресло, и он отчаянно рыскал там рукой, пытаясь его достать. Но вид, какой открывался вид из окна: наши бескрайние поля и леса, речка, уходящая тонкой стрелкой за горизонт! Но полностью насладиться величественным пейзажем мне мешал Штука со своим немецким, отбрасывая меня на 40 лет назад, во времена кровавых гестаповцев, да и почему-то мокрые штаны тоже отвлекали от любования.

Дед тем временем нашёл ключ, присобачил его на место, для надёжности плюнул на место соединения, надёжно скрепляя тем самым конструкцию, и сбавил обороты. А Штука как раз дошёл до места, где объяснялось, как, собственно, управлять вертолётом. Дед всё схватывал в этот раз в буквальном смысле на лету, и вертолёт, наклонив нос вперёд, полетел прямо. Потом, совершив пару лёгких манёвров, дед, немного расслабившись, сказал, что, наверное, сегодня мы всё-таки не умрём и надо совершить полёт на бреющем над нашим домом в честь праздника, после чего уверенно развернул машину в сторону нашего дома и стал снижать высоту.

Издалека мы заприметили нашу компанию, ориентируясь по вновь отстроенной пожарной вышке, и я уже предвкушал, как буду радостно всем на зависть махать рукой из окна, но не тут-то было: когда до дома оставалось рукой подать, двигатель опять зачихал, как старая бабка, и, устало пару раз прокрутив лопастями, заглох. Тогда я понял, что означает литературное выражение «гнетущая тишина». Примерно полсекунды все молчали, потом Штука, вознеся руки к небу, изрядно при этом стукнувшись ими об потолок кабины, стал молиться. Дед же, как убеждённый атеист, просипел:

— Дотянем до пруда и будем прыгать.

После чего одной рукой схватил меня и буквально выдрал с лавки, усадив себе на колени, а Штука, перестав возносить мольбы к небесам, истошно вопил:

— Сигай, СИИГАААЙ!

После чего ловко шуранул в дверь. Дед, сузив глаза, выждал ещё секунду, и мы вывалились из вертолёта, который служил нам верой и правдой, только совсем недолго. Подняв невообразимый фонтан брызг, мы ровнёхонько плюхнулись в пруд и, отплёвываясь тиной, вынырнули на поверхность. Первая мысль, которая пришла мне в голову, — это что никто теперь не заметит моих мокрых порток на самом видном месте и я избежал несмываемого позора. Позор, надо сказать, смылся отлично.

Но моё внимание от размышлений отвлёк страшный грохот. Синхронно повернув головы в ту сторону, мы с дедом увидели, как пожарная каланча накренилась, шатнулась было в обратную сторону, да и рухнула, погребя под собой останки вертолёта и несколько вновь отстроенных сараев. Затем раздался очень громкий визг: свиньи, почуяв запах свободы, освобождались из своих тюрем и разбегались по Коммунарке кто куда. А с середины пруда раздавались вопли Штуки:

— Ратуйте, панове, ратуйте!

— Совсем стал забывать русский язык, старый маразматик, — ворчал дед, отплёвываясь и уверенно плывя брассом к берегу, демонстрируя отличный стиль.

Как только мы выбрались на берег, то заметили Поповых, сидящих в буйно растущих кустах и, явно до крушения, распивающих портвейн. Сейчас же Поповы пялились на техногенную катастрофу, раззявив рты так, что я решил, что и их неплохо бы сдать на опыты, ради науки, конечно. Увидев нас, они тут же наперебой стали орать:

— Это не мы, это не мы!

Дед же только строго произнёс:

— Распиваем, значит?!

И, понятное дело, бросился в сторону разгоравшегося пожара. За ним устремились и мы с паном.Вместе с нами со всех сторон к пожарке уже неслись празднично одетые коммурчане, кто с ведром, кто с лопатой, возглавляемые невесть откуда взявшимся министром. Часть жителей, правда, не добежав до нашей доблестной пожарной, свернула в сторону сараев спасать скотину, но и гуманистов-филантропов среди нас хватало, тех, для кого слово «взаимовыручка» было не пустым звуком. Дед, естественно, первым ворвался в объятую пламенем часть, за ним, скинув пиджак, последовал министр, Геннадий, как верный шофёр, не мог бросить своего патрона и с криком «За ВДВ!» тоже скрылся в клубах дыма. Самих пожарных было не видать, позднее выяснилось, что они были на всесоюзных соревнованиях в Ленинграде, где заняли первое место.

Прошло буквально пару минут, и бабы даже не успели заголосить о безвременно ушедших земляках, как из дыма появился дед, тащивший на руках БУВа, что в народе расшифровывалось как «бывший участковый Васька». Одежда на том дымилась, рожа вся в гари, и он истошно вопил, что только что видел, как немецкий штурмовик сначала отбомбился по пруду-вонючке, а потом, поражённый нашими доблестными ПВО, рухнул, уничтожив, собака такая, государственную собственность. Все, конечно, немного засомневались в словах экс-блюстителя порядка. Потом народ ещё немного постоял, наблюдая, как догорает пожарка, да и стали расходиться продолжать праздновать, только неугомонный и вездесущий журналист местной газеты «Коммунарский листок» бегал с фотоаппаратом «ФЭД» и не переставая щёлкал всё происходящее, пока не закончилась плёнка.

Комиссия, приехавшая расследовать очередное странное возгорание вместе с сотрудниками Минздрава, пришла к мнению, что, конечно, никакого немецкого штурмовика не было, а во всём виноват БУВ, который, видимо, недолечился в дурдоме и на волне своего психоза и алкогольного опьянения неведомо зачем поджёг пожарную часть, предварительно затащив туда лопасть от вертолёта и старый двигатель от американского грузовика «Студебеккер», и отправила того долечиваться в местный стационар.

Пожарные, вернувшиеся с соревнований 11 мая, сильно горевали и сильно пили и пришли к выводу, что на пожарную часть навела порчу самогонщица бабка Власовка, по совместительству являющаяся ещё и местной колдуньей, которой те отказались заполнить цистерну водой для полива огорода, и она прокляла всё их хозяйство.

— «Да будут прокляты ваши посевы и вся ваша утварь!» — в бешенстве орала та, плевалась, подпрыгивала и наматывала каббалистические круги, — рассказывал в сильном подпитии усатый прапорщик и плакал.

11-го же числа в газете «Труд» на четвёртой полосе и газете «Красная звезда» на первой полосе была обнаружена фотография деда, спасающего БУВа, с подписью «Ветеран войны спасает из огня умалишённого», и далее следовало пространное интервью, почему-то с министром дядей Мишей, о тяготах и об их преодолении и о поколении победителей, которые и в мирное время всегда готовы на подвиг. А в конце был указан домашний адрес деда с просьбой писать тому поздравления. Телеграммы и письма шли потом со всей страны, а режиссёр Рязанов собирался снять о деде документальный фильм, но что-то помешало его планам. Дед буквально купался в лучах славы, из-за чего вусмерть разлаялся с почтальоном, уставшим таскать тому молнии и мешки писем на своём горбу.

И 11-го же числа я вернулся, крайне довольный, в Москву, пережив маленькую хирургическую операцию по извлечению заноз из задницы, и в целом в очень приподнятом настроении, ведь учиться оставалось совсем чуть-чуть, а впереди было лето.

Конец.


Рецензии