Вовкины рассказы. Общественная нагрузка
Все эти события вознесли меня на пьедестал чудо-ребёнка, которым стоит и надо гордиться. Родители были счастливы, да что родители, даже дядя Серёжа, не вылизавший из загранкомандировок, и тот прислал мне в подарок американский игрушечный пистолет, стрелявший пластмассовыми пульками. Родители, конечно, переплюнули его, подарив мне велосипед «Ока». И, что было мне совсем непонятно, кассетный переносной магнитофон «Электроника» моей сестре, которая кое-как, с грехом пополам, пробилась-таки в театральный, и в честь чего же тот же дядя Серёжа прислал ей джинсы «Леви Страус», что, по моему мнению, выходило уже просто за всякие рамки.
Я был немало опечален этими обстоятельствами и предложил ей обмен: джинсы с магнитофоном на велосипед и совершенно чумовейший пистолет, но, естественно, получил отказ. А сестра, величавшая меня не иначе как мелким тараканом или клопом, на волне своего успеха гордая укатила в Коктебель пить портвейн с какими-то хипарями, бросив мне на прощание: «Гудбай, клопик», что говорило о её прекрасном настроении, увезла с собой в морскую даль и магнитофон «Электроника», и наимоднейшие джинсы.
Горевал я, правда, совсем немного. Наша собака, как только за сестрой хлопнула дверь, тут же укрылась в её комнате и не издавала ни звука. Мы, думая, что она очень переживает отсутствие сестры, и не тревожили её, потом она появилась сама, переливаясь всеми цветами радуги и отчаянно пахнув французским парфюмом, крайне счастливая, на мой взгляд. Выяснилось, что собака хоть и являлась свирепой кавказской овчаркой, по сути была самая настоящая девочка, которая обожала тени, помаду, пудру и особенно духи, чем сразу и воспользовалась в отсутствие хозяйки.
Я, недолго думая, тоже решил отчалить, быстренько собрался, еле втиснув выросшие ноги в убитые, но тем не менее очень модные кроссовки «Адидас», и, стоя в коридоре в обнимку с велосипедом, приготовился выслушивать прощальные нотации от черепов. Нотаций, как ни странно, никаких не было, наверное, мой одночетвёрочный аттестат ещё застил им глаза, но велосипед мне брать запретили, мотивируя свой отказ тем, что я хоть и вёл себя весь год хорошо и вообще молодец, но там, куда я еду, полно детей с тройками в дневниках, а то и с двойками.
— Как твои олухи-друзья Поповы, — сказала мне мама, которым, по её мнению, и самокат-то доверить можно с очень большой натяжкой.
А как известно, общение с такими детьми пагубно может сказаться не только на велосипеде, а и на мне самом, и даже на репутации отца, который являлся известным в узких кругах учёным, настолько известным, что в турпоездку в Болгарию ему и маме отказали, после чего хотели сослать сначала в Новосибирск, потом сжалились, и мы приготовились переезжать в Дубну, но судьба хранила наше семейство, и папа продолжил трудиться на благо Родины в Москве.
Аргумент о том, что Поповы — непревзойдённые шахматисты, не подействовал, а отец шепнул на ухо, чтобы я быстрее хватал 20 копеек на дорогу и смывался, не то мать может вообще передумать. Уговаривать меня было не надо, я схватил монету и выскочил из квартиры.
Добрался я до Коммунарки без каких-либо происшествий. А как только зашёл в дом, сразу заметил какое-то оживление: дед привинчивал к новому пиджаку орденские планки, бабуля гладила ему брюки, а дядя Саша сидел уже при параде, чисто выбритый, в свежей белой рубахе, в галстуке и меланхолично счищал щёткой невидимые глазу пылинки с пиджака.
Перебирая в голове всевозможные праздники, я так и не смог понять, в честь чего дед решил так принарядиться, да ещё и принарядил дядю Сашу.
— День рождение у кого-то, деда? — спросил я.
— Чрезвычайное партсобрание! — с напором ответил дед, размахивая перед моим лицом какой-то бумажкой.
— Ты в ЧК не служил? — поинтересовался дядя Саша, в последнее время дрейфующий в сторону либерализма.
— А то это чрезвычайное партсобрание уж очень смахивает на чрезвычайную комиссию, и неизвестно, чем это всё для нас закончится.
В связи с дрейфом дядя Саша тут же стал опасаться репрессий.
— Цыц тут мне! — одеваясь, ответил дед.
Затем, обрызгав себя и дядю Сашу из пульверизатора одеколоном «Шипка», дед чуть ли не силой потащил того, полного дурных предчувствий, на встречу партактива.
Мы с братом от скуки решили тоже одним глазком посмотреть, что же там за чрезвычайное партсобрание такое. И прямиком отправились к одноэтажному зданию сельсовета, где и заседали члены партии, по дороге остановившись и засадив по большой кваса из передвижной цистерны, которая летом всегда стояла возле продмага. В очереди с нами стояли местные алкоголики, которые за неимением пива пытались похмелиться квасом, но, судя по выражению их лиц, пользы от кваса в данном вопросе не было никакой.
Тут к нам подгребли со всегдашними бидонами братья Поповы, которые, оглядев мрачную картину, на двоих выдали, что, лицезря данную очередь, с неё можно написать полотно «Крушение надежд» или «Экзистенциальная печаль». У нас сразу округлились глаза, у брата после истории с вертолётом особенно сильно. Поповы же продолжали нас интеллектуально изничтожать, продолжив, что осознали всю тщетность прожитых лет и теперь стремятся к совершенствованию и самопознанию и помимо шахматного кружка записались и в кружок философии.
— Это у них мать велосипеды отобрала, а отец выпорол, потому что они портвейн пили! — звонко проголосила какая-то мелкая девчонка из очереди.
Ну, тут всё сразу встало на свои места, и мы позвали Поповых с собой выяснить, что всё-таки происходит на таинственном собрании.
Подходя к сельсовету, мы увидели стоящего на крыльце деда, трясущего руку какому-то довольно молодому мужику в костюме. Увидев нас, дед закричал:
— А вот и спиногрызы мои, а ну идите сюда.
Подойдя, дед познакомил нас: мужик оказался новым парторгом, присланным из Москвы. Дядю Сашу тем временем обуревали мысли о старом парторге: куда тот вдруг так внезапно пропал и зачем прислан новый? Новый же тут же на крыльце стал призывать к открытости и гласности и стал всех приглашать принять участие в обсуждении животрепещущих вопросов. Дед схватил нас за руки и счастливый потащил внутрь. Дядя Саша, предчувствуя самое плохое, забился в угол и пытался делать вид, что его тут нет, нас же демократично посадили на подоконник.
Зал, рассчитанный человек на пятьдесят, был практически пустой, и самые мрачные мысли вновь овладели дядькой. Куда вдруг подевалось столько членов партии? И уж не возвращаются ли времена большой чистки? Тем более что в Коммунарке последнее время было неспокойно и постоянно что-то взрывалось, горело, людей косили психические недуги, да и инфернальные силы тоже пошаливали. Дед только отмахнулся от таких предположений. Тем временем зал стал постепенно заполняться партийцами, и дяде Саше несколько полегчало, а потом колонной по два вошла наша пожарная команда, которая недавно осталась без дома и теперь слонялась по всей Коммунарке, не зная, куда ей приткнуться.
Новый начал заседание с речью про преобразования, перестройку, открытость, вскрытие застоявшихся язв и изгнание дурной крови из партии. Тут дядя, видимо, опять почувствовал себя нехорошо и жестами стал показывать новому, что ему незамедлительно надо выйти из зала, новый так же жестом разрешил, но дед, положив тому руку на плечо, остановил поползновения дезертирства.
Затем новый продолжил и стал хвалить совхоз за увеличенные надои, посевы, отгруз мяса и сорвал первые аплодисменты. Потом опять скатился в критику и особо подчеркнул, что передовой совхоз-миллионер-орденоносец непозволительно отмахивается от культурного воспитания масс в целом и молодого поколения особенно, и далее сделал упор на отсутствие спортивных секций.
— А ведь это стыдно, товарищи! — закончил он свою речь.
По залу пошёл гомон, но предложений не поступало. Тогда новый вновь взял слово и предложил основать в Коммунарке футбольную команду на базе состава пожарной части, махнул в сторону сплочённой группы погорельцев, и духовой оркестр, который будет играть на разнообразных празднествах и похоронах, из проверенных членов партии, и широко двумя руками как бы пригрёб зал к себе.
— У нас же есть замечательное трио балалаечников! И как раз из проверенных товарищей! — провозгласил чей-то голос.
— Да? — сомнительно протянул новый и попросил трио подняться.
Поднялись три деда, по сравнению с которыми наш дед был просто юношей. У одного на груди, по-моему, даже висел Георгий, а может, и медаль за оборону Шипки. Внимательно оглядев трио, новый сказал, что оно само в полном составе скоро предстанет, в смысле вольётся в похоронную команду, в смысле в духовой оркестр, после чего предложил трио снова сесть на свои места. Трио осталось стоять, тогда он жестами показал, что можно садиться, и деды уселись, напоследок продекламировав, что дело Сталина живёт и поныне, чем вызвали новый приступ у дяди Саши и кислую гримасу на лице нового.
— Прошу выдвигать кандидатуры, — бодрым голосом сказал новый.
Зал напряжённо молчал, и тут вскочил дед, грозя кому-то кулаком. Новый, видимо, перепутал жест деда с жестом «Рот Фронта» и, улыбаясь, попросил товарищей быть поактивней, а дед согнулся в три погибели, потом распрямился, и в руке у него оказался башмак, который он стянул с ноги. Затем, зажмурив один глаз, он метнул башмак в открытое, на счастье, окно, где секунду назад стояла бабка Власовка и в своей антисоветской ненависти показывала всему собранию фигу.
Видимо, отношения между самогонщиком-альтруистом и самогонщиком-капиталистом были совсем в разладе, и фига была последней каплей. Тем более что Власовка постоянно ошивалась возле дома и даже один раз проникла в святая святых — ванную комнату, которая являлась, по сути, дедовской самогонолабораторией.
— Владимир Васильевич, не надо так бурно реагировать на попытки антисоциальных, маргинальных элементов сорвать наше собрание, хотя ваше негодование мне понятно, — с трибуны окоротил деда новый.
В этот момент в окне возникла Власовка, потрясая ботинком и показывая всем язык.
— Есть у нас в конце концов участковый, пусть он приведёт к порядку эту гражданку! — из президиума уже стал возмущаться новый.
— На 15 суток её! — раздались голоса партийцев среднего возраста.
— Магадан по ней плачет, — возмущались голоса постарше.
— Расстрелять как собаку! — скрипучими голосами в унисон заголосило трио.
После чего в окно полетела балалайка. И, как бы подтверждая правильность поступка, с автобусного круга, где тусовалась молодёжь, донеслись обрывки песни: «Балалайку в руки возьму, свети, месяц, тихо наиграю». И, несмотря на крайне преклонный возраст, рука испытанного бойца не дрогнула, и балалайка угодила Власовке аккурат в лоб, после чего на какое-то время она скрылась из поля зрения.
— Где участковый? Его кто-нибудь вызовет наконец? — уже с коммунистической сталью в голосе спрашивал новый у зала.
— Был у нас участковый, да весь вышел, — хмуро ответил, откликнувшись на призыв, грустный усатый прапорщик.
— Куда вышел? Зачем вышел?
— В дурдом! — почему-то очень радостно ответил дядя Саша.
— Почему в дурдом, это что, шутка такая?
— Нет, не шутка, поджёг пожарную часть, сам чуть не сгорел и всё время твердил про фашистские штурмовики. А часть, часть сгорела практически дотла, а ведь новая была, новая, и колоколенка новая, и ворота новые, и краска новая, — стал бормотать, чуть не плача, ранее бравый усатый прапорщик, прозвище у которого было «Кавалергард».
— Отведите его в мой кабинет и дайте 30 капель валерьянки, — жалостливо смотря на прапорщика, сказал новый.
Того бодро подхватили два дюжих пожарных и повели на выход.
— Вот как простые советские люди реагируют на гибель общественного имущества, — продолжил новый, а из коридора донеслись рыдания безутешного прапорщика. — Итак, продолжим, какие ещё будут кандидатуры?
Зал настороженно притих.
А на улице опять раздался какой-то шум, все повскакивали со своих мест с желанием узнать, что там происходит, и увидели жаркий, ожесточённый спор Власовки с пожарными о стоимости самогона.
— Закройте окна! — потребовал новый. — Продолжим, ну же, товарищи, поактивней, у нас только пока одна кандидатура.
Дед, видя, что партийцы совсем поизмельчали и полностью лишились марксистского задора, недолго думая, выдвинул кандидатуру дяди Саши, и тот было захотел вывалиться из окна, но закрытые окна удержали его. Потом встал и стал бубнить, что в связи с четвёртым разводом и морально угнетённым состоянием никак не в силах возглавить футбольную команду и тем более духовой оркестр.
— Ваш моральный облик мы обсудим позднее! — отрубил новый, а зал разочарованно вздохнул.
Горче всех вздыхали балалаечники, которые даже приободрились, и глухота вмиг прошла, так им хотелось обсудить многочисленные разводы, но снова разочарованно опустили плечи после слов парторга.
— У нас есть две кандидатуры. Прошу голосовать!
Зал выбросил руки вверх, тем самым единогласно поддержав назначения моих родственников.
На этом заседание практически закончилось, с трибуны выступил ещё какой-то комбайнёр с докладом об успехах по предстоящему сбору зерновых, но его уже никто не слушал, а балалаечники так вообще с самого начала увлечённо играли в мини-шахматы. Я не успел подумать, что новое поветрие захлестнуло Коммунарку, как доклад наконец-то закончился, оратор вяло улыбнулся жиденьким аплодисментам, и новый со своего места свернул собрание.
Дед, донельзя обрадованный новым назначением, сбросил лет 20 и молодцевато вышагивал в сторону дома, радостно бурча себе под нос: «Артиллеристы, Сталин дал приказ, артиллеристы, зовёт Отчизна нас» — и далее по тексту, и всем своим обликом показывал, что бодр, свеж и молод душой. Совершенно противоположный вид имел дядя Саша — это был древний старик, с трудом волочащий свои ноги, как видимо, в богадельню, где уже никак не позднее вечера готов был предстать перед Создателем. Голова его тряслась и заваливалась набок, ногу он почему-то стал приволакивать, руки повисли, как пожарный шланг на просушке, в общем, вид имел крайне жалкий. А на лице так и проступало выражение: «Вот до чего меня довёл спорт больших достижений».
Мы уже подошли к дому, где дед сразу стал делиться радостными новостями с соседями, а дядя Саша всё ещё пылил по дороге, потом пыльное облако, которое он создавал своим шарканьем, исчезло, а вместе с ним мистическим образом исчез и сам дядька. И каково было наше удивление, когда мы обнаружили его через час, громогласного, в очереди за пивом, требующего обслужить его побыстрее как члена партии и руководителя местной футбольной команды, которую он неминуемо приведёт к финалу, и в доказательство своих слов стал всем демонстрировать значок ГТО, невесть откуда у него взявшийся. Увидев нас, дядька решил было спрятаться в толпе алкающих пиво граждан и даже присел на корточки, но тут очередь пошла ему навстречу и выпихнула его прямо к раздаточному окошку, над которым сопкой возвышалась продавщица, почему-то с поварёшкой в руках.
— Сколько тебе, болезный? — спросила она.
Дядька понял, что далее прятаться бессмысленно, опять обрёл здоровый вид и водрузил на прилавок две трёхлитровых банки, откуда он их взял, для нас осталось загадкой. Но на этом не остановился, а потребовал отдать ему и бидоны из-под молока, после чего ещё устроил короткий диспут с продавщицей, требуя долива пива.
Нагруженные, мы вернулись домой, где дядька стал проявлять чудеса энтузиазма: для начала сбегал в сарай, где вялилась вобла, потом опрометью отнёс всё пиво, кроме одной банки, в подвал, где раздобыл подшивку «Советского спорта», после чего уселся за стол и потребовал принести ему карандаш, обязательно красного цвета. Удовлетворённый, налил себе стакан, залпом его выпил и незамедлительно повторил, получив карандаш, обложился газетами и стал там что-то вычёркивать и подчёркивать. Братья Поповы даже забросили свою игру в шахматы и стали с интересом за ним наблюдать. К концу второй банки он, видимо, решил расширить тренерский штаб и попросил Поповых присоединиться к нему, крикнув им:
— Эй, захребетники, а ну быро сюда!
Поповых, и так сгорающих от любопытства, не надо было звать дважды, и они тут же уселись по бокам от дядьки, вооружившись своими карандашами обычного цвета, которыми записывали шахматные ходы. Дядька, не моргнув глазом, налил им по стакану пива, и они окунулись в жаркое обсуждение футбольной тактики и стратегии. Удивительно, но дед, вышедший из дома, не прекратил это безобразие, а молча подсел, взял стакан, налил себе пива и включился в обсуждение. Правда, сменил тему и стал советоваться, что если ему включить в состав музыкального коллектива контрабас, который добавит печальности, и волынку, от которой он ждал душевной пронзительности. Поповы, надо сказать, на всё имели собственное мнение и стали предлагать деду обязательно включить в состав горн, который, безусловно, привнесёт в звучание ноты патриотизма и свойственного только нам, советским людям, энтузиазма. Дядька, услышав эти слова, нахмурился и отсел от Поповых, опять погрузившись в «Советский спорт», и что-то яростно там стал черкать.
Заседание тренерского штаба сводного оркестра и сводной футбольной команды прекратила бабуля, открывшая окно и прокричавшая, что Штирлиц скоро начнётся по ящику. Работа штаба молниеносно была свёрнута, а Поповы, боявшиеся не успеть к началу показа, напросились в гости, скорчив жалобные лица и тыча пальцем на свою гомерическую доску, из-за которой не могли передвигаться со свойственной им быстротой.
Через день были назначены оба сбора играющих составов, как футбольной команды, так и оркестра, правда, вот тренеры никак не могли поделить посты. Дед, изначально взявшийся было подтянуть оркестр, передумал и теперь больше тяготел к футболу, объясняя это тем, что из музыкальных инструментов сносно владеет только арфой, игре на которой его обучал в тяжёлую годину революции забытый в барском доме гувернёр, прятавшийся вместе с арфой в подполе, пока народные массы, исполненные пролетарского гнева, жгли поместье. Потом он, когда накал страстей немного улёгся, и обучал деда игре за миску картофельных очисток в день, потому как другой еды всё равно не было, буквально всё вывезли за границу проклятые буржуи.
Дед, по его воспоминаниям, даже хотел удрать из дома и прибиться к какому-нибудь цирку с номером «Мальчик, играющий на арфе», но тут его отца перевели на работу в Москву, и дед передумал. А гувернёр тот, как позднее выяснилось, под личиной любви к детям возглавил оркестр из беспризорников, где собирался воровать военные секреты для румынской дефензивы, но был обезврежен доблестными работниками НКВД и отмотал двадцатку. Дед напирал на то, что эти воспоминания для него тяжелы, да и уровень игры стал подхрамывать. Чего не скажешь о футболе, где надо быстро бегать и быть крайне выносливым, каких качеств у деда, по его словам, было в избытке, что и было им с лихвой продемонстрировано фашистским захватчикам.
Дядька не преминул этим воспользоваться и поддел деда, сказав, что уж очень эта фраза звучит двусмысленно. Дед треснул кулаком по стулу и сказал, что примет на себя руководство обоими коллективами, так как дяде Саше в принципе нельзя руководить ни теми, ни этими, заметив, что из музыкальных инструментов дядька с трудом смог овладеть свистком, а от спорта он находится ещё дальше, и ткнул кулаком того в пузо, после чего дядька, охнув, осел на лавку. А дед встал на руки и навернул вокруг стола пару кругов, затем забежал к соседям, откуда донеслись звуки исполняемой на пианино «Лунной сонаты». Дядька был разбит на всех направлениях, а торжествующий дед милостиво заметил тому, что возьмёт его в помощники, ведь надо было кому-то и с бумажками бегать.
Поповых, окончательно поселившихся в нашем дворе со своей доской, он назначил младшими помощниками и явно хотел и нас с братом пристроить к какой ни на есть работе, но мы уже сидели высоко на берёзе, откуда и наблюдали всю картину. Дед же, как человек принципиальный, естественно, не хотел оставлять свою затею и, покружив безрезультатно по двору пару минут, попытался криком привлечь нас:
— Димаааааа, Володяяяяя!
Мы, естественно, не издали ни звука. Затем он, памятуя о том, что мы с братом были обжорами, пошёл на военную хитрость и пуще прежнего стал надрываться:
— Димаааааа, Володяяяяя, обеееееед!
В животах у нас сразу заурчало, и я было хотел тут же сигануть вниз, но железная рука моего брата, чемпиона Москвы по одиночной гребле, остановила меня, да так, что воздух с трудом стал поступать в лёгкие. Братец зачем-то решил придушить меня, как Мальчиша-Плохиша, продавшегося за ящик печенья, но инстинкт самосохранения не дал этому случиться, и я стал отчаянно бороться за свою жизнь, стукнув брата по уху. Завязалась быстротечная потасовка, и мы, громя ветки, грохнулись вниз.
— Ах вот вы где! — только и сказал дед, когда обнаружил нас аккурат под своими ногами. — А ну марш домой обедать, парашютисты! — подзатыльниками излечивая нас от было наметившихся ужасных переломов и ушибов.
Похрамывая, постанывая и хватаясь уцелевшими конечностями за не совсем уцелевшие, мы, стеная, вошли в дом, а вслед нам неслись напутствия деда о том, что предстоит много работы и он нас, захребетников, заставит шевелиться вместе со всей Коммунаркой.
Наворачивая борщ и заедая его пирожками, мы с интересом смотрели в окно, где во дворе дед развернул крайне кипучую деятельность, моментально организовав что-то навроде канцелярии, где Поповы очень старательно выписывали на листах какие-то бланки, от натуги аж высунув языки, потом дядька, сверяясь со списком, вписывал в них фамилии, а дед, вооружившись непонятно откуда взявшейся печатью, бахал ей по заполненным листам. Но этого ему показалось мало, и от соседей со второго этажа был притащен телефон на длиннющем проводе, который местами Поповыми был обмотан красными тряпицами, чтобы всякие праздношатающиеся граждане, не дай Бог, своими лапами не оборвали линию связи в самый ответственный момент.
Потом дед безостановочно стал названивать по этому телефону, явно что-то крича и требуя в трубку, крайне оживлённо при этом жестикулируя. По этой экспрессивной манере разговора, а ещё больше по той ярости, с которой дед бухал трубку на аппарат в конце разговора, мы поняли, что деду явно отказывают в его требованиях.
— Мерзавцы! Бюрократы! Негодяи! — распирало от негодования деда, и тот наматывал круги вокруг яблони, не выпуская из рук аппарата, пока сам не обмотался вокруг неё, окончательно уткнувшись носом в сучок.
Дед рассвирепел ещё больше и стал оглядываться по сторонам, но выплеснуть свой гнев ему сразу не удалось: Поповы, скрючившись и сопя от усердия, выписывали повестки, дядька тоже с головой ушёл в работу, и дед было разочарованно вздохнул, но тут заприметил в окне нас с довольными мордами и набитыми ртами.
Такого глумления над своей работой дед уже перенести никак не мог. И всё его негодование выплеснулось на нас: «Захребетники, тунеядцы, бездельники», — наградил нас дед верными эпитетами.
— А ну быстро сюда!
Мы, конечно, сразу смекнули, что шутки плохи, и безропотно пошли на заклание.
— Тебе помочь, деда? — спросили мы, потупившись.
Дед сменил гнев на милость и стал отдавать ЦУ:
— Возьмёте по-вес-тки, — так и произнёс по слогам и с нажимом дед, так что скорее получилось ПО-ВЕС-ТКИ. — И пойдёте по адресам, указанным на них, и вручите каждому лично в руки.
Мы схватили повестки и стали их рассматривать. Сначала шёл стандартный текст с требованием явиться на сводный сбор народного симфонического оркестра и народной же футбольной команды строго к 08:00, и всё бы, казалось, ничего, но в конце повестки красовалась грозная должность деда — КОМЕНДАНТ — с его размашистой подписью, на которую он лично бахал печать «СМЕРШ 2-ой Бел. Фр.», конечно, красного цвета, краску для которой надавили Поповы из ягод волчанка и красной смородины. Дядька же при виде печати не переставая крестился, чем вызывал бурное негодование у деда, но соседка бабка Настя, с интересом наблюдавшая за происходящим из окна, заметила, что повестки, осенённые крестным знамением, будут расходиться куда как лучше.
Дед вытаращился на бабку и наверняка прожёг бы в ней дырку, как новомодный лазер, но та, сотворив крестное знамение, скрылась из глаз, захлопнув окно.
— Ну а вы что стоите как истуканы, ясную погоду стережёте?
Мы от греха похватали повестки и живенько запылили по дороге. Решили начать обход с филармонической части участников, выбрали для начала самых древних участников и отправились по адресам. На первом адресе никаких проблем не возникло: бодренькая старушка схватила повестку, бегло её прочитала и только спросила, где надо расписаться в получении. Этот момент мы не предусмотрели, в чём честно и признались. Бабуля укоризненно на нас посмотрела и посетовала, что новое пополнение СМЕРШа крайне непредусмотрительно и даже такая малость, как авторучка, сможет спасти молодому сотруднику жизнь, а враг между тем не дремлет. Бдительной старушке мы ответили: «Рады стараться», отсалютовали пионерским приветствием и скатились вниз по лестнице. По дороге решив, что старушка явно стала путаться в годах, да и, что говорить, попросту поехала башкой.
По следующему адресу дверь нам открыл наидревнейший дед из трио балалаечников, который подслеповато на нас таращился сквозь толстенные диоптрии, и глаза его были похожи на две луны, только с азиатским колоритом. Брат твёрдым голосом, не терпевшим никаких возражений, сказал: «Вам повестка» — и всучил её деду с явным намерением побыстрее смыться, но дед, зашамкав ртом, стал бормотать, что он ничего не видит, и удалился вглубь квартиры, откуда вышел, вооружённый исполинских размеров лупой, трясущейся рукой взял и стал разглядывать повестку. Сначала он разглядел печать, и трем руки тут же прошёл, а глаза стали приобретать осмысленное выражение, потом дедок перевернул повестку, а на обратной её стороне каким-то чудом проступил лик Сталина. Что тут началось!
Дед сорвал с себя очки, рукой вытер рот и полез нас целовать, мы как могли давали ему отпор, дед, конечно, не обращал на это никакого внимания и обниматься лез пуще прежнего, при этом громко вопил: «Родненькие, наконец-то вернулись», затем вновь устремился вглубь квартиры, оставив нас в полной растерянности. Но не успели мы и перекинуться парой фраз, как дедок чуть ли не вприпрыжку вернулся с увесистым талмудом и стал пуще прежнего вопить:
— Вооот, все они у меня здесь, все, все поименно переписаны!
— Да кто все-то? — не выдержал брат.
— Враги народа, товарищ смершовец! — и расцеловал оборотную сторону повестки с ликом отца всех народов.
Мы с братом решили, что безумие косит ряды старшего поколения коммунарских жителей, и снова сбежали, но неугомонный сталинист высунулся из окна и, потрясая фолиантом с полной переписью врагов, орал, что лично готов каждого чпокнуть, а особенно соседку Нюрку и её 88 кошек.
Отбежав на приличное расстояние и отдышавшись, мы решили оставить самых престарелых на потом и попробовать наведаться к участникам ансамбля помоложе. Для чего выбрали Софью Зиновьевну Бутько-Старыгину: по ФИО нам показалось, что мы должны попасть в дом к интеллигентной женщине, которая не будет виснуть у нас на плечах, лезть с поцелуями, плохо пахнуть и требовать незамедлительных расстрелов.
Сказано — сделано. Даже дверь, перед которой мы оказались, выглядела интеллигентно: с медной ручкой, оббита кожзамом и медной же табличкой с ФИО и подписью «Учитель музыки», но и по звукам фортепьяно мы догадались, что пришли по верному адресу.
На звонок сначала долго никто не открывал, поэтому мы побарабанили в дверь руками, музыка стихла, послышались шаги, и дверь открылась. Брат сходу гаркнул: «Вам повестка». Женщина предбабулькиного возраста взяла повестку, углядела печать и с каким-то тонким стоном стала оседать на пол и, уже практически лёжа, неожиданно возопила: «Маша, они пришли за мной!» — и отключилась. Тут откуда ни возьмись выскочила бабка Власовка.
— Что вы наделали, что натворили-то, душегубы! — накинулась она на нас.
Тут рука умирающей поднялась с зажатой в кулаке повесткой, Власовка выдернула её из леденеющей руки, тут же увидела лик вождя и смачно плюнула на него.
— Это повестка, — пискнул брат.
— Душегубы, кровопийцы, палачи! — стала орать Власовка, разглядев и печать СМЕРШа, бросила повестку на пол и стала топтать её ногами.
После чего так же стремительно, как и балалаечник, скрылась в глубине квартиры.
Мы было хотели опять смыться, но не успели: из темноты коридора показалась Власовка с увесистым распятием в одной руке, которым она пыталась двинуть нас по головам, и томиком Солженицына в другой, которым не переставая нас крестила, в запале, видать, перепутав предназначения предметов. Мы, естественно, дали по тапкам от очередной психички, но та ещё гналась за нами метров сто и, поняв, что катастрофически отстаёт, запустила в нас распятием, пребольно попав мне в спину, потом так же снайперски запустила в нас третьим томом «Кровавого колеса», который на излёте попал брату в голову. После чего раздался довольный, сатанинский смех Власовки, которая ещё и показывала нам фигу.
Связываться с душевнобольными мы посчитали ниже своего достоинства и пошли домой, чтобы продемонстрировать свои увечья и попробовать избавиться от столь опасной работы. Дед, выслушав нас и осмотрев ушибы, обильно смазал их зелёнкой, плюнул и довершил медицинские процедуры прикладыванием подорожника, затем отправил нас разносить повестки футболистам, напутствовав словами, что мы, тупоголовые, скорее найдём общий язык со спортсменами, чем с людьми творческими, к которым нужен особый подход.
Даже примерно не представляя, какой всё-таки нужен особый подход для буйнопомешанных музыкантов, мы с лёгким сердцем отправились по футболистам, а дед, взяв в подмогу Поповых и свой особый метод, пошёл окучивать интеллигенцию, оставив дядю Сашу сторожить телефон, чему тот был безмерно счастлив, что его наконец-то оставят в покое хоть на какое-то время.
И действительно, со спортсменами никаких проблем не возникло, сразу была видна выучка и дисциплина: все бодро хватали повестки, не задавая лишних вопросов, и клятвенно обещали быть. Часа за полтора мы полностью закончили обход спортивной составляющей коммунарской самодеятельности и с чистым сердцем и спокойной совестью возвращались домой, и тут у подъезда экзальтированной истерички Бутько-Старыгиной на нас выскочили братья Поповы. Вид имели малопривлекательный, хотя и оригинальный: на голове одного красовался дуршлаг, у второго на рубашке ранее синего цвета был оторван верхний карман, оба они были обильно украшены свёклой и капустой и цвет имели тёмно-розовый, в руках у одного была кость, которую тот крепко сжимал в руке. Мы, конечно, сразу смекнули, что Поповы не иначе познакомились с борщом нервической преподавательницы музыки. Увидев нас, Поповы наперебой стали рассказывать, как попали в засаду к белогвардейским недобиткам и спасло их чудо и отменная реакция, привитая боксом, которая ого-го уже сколько раз их спасала.
Выяснилось, что, позвонив в дверь, она приоткрылась, и Поповы без всяких задних мыслей сунули в высунувшуюся руку дедову повестку, затем тонюсенький голос сказал: «Проходите», и Поповы попали в тёмную прихожую. Где один тут же получил по голове, предположительно, Библией, и, судя по всему, и Ветхим, и Новым Заветом, да с комментариями всех патриархов и до кучи с житием-бытием разнообразных святых и прочих великомучеников, отчего моментально просвятился практически до полной потери сознания. А второму на голову была одета кастрюля с борщом на мозговой кости, а сверху он был приплюснут увесистой поварёшкой, после чего крутанул мельницу в полной темноте и вроде бы в кого-то попал. Затем, сдирая с головы кастрюлю, схватил контуженного брата, продолжая отбиваться от неизвестного супостата костью, непонятно как очутившейся у него в руке, и они чудом, просто чудом выбрались на улицу, где и встретили нас. Довершили картину разгрома Поповы, размахивая костью, обильно окропляя нас остатками борща и потрясая уцелевшей повесткой, где на лике вождя появились кровавые слёзы и лицо его приобрело страдальческое выражение.
— А дед, а куда вы деда подевали? — с надрывом спросил брат.
Но не успел услышать ответ, как на втором этаже в безумной квартирке открылось окно, из которого высунулась Власовка с явственно проступающим на лице синяком и, сложив руку почему-то в приветствии «Рот Фронта», проорала:
— Смерть тирану!
Мы от греха подальше отбежали на безопасное расстояние от сумасшедшей, а Поповы синхронно показали ей язык и проорали: «Дура, дура Шапокляк с голой жопой в ряскоряк!»
— Вы куда деда подевали, лишенцы? — повторил свой вопрос брат.
— Так вон он у магазина митингует, — ткнули пальцем в ту сторону Поповы.
И правда, у магазина собралась небольшая толпа, центром которой являлся наш дед, взгромоздившийся на старую бочку из-под огурцов и явно бурно агитирующий народ на какие-то свершения. Мы, конечно, решили подойти поближе, чтобы услышать пламенную речь, и прибавили шаг. Но смогли расслышать только последние слова о раскрытии творческого и физического потенциала у ширмасс и цитату из классика о том, что в человеке всё должно быть прекрасно, сопровождавшиеся бурной жестикуляцией и притопыванием ногой по бочке. И, видимо, для пущей убедительности в довершение цитаты дед слишком экспрессивно топнул ещё раз, доски не выдержали, и наш общественник провалился, извергнув наружу фонтан прокисшего рассола, чем незамедлительно сорвал бурю аплодисментов.
Но не таков был наш дед, чтобы сдаться в такой пустяковой ситуации: лихо выскочив из бочки, отфыркиваясь, как наш спаниель Картер — назван он был не в честь автомобильной детали, как многие думали, а в честь президента США, характер имел такой же зловредный и страшно конфликтовал с поповскими котами, несмотря на то, что имел своего тёзку в их рядах. Так вот, пофыркав, дед, абсолютно не растерявшись, заявил согражданам, что продемонстрировал наглядный пример того, как физическая культура может выручить человека из самых, казалось бы, патовых ситуаций, опёрся на бочку обеими руками, проверил её на прочность, встал на руку и навернул по окружности пару кругов, соскочил, перевернул бочку и богатырским ударом кулака вышиб ей дно. Но на этом не успокоился, а вытащил из переднего кармана пиджака губную гармошку у какого-то мужика и вывел на ней немецкую песню «Розамунда» времён войны, поклонился и движением головы отбросил назад светлые пряди волос.
Тишина стояла гробовая, как после объявления войны, правда, всего несколько секунд, потом раздался оглушительный шквал аплодисментов и гул одобрения, Поповы так просто скакали, орали «ура», энергично размахивая суповой костью, от которой так и не избавились. На волне всеобщего одобрения и, не побоюсь этого слова, ликования дед громогласно объявил, что на завтра на четырнадцать ноль-ноль объявлен сбор энтузиастов прекрасного в его дворе и прийти и записаться может каждый, правда, после короткого собеседования. И поступью триумфатора отправился домой, а мы потрусили за ним.
Поповы всю дорогу кружили вокруг деда, преданно заглядывая ему в глаза, и без устали нахваливали его, перейдя грань уважения до полного восхищения, и утверждали, что под руководством такого человечища захиревшая коммунарская самодеятельность выйдет на принципиально новый уровень и заткнёт за пояс всех на территории Советского Союза. Стали грезить победами и дальнейшими свершениями, закончив тем, что теперь-то они точно будут выступать на международной арене и им светит поездка в ГДР, где они накупят жвачки и джинсов, а может быть, и двухкассетный магнитофон «Дживиси» — мечту всех прогрессивных людей на земле. Деду, конечно, был чужд этот меркантильный вещизм, но на Поповых он смотрел благостно и покровительственно.
Придя домой, дед приказал всех накормить, Поповых обстирать и починить им одёжу. А дяде Саше заметил, что ценность его как помощника неумолимо падает в его глазах и он нашёл себе двух энтузиастов-идеалистов. Дядька было обрадовался, что его изгоняют из рядов самодеятельности, и уже довольно улыбался, как дед в очередной раз зарекомендовал себя как личность непредсказуемая и просто понизил того в звании до младшего писаря. А на кислую мину ответил, что на фронте ещё и не такое терпели, а Голиков командовал революционным полком в шестнадцать лет, завершив свой спич лозунгом: «Молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почёт», а он, балбес, не подходит ни под одну из этих категорий. Затем распустил всех по домам, а сам отправился инспектировать матчасть.
Вернулся дед уже затемно, в расстроенных чувствах, и что-то долго бубнил себе под нос на кухне, как всегда, запивая свой бубнёж молоком, что действовало на нас как снотворное, и мы быстро заснули.
Побудка произошла чуть ли не с первыми лучами солнца, даже птицы ещё спали, и только дятел, не дававший нам покоя на протяжении нескольких лет, опять со всей мочи долбил яблоню-китайку, чем, в принципе, мало отличался от деда, с той лишь разницей, что дед выклёвывал нам мозг напрямую.
Дед же, выдав нам по два сырых яйца и по ломтю белого хлеба, рекомендовал основательно подкрепиться, так как работы предстоит много. А глядя на наши вопросительные рожи, взял гранёный стакан, покрошил туда хлеб, бухнул сверху яйца, обильно всё это засыпал солью и сахаром, перемешал и в две секунды всё это съел и с большой долей негодования уставился на нас: мол, почему мы до сих пор не сделали то же самое. Немного поворотив носы, мы повторили рецептуру точь-в-точь, в процессе поумничав, что сырые яйца могут привести к сальмонеллёзу, что, конечно, никак не повлияло на деда, зато пара лёгких подзатыльников повлияла на нас.
К нашему великому удивлению, во дворе уже сидели Поповы в белых рубашках, выглаженных брючках, в белых же носках и сандалетах из кожзама, вооружённые письменными принадлежностями и приличной пачкой чистых листов бумаги.
— Вот, учитесь, лоботрясы! — сказал дед.
А его новые преданные фанаты расплылись в благодарной улыбке. Дед сложил лист бумаги втрое, каллиграфическим почерком предварительно вывив на нём слово «Канцелярия», напротив усадив хмурого и невыспавшегося дядю Сашу, повторил процедуру с другим листом, только с надписью «Штаб», и усадил за ней одного из Поповых, второго взял с собой и пошёл за телефонным аппаратом к соседям. Брат же взял третий лист, написал на нём «Добровольные пожертвования» и уселся за ним. Я же несколько раз прошёлся с важным видом напротив вмиг образовавшейся бюрократии и тихой сапой ушёл в сад в надежде сожрать что-нибудь вкусное.
Ничего толком не обнаружил и только обожрал наполовину куст ещё зелёного крыжовника, отчего мне свело скулы, а выражение морды приобрело плаксивый оттенок, вторую половину куста рассовал по карманам впрок и вернулся за стол, приготовившись к долгому ожиданию.
Ожидание было недолгим.
На дороге, ведущей к нашему дому, показалась парочка то ли тёток, то ли бабок, причём одна никак не хотела идти и упиралась, вторая силой тащила её за руку, держа в другой руке какой-то плакат из серого картона, прибитого к палке. Мы с крайним любопытством стали их рассматривать, даже лицо дяди Саши приобрело любопытное и осмысленное выражение. Прошло ещё минут пять, и мы наконец-то смогли рассмотреть, кто же решил почтить нас своим присутствием. Это была вчерашняя парочка маловменяемых диссиденток. Локомотивом была Власовка с плакатом «Долой тиранию» и упиравшаяся Бутько-Старыгина, которая, как чуть позднее выяснилось, являлась ещё и Агнессой Карловной. Попов, увидев вчерашних врагов, вскочил, пробежал им навстречу метров 10 и стал отрабатывать двоечку, нещадно колотя воздух кулаками.
— Сатрапы! Душители свобод! — не унималась Власовка, но остановилась на почтительном расстоянии от Попова и потирала подбитый глаз.
Чем сразу выдала своё кулацкое происхождение. Бутько же Старыгина явно была из породы идеалистов-стоиков: вырвалась из цепкой хватки Власовки, тремя движениями привела свою растрёпанную гриву практически в идеальный порядок, вся как-то подобралась и, горделиво чеканя шаг, направилась к столу, как французская аристократка к эшафоту. И уж не знаю, что произошло с дядькой, но тот встал, стал раскланиваться и расшаркиваться, а когда она подошла ближе, заискивающим тоном произнёс: «Не угодно ли чайку-с», чем немало удивил меня, потому что никакого чая не было, а на столе стояло две крынки с молоком, да под столом трёхлитровая банка пива, приныченая им со вчерашнего дня, куда дядька, видимо, для остроты ощущений добавил пару таблеток димедрола. И, как ни странно, между ними завязался оживлённый разговор о погоде, о благоухающих цветах, о предстоящем открытии охотничьего сезона и что, безусловно, Лев Яшин является лучшим вратарём вселенной.
— Best of the best, — подметила интеллектуалка Агнесса Карловна.
Послушав всю эту великосветскую дребедень, мы переключили наше внимание на самого опасного врага. Власовка подходить не рискнула, испугавшись Попова, который не переставая отрабатывал удары по невидимому противнику, а, выбрав травку почище, положила свой плакат, уселась на него и стала злобно на нас таращиться. Неизвестно, чем бы закончилось это непримиримое противостояние, если бы не появившийся из подъезда дед с обмотанным кабелем вторым Поповым. Сразу оценив картину, дед раскрыл объятия и устремился к новоиспечённой Марии-Антуанетте современного разлива, не обращая внимания на успевшего упасть Попова, яростно пытавшегося выпутаться.
— Агнессочка Карловна, как я рад вас видеть, — певуче сказал дед.
— Владимвасилич, — в той же тональности ответила ему АК.
Мы уже ничего не понимали: ожидая услышать обоюдные обвинения и сами решив поучаствовать в бурном диспуте, мы только хлопали глазами, теряя суть происходящего. Только дядька не растерялся, а, воспользовавшись всеобщим замешательством, на мягких лапах свалил в сторону пивного ларька, и так порядочно задержавшись, ведь на часах было 08:30 утра, а ларёк открывался ровно в 09:00 утра, и буквально в 09:10 пиво уже заканчивалось.
Отсутствие младшего писаря нисколько не расстроило деда, он был всецело поглощён беседой с внезапно подобревшей АК и, кратко обсудив вчерашнее происшествие, перешли к обсуждению нехватки музыкальных инструментов, а точнее, к практически полному отсутствию таковых по причине износа за давностью лет и рукожопости тех, кто ими пользовался. По этой же причине репертуар скукоживался до неприлично малых размеров и никак не мог полностью отобразить величие дедовых планов по покорению музыкального Олимпа.
Больше всего деда удручало отсутствие фортепьяно, так как рояль, стоявший в ДК, после инспекции оказался не чем иным, как хранилищем архива местной парторганизации, хотя снаружи производил достойное впечатление, сиял лаком и натёртыми до блеска медными педалями.
Пока дед изливал свои горести на АК, от места, где сидела Власовка и о которой все уже забыли, опять раздались крики: там разгорался нешуточный спор, грозящий перейти в кровопролитие. Сошлись две непримиримые политические силы, Власовка была в явном меньшинстве и с трудом отбивалась от насевших на неё балалаечников-сталинистов. Плакат у неё был отобран, заплёван сверх всякой меры, истоптан и яростно порван, так что из орудий пропаганды у Власовки осталась только палка, которой она вертела над головой, подпрыгивала и верещала, как один из персонажей фильмов про кунг-фу, которые вовсю крутились во всех видеосалонах Москвы и области. Верные сталинцы не отставали, угрожающе размахивали балалайками и поочерёдно потрясали перед носом Власовки пухлым томом с полным перечнем врагов народа Коммунарки и окрестностей.
Неизвестно, чем бы закончилось дело, как со стороны пепелища, бывшего когда-то пожарной частью, показалась стройная колонна крепких молодых людей во главе с пузатым прапорщиком. Дед с умилением смотрел на них, наслаждаясь армейской выправкой и дисциплиной.
— Орлы! Соколы! — кричал он им.
— Служим Советскому спорту! — бодро откликнулись погорельцы.
После чего так же дисциплинированно подходили к столу, где сначала получали какие-то бумажки в канцелярии, затем визировали их в штабе и бодро скидывались по пятачку в кепку, услужливо подставляемую братом напротив таблички «Добровольные пожертвования», а после всех бюрократических процедур молча уселись полукругом и выжидательно стали смотреть на деда.
Дед же, чтобы лучшая часть самодеятельности не заскучала, решил выдать им спортинвентарь и позвал брата:
— Димка, а ну мухой за мячами и сеткой!
И очень удивился, когда не услышал ответа. Все стали высматривать брата, который каким-то совершенно мистическим образом просто-напросто растворился, а что самое удивительное, вместе с ним растворилась и кепка с пожертвованиями, как будто их и не было. За мячами побежал я, пнув от досады лист с надписью «Добровольные пожертвования», который гонял по двору лёгкий ветерок.
Притащив мячи, кинул их экс-пожарным, и нынешняя краса и гордость коммунарского футбола с детским восторгом похватала их и тут же на месте приступила к тренировке.
— Вот сразу видно, люди соскучились по настоящему делу, — заметил дед.
— Да уж, это не сараи тушить, — парировала Власовка, затесавшаяся в толпу и что-то вынюхивающая.
Так как с футбольной командой всё было более-менее ясно и насчёт неё дед был спокоен, он напрямую решил заняться подготовкой оркестра, временно отдав бразды правления прапору, который натянул сетку между деревьев и ловко отбивал все мячи, пружинисто прыгая на своих коротких ногах, а некоторым сейвам, я уверен, позавидовал бы и Яшин. Дед ещё раз благостно оглядел футболистов, удовлетворился увиденным, нагнал на лицо серьёзное выражение и взялся за телефон.
Неспешно набрал номер, дождался ответа и важно произнёс:
— Милочка, соедини меня с Мишей. Как кто спрашивает? ВладимВасилич спрашивает! — уже негодуя, отвечал дед, ярившись, что его не узнали.
Он аж покраснел, как наш чайник из чугуния, когда его забывали выключить на плите, и приобрёл тёмно-багровый цвет лица. Казалось, трубка сейчас закапает расплавленным пластиком от соприкосновения с дедовой физиономией или, что более вероятно, того хватит удар. Но совершенно невероятным образом деда соединили со старым другом, тот прокричал: «Мишка, друг, спасай!» — и лицо его стало приобретать нормальный оттенок.
В процессе разговора выяснилось, что с фортепьяно, а также с роялем Миша помочь пока не может, зато предложил деду два отличных английских станка, которым сносу нет, хоть и выпущены они были в 1940 году. Дед, конечно, не стал отказываться от станков, обрадованно сказав, что его арсенал требует технической доработки и заодно можно будет сделать затвор для противотанкового ружья ПТРС-41, которое совершенно случайно лежит у него в погребе без дела. А дальше продолжил клянчить хотя бы какое-то, пусть и самое замшелое пианино, а уж он тут силами энтузиастов приведёт его в надлежащий вид. Министр обещал что-нибудь придумать в течение часа, и дед, удовлетворённый, положил трубку.
Только неугомонные балалаечники почему-то были против, утверждая, что в ДК стоит отличный рояль прекрасного чёрного цвета, аргументы, что рояль является бутафорией и давно поменял своё амплуа с музыкального инструмента на складское помещение, на них почему-то не действовали. Вследствие чего у них опять вышел лёгкий конфликт с Власовкой, быстро прекращённый фактурными футболистами, но всё-таки во вновь вспыхнувшем бурном противостоянии одну балалайку спасти не удалось.
Дед решил полностью прекратить какие-либо конфликты и клятвенно всех заверил, что во благо коллектива и искусства желающие поскандалить в следующий раз смогут это сделать исключительно в подвале и исключительно после принятия оздоровляющих ванн, а попросту обливаний ледяной водой в принудительном порядке. И тут же издал приказ под номером один, в котором перевёл балалаечников из музыкального коллектива в спортивный, обязав тех подносить мячи, ровнять поле и натягивать сетки, но немного подсластил пилюлю, назначив старшего балалаечника лайнсменом, а двух других определил в его помощники. А потом взял Бутько-Старыгину под локоток и повёл ту в дом, где на кухне имел с ней приватный разговор под дегустацию сливянки.
Вышли они к народу, надо сказать, оба воодушевлённые, то ли от дегустации, то ли от состоявшегося разговора, но оба сияли, как наш таз, висящий в коридоре.
Дед объявил, что процесс сдвинулся с мёртвой точки, и теперь он спокоен за будущее нашего филармонического оркестра, и если его не подведёт друг Мишка, а он не подведёт, как не подводил с 1941 по 1945, то он полностью уверен в успехе! И с целью поднятия боевого духа в коллективе выкатил на стол четверть продегустированной сливянки, а бабуля добавила таз пирожков, как всегда, непонятно откуда взявшихся. Собственно, на этом и закончилась официальная часть, плавно перешедшая в здравницы нашего общего дела.
Несмотря на всеобщее благорастворение, меня мучил вопрос, куда запропали мои родственники в лице дядьки и кузена, которые, как известно, растворились ещё в утренней дымке и не давали о себе знать. Деда же мучал вопрос с материальным фондом и затянувшимся молчанием министра, по этой причине мы сидели с ним рядышком на лавке и душераздирающе вздыхали, перемежая вздохи с зевотой. Дед периодически звонил министру, но безрезультатно: тот был то в Госплане, то на объекте, то в партактиве, что никак не вселяло в нас уверенность. Мы, можно сказать, были близки к отчаянию и, чтобы как-то развеяться, приспособили провокационный плакат Власовки под мишень и стали оттачивать свои навыки в стендовой стрельбе.
— Потому что враг не дремлет! — глубокомысленно подметил дед.
Но стрельба из мелкокалиберной винтовки как-то не задалась, всё уходило в молоко и в наши бескрайние поля и леса. Правда, был подстрелен проходящий мимо бесхозный петух снайперским выстрелом в глаз. Я, конечно, сразу стал нахваливать деда за твёрдую руку и меткий глаз, но дед, будучи человеком величайшей скромности, сказал тут же отнести петуха на кухню для ощипа и что, мол, не надо превозносить его таланты в стрельбе, особенно среди соседей.
Дед ещё раз набрал приёмную министра, но там вообще никто не взял трубку. Отчаяние навалилось на нас, и дед крайне нервически наматывал круги вокруг штаба и канцелярии, то есть вокруг стола, как всегда, что-то бормоча себе под нос и периодически размахивая руками. Оптимистический взгляд на жизнь был просто растоптан другом Мишкой, вера в людей пошатнулась и, скрежеща, падала, превращаясь в руины.
Чтобы как-то нас успокоить, бабуля вытащила из дома весь дедовский арсенал на улицу, и мы, чтобы снять нервное напряжение, принялись чистить ружья. Вернувшиеся к тому времени Поповы кинулись нам помогать и заодно рассказали, что на подходах к Коммунарке были замечены крайне подозрительные грузовики, один из которых не вписался в поворот и съехал в кювет. Теперь там никто не может проехать, потому что два оставшихся грузовика кинулись помогать своему собрату и перегородили всю нашу двухполосную автостраду! И теперь там образовалась немерянная пробка, состоящая из подводы с сеном, запряжённой старым мерином Илюшей, 495-го маршрута автобуса и целых двух «Жигулей» пятой и шестой модели. Особенное негодование у Поповых вызвал тот факт, что сраные грузовики были ещё и с московскими номерами, а рожи у шоферов наглые, в общем, москали, от которых и так житья не стало и которые так и прут в родимую коммунарию, и что на ближайшем дискаче Поповы обязательно подкорректируют пару наглых московских рыл.
Дед, как человек неуёмной энергии, конечно, сразу отправился на место происшествия быстрым шагом, побросав все свои ружья, а Поповы, выплёскивая всё своё накопившееся негодование от зажравшихся городских пижонов, устремились за ним, дополняя свой рассказ всякими подробностями.
А я, как человек ответственный до крайности, не мог бросить весь огнестрельный арсенал и стал затаскивать его в дом, бабуля же со знанием дела собирала ружья и рассовывала по местам дислокации. Операция не заняла много времени, и я, накидав в бумажный кулёк драников, залив их сверху сметаной, отправился на место происшествия.
Но как я ни торопился на место разбора полётов, пожертвовав даже поеданием драников в пути, а всё равно не успел. И, конечно, вечно голодные Поповы тут же сожрали полкуля и довольно лыбились перемазанными в сметане и масле наглыми рожами. И это был не финал: оставшуюся половину пожрал Геннадий, который, как выяснилось, сопровождал грузовики, да немного запоздал в пути, углядев, как в придорожном магазине «Молоко» выбросили в продажу финский сервелат, и, естественно, против такого чуда нельзя было просто взять и проехать.
Поэтому теперь на заднем сиденье министерской «Волги» лежал ящик сервелата и просто сводил с ума своим запахом через открытое окно всех присутствующих.
— Откуси, шкет, — милостиво предложил мне Геннадий, тыча мне в лицо батоном колбасы.
Но нас не купишь за рупь за двадцать, и я гордо отказался.
— Ну, хозяин — барин, — сказал доморощенный великан, опрокинул в пасть драники, пальцем выскреб оставшуюся сметану, заел это всё примерно половиной батона и отправился помогать деду руководить.
Оказалось, что в двух грузовиках были обещанные деду английские станки, а в третьем грузовике — старое, обшарпанное пианино. И теперь вся кавалькада устремилась в сторону нашего дома на разгрузку. Когда мы вскорости приехали, дед бегал вокруг грузовиков, как счастливый молодой папаша вокруг младенца, но оставалась одна маленькая проблемка. Станки, зараза такая, оказались слишком тяжёлые даже для такого титана, как Геннадий, хотя пианино он, правда, не без помощи своих братьев, вытащил с лёгкостью и даже играючи. Но как потом ни пыхтел, и мы все пыхтели вместе с ним, включая недовольных шоферов, со станками мы сделать ничего не могли. Назревал бунт дальнобоев, то есть шоферов, которым, как ни странно, очень хотелось домой.
Поэтому в данной ситуации дед выбрал метод пряника, а не кнута: соорудил им спальное место в сарае, набросав свежей соломы, покрыл её брезентом и всем выдал по спальнику, не забыв проставить им и три бутылки сливянки, а бабуля отгрузила большую миску пельменей. Конечно, шоферюги сразу успокоились, забыли о своих малых детках и сердитых жёнах, перестали ныть и, полные трудового энтузиазма, отправились к себе в сарай. Наша семейка тоже засобиралась спать, несмотря на отсутствие пропавших дядьки и брательника.
И только мне в сердце засела тупая заноза, что нельзя вот так просто на улице оставлять музыкальный инструмент, пусть он старенький и неказистый, поэтому я, превозмогая лень, отправился в сарай, где развесёлый и никогда не унывающий рабочий класс уже готовился отпраздновать завершение очередного трудодня.
Открыв сундук с висящим на нём огромным, старым, ржавым замчищем, от которого, правда, не было ключей, и его надо было просто посильней дёрнуть, я достал огромный кусок полиэтилена, который, по слухам, был итальянский и поэтому был надёжно спрятан, взял его и накрыл пианино. И не прогадал, так как ночью зарядил сильный ливень, а я лежал и под звуки дождя мечтал о том, как я завтра проснусь и все скажут, какой я молодец, что спас пианину, и бабуля выдаст мне несколько долек шоколадки «Вдохновение», которые выкладывались на стол только по праздникам или по каким-то особенным случаям, а тут он как раз и был.
В своих мечтах я продрых часов до 12, чему очень удивился: как так, меня никто не разбудил и не заставил заниматься какой-нибудь архиважной хренью.
Выглянув в окно аккуратненько, через щёлку в занавеске, чтобы меня никто не обнаружил, я буквально открыл рот: в нашем тихом дворике бурлила, кипела и скворчала жизнь с плакатов о трудовых подвигах народа. К трём грузовикам прибавились трактор и самодвижущийся кран «Галичанин», один станок стоял уже на земле, а второй в этот момент повис в воздухе на тросах.
В отдалении на лавке во главе с Бутько-Старыгиной сидела масса каких-то зашуганных очкариков обоих полов в доселе невиданной мной концентрации. Я даже и предположить не мог, что у нас в коммунарии их так много, и до этого момента вживую видел только одного, ранним утром в момент открытия магазина: тот робко попросил два батона белого хлеба, бутылку кефира, сложил их в авоську и, прикрывшись футляром от скрипки, пока его никто не заметил, утёк, как будто его и не было. Но, как видно, оставались ещё неизведанные места обитания ботанов-очкариков в нашей посконно-мужицкой Коммунарке.
Жизнь, можно сказать, бурлила и истошно звенела новыми красками, точнее, пиликала, так как очкарики подоставали свои скрипочки, кларнеты и прочие габои, и округу заполонила жуткая какофония, лично мне больше напоминающая предсмертные хрипы и вопли людей, подвешенных на дыбе где-нибудь в подвалах Малюты Скуратова. Наблюдать за всеми этими действиями мне было больше невмоготу, и я выскочил на улицу. Где сразу чуть не попал под станок, точнее, пребольно ударился об него лбом, потому что недоопохмелившиеся шоферюги зачем-то подвесили его прямо напротив выхода, а сами стояли неподалёку, неторопливо курили и вели философскую беседу о смысле жизни и о провале наступательной операции Антанты под Верденом.
— Главное в нашей жизни — это спорт, шкет! — солидно заметил Геннадий, сорвал подорожник, смачно на него плюнул и прихлабучил мне его на лоб. — Ииииейхааа! — продолжил он, весь как-то спружинился и прыгнул с неимоверной быстротой, напоминая то ли огромную гориллу, то ли пробку, вылетающую из тёплой бутылки шампанского, ухватился за станок и стал на нём раскачиваться.
— Тебе бы, Генка, в цирке выступать! С номером «Силовой эквилибрист: раз Попов — два Попов»! — буркнул дед.
— Почему два?
— Потому что вот эти двое за одного сойдут, — ткнул пальцем дед в сторону его братанов, которые тоже уцепились за станок с другой стороны, как две мартышки.
Пока все отвлеклись на обсуждение цирковых дисциплин, я подошёл к Бутько-Старыгиной и, потупив очи, напуская на себя скромность, тихо так, интеллигентно ей сказал, что спас пианино от дождя, отбежал к нему и жестом фокусника сдёрнул с него полиэтилен.
— Вуаля! — закончил я.
АК, подслеповато щурясь, подошла к инструменту, поначалу несколько брезгливо провела по нему рукой, смахивая просочившуюся воду, как бы неохотно несколько раз стукнула по клавишам, лицо её несколько оживилось, прошлась по всем клавишам одной рукой с крайним удивлением, потом попросила своих ботаников прочитать название марки. Но куда им: хоть они и были все в очках с линзами, как у глубоководного водолаза, а сколько ни щурили глаза, прочитать так ничего и не смогли. И тогда я, конечно, пришёл им на помощь.
— «Босендорфер»! — громогласно провозгласил я.
— Бёзендорфер! — возопила АК. — Бёзендорфер! Бёзендорфер! — стала она кричать как сумасшедшая и попыталась обойти пианино, но упёрлась в стену, к которой оно было прислонено, развернулась и попыталась обойти его с другой стороны, но, как ни странно, так же безрезультатно.
Очкарики тоже как-то экзальтированно окружили инструмент и как по команде стали на него дуть и протирать бархатными тряпочками, невесть откуда взявшимися. АК ещё какое-то время хаотично побегала вокруг пианино, после чего в изнеможении уселась рядом с ним на землю и стала поглаживать его рукой. Затем несколько раз глубоко вздохнула и явно приготовилась терять сознание. Дед, с удивлением наблюдая происходящее, крикнул:
— Нашатырю этой девице!
И запустил зелёное незрелое яблоко в Геннадия, как бы давая ему понять, что делу время, а потехе час.
Шофера, как истинные джентльмены, бросились помогать АК настолько рьяно, что в пылу своих гуманистических побуждений случайно затоптали пару очкариков, чем ещё раз подтвердили превосходство рабочего класса. Лекарство от стресса, потрясшего тонко чувствующую натуру, было, конечно, незамедлительно найдено, коим оказался портвейн «Три топора», хорошее креплёное средство, как утверждал один из гегемонов. Выпив залпом стакан, АК несколько посвежела, слёзы высохли, и лицо от мертвенно-бледного приобрело розоватый оттенок, и её даже удалось оттащить от загадочного пианино на пару метров, но тут она опять разревелась, бросилась к нему и стала обнимать, как наилюбимейшего родственника, отправляющегося на войну или в тюрьму.
Тут уже не выдержала моя бабуля, бросившаяся спасать АК с бутылкой нашатыря, щедро окропляя им всех попадающихся ей на пути. Больше это, конечно, напоминало обряд экзорцизма, точнее, изгнание пьяных бесов, и, надо сказать, очень действенное, так как все портвейные джентльмены с жуткими матюками разбегались в разные стороны. Бабуля подхватила АК и увела в дом, поглаживая ту по голове и произнося сакраментальное: «Всё наладится, голубушка, всё будет хорошо».
— Совсем слаба стала Агнеска, стареет, ведь меня ещё учила играть на фортепьяно, — громогласно сказал Геннадий.
Фраза произвела эффект вакуумной бомбы, то есть все с руками и ногами, но явно неживые. Поповы с распахнутыми глазами молча упали со станка и остались лежать недвижимыми. Рабочий люд, состоящий из шоферов и крановщика, очень недоверчиво уставился на Геннадия и выразительно в унисон хмыкнул. Один дед, как человек, много повидавший на своём веку и целенаправленно идущий к цели, сказал:
— Ну-ка, Генка, сбацай что-нибудь.
Геннадий размял пальцы, покрутил кистями рук, задействовал другие свои суставы, как боксёр на разминке, и с опаской подошёл к инструменту. Открыл крышку, недоверчиво уставился на клавиши.
— Тут клавиш больше, чем нужно, это бракованное пианино, — сказал он.
— Сам ты балбес бракованный, это Бёзендорфер! — крикнула ему из окна АК, наблюдавшая за всей нашей движухой, держа в руке бутылку, уже не очень похожую на прежнюю, с нашатырём. — У него не 88 клавиш, а 97, Равель и Дебюсси создавали некоторые свои произведения специально для исполнения на Бёзендорфере, чему я тебя восемь лет учила, олух безграмотный! — закончила свою пламенную реплику АК.
— Вот, Генка, слышал! Давай-кось продемонстрируй, чему тебя государство столько лет учило! — подытожил дед.
Гегемоны бурно зааплодировали.
— Слабак! Рохля! — раздались выкрики.
Геннадий, было отошедший от пианино, бросился к нему, как Матросов на фашистский дзот. И сбацал что-то очень бравурное. Поповы, начавшие было приходить в себя, при звуках музыки опять рухнули замертво, но, может быть, на это повлиял и станок, продолжавший тихонечко раскачиваться и тюкнувший им аккурат по лбам. А Геннадий торжествующе повернулся, глянул на всех, как недооценённый гений, да и осел возле раритетного пианино: внезапно силы оставили нашего богатыря.
— Да, Генка, это тебе не с ветки на ветку прыгать. Лекарство! — прокричал дед.
А бабуля уже тут как тут со своей бутылью нашатыря и энергично подсовывала её под нос несостоявшемуся пианисту, но тот только мычал, не открывая глаз.
— Ты не ту бутылку принесла, тащи сливянку, сейчас он очухается.
И правда, когда Геннадий унюхал сливянку, глаза под закрытыми веками стали перекатываться, потом дёрнулось одно веко, затем мелко подрожало другое, наконец открылся один глаз.
— Ну, глотни, глотни, тапёр, полегчает, — ласково говорила бабуля, поглаживая его по голове.
— Что ты с ним возишься? — раздражённо сказал дед. — На фронте мы так не церемонились!
Влепил пару пощёчин и, пока пациент ошарашенно хлопал глазами, вставил тому в пасть бутылку.
Ну а дальше дело пошло: Геннадий осушил полбутылки, тут же вскочил, довольно щерясь на окружающих, и хотел было завершить операцию, но в дело вступил дед, вырвал у того бутылку, сам сделал внушительный глоток и спрятал бутылку в карман под слова:
— Вот что значит народная медицина!
Но и у него она не задержалась: бабуля выдернула бутылку, уничижительно сказала: «Тоже мне эскулап» — и гордо удалилась в дом.
Дальше дело пошло веселей, станки наконец-то были сгружены и по брёвнам, по заветам предков, как ладьи, перетащены в сарай. Даже акклиматизировавшиеся очкарики приняли живейшее участие в разгрузке, и, что очень странно, с минимальными травмами, хотя они так и норовили отдавить себе все руки и ноги, что им кое-как удалось, но воспрявший духом Геннадий мастерски всем накладывал компрессы из подорожника и собственной слюны, благо и того и другого было в избытке. Ценнейшее пианино было снова погружено в грузовик вместе со всей будущей четырёхглазой гордостью советской филармонии, кое-как туда же погрузили и АК, да и мы с Поповыми не отставали от коллектива и погрузились в кузов, и вот в таком расширенном составе мы поехали в ДК на первую репетицию.
Как ни странно, и это было крайне удивительно и непредсказуемо, репетиция не состоялась, так как на дверях центрального входа висел внушительный замок. Была предпринята попытка проникнуть в ДК со служебного входа, и, конечно, и она не увенчалась успехом: поразительно, но и на ней висел замок, правда, размером поменьше. Крайне возбуждённые меломаны и примкнувшие к ним местные жители различных профессий стали барабанить в двери руками и ногами в надежде, что им кто-нибудь да откроет, и, как бы это ни было невероятно, но нам никто не открыл. Тогда кто-то зорким взглядом углядел открытую форточку на втором этаже, и был кинут клич: требовались ловкие и смелые добровольцы, готовые проникнуть в форточку на втором этаже и открывшие бы дверь изнутри. Замки, висящие снаружи, почему-то никого не смутили, а я подумал, что, наверное, ещё очень мал и неразумен, чтобы давать советы старшему поколению. Залезть в форточку, естественно, вызвались храбрецы Поповы, которые, как известно, совершали подвиги и покруче, утверждающие, что намедни смотрели телепередачу «Клуб путешественников», и там какой-то тщедушный француз без какого-либо специального снаряжения покорил Гранд-Каньон, а уж они-то всяко круче и прямо сейчас нам всем это докажут.
Первый Попов действительно без каких-либо проблем взобрался на второй этаж и с ловкостью, которой бы позавидовали мартышки из Московского зоопарка, проник в ДК. Попов номер два тоже довольно лихо взобрался на второй этаж, но при проникновении в форточку что-то пошло не так, и он застрял в ней в районе талии, беспомощно дрыгая ногами, оставшимися снаружи, чем вызвал взрыв хохота нашего сердобольного народа. Брат, конечно, не оставил его в беде, и после короткого и жаркого обсуждения, в котором самым приличным выражением было «долбанный идиот», Попов номер один, громыхая шпингалетами, распахнул окно, что позволило наблюдателям снизу увидеть лицо жертвы, попавшей в капкан, так как жертва теперь непроизвольно раскачивалась на раме, которая предательски скрипела и готова была сорваться с петель.
— Либо убьётся, либо покалечится, — философски заметил их брат Геннадий.
— За руки его тяни! За руки тяни, лишенец! — стала орать публика снизу, в принципе очень довольная представлением.
Попов номер один наконец-то ухватил своего брательника и, с треском выламывая форточку, втянул горе-скалолаза внутрь.
Возникла довольно продолжительная пауза, и народ, ожидавший конца представления, стал гадать, живы ли покорители вершин, и если живы, то насколько сильно покалечились. Наконец в дверь служебного входа изнутри стали скрестись и жалобно пищать, что она, дверь, удивительное дело, почему-то не открывается, а жуткие травмы, практически несовместимые с жизнью, не позволяют её выломать. Геннадий, было решивший прийти на помощь и вынести дверь молодецким ударом с ноги, был остановлен дедом, запретившим крушить социалистическую собственность, и, мол, вреда от их семейки уже много больше, чем пользы. Так что было решено отправить поисковые группы для розыска чёрт его знает куда подевавшегося сторожа. Основное внимание было уделено, естественно, алкоточкам, в первую очередь легальной, то есть продмагу, но аборигены утверждали, что сторожа там не видали, хотя он постоянно там ошивается, сшибая двушки на позвонить с московских, возле телефонной будки с давно оторванной какими-то вандалами трубкой. Но дед ко всем мелочам подходил крайне тщательно, поэтому на всякий случай всё равно послал туда проверенную группу трезвенников, а также группы активистов из общества трезвости были разосланы ко всем известным самогонщикам в округе. Оставалась одна маленькая проблема — это Власовка, чей дом трезвенники обходили стороной, зная её вздорный, склочный и непредсказуемый характер, туда он отправился сам, взяв с собой тяжёлую артиллерию в лице Геннадия.
Про страдающих Поповых, конечно, все забыли, ну не до них было, ведь решалась судьба всей будущности нашего родного филармонического оркестра, хотя они и начали скулить и скрестись в дверь с удесятерённой силой. И только какая-то маленькая девочка из подопечных АК раскрыла футляр своей скрипочки, достала оттуда пачку печенья «Юбилейные» и через щель между дверью и полом стала просовывать покорителям вершин печеньки. Скулёж, надо сказать, стих, и раздалось удовлетворённое тихое почавканиванье. Посмотрев на эту картину, я вспомнил о своём пропавшем брательнике, под ложечкой засосало, и на душе стало как-то не очень приятно, хотя потеря такого конкурента меня вполне устраивала, не надо было больше делиться велосипедом и пенкой от варенья, но, наполнившись духом благородства, я отправился на поиски.
Как я и предполагал, я нашёл брата на «нашем» месте, в заброшенном полуразвалившемся бетонном дзоте ещё времён войны с местами ещё угадывающимися окопами. Тот, довольный, сидел на его крыше, перемазанный шоколадом, видимо, купленным на народные пожертвования, и кидал камни в пустые бутылки от различных алкогольных напитков, а недалёко, как ни странно, сидел искомый всеми в обнимку с дядей Сашей и играл на губной гармошке.
Реакции на мои слова, что их ищут и надо бы отправляться кое-кому домой, а кое-кому в ДК, не последовало, а звуки гармошки только усилились, один брат только заметил моё присутствие и предложил мне кусочек шоколадки.
Тогда я применил старый испытанный способ и заорал, что в ДК ПОЖАР и ещё чуть-чуть, и всё сгорит дотла! После такого громкого заявления, хотя коммунарский люд в последнее время уже и стал привыкать к пожарам, периодически вспыхивающим то тут, то там, алкодвоица поднялась и нетвёрдой рысью побежала в сторону ДК. Конечно, мы с братом их опередили и принесли всем благую весть, что ключи вот-вот прибудут.
И потянулись долгие минуты ожидания, наконец состоялось прибытие сторожа, которого на загривке тащил весь взмокший дядька, войдя в положение к его артриту. Сторож при этом распевал куплеты:
Привет, непьющая отчизна!
Страна чаёв и пресных вод.
И ты, здоровый образ жизни,
И преданный тебе народ!
Двери наконец-то распахнулись, а все участники пьянства и разбазаривания народных средств были в связи с этим дедом помилованы. Геннадий погрузил своих горе-братанов в машину и повёз в травмпункт, чему те были безмерно счастливы, и совершенно не по причине того, что им сейчас окажут медицинскую помощь, а в первую очередь потому, что можно с ветерком прокатиться ещё раз на «Волге». Правда, в травме Геннадия хотели было арестовать за нанесение тяжких побоев несовершеннолетним, и местный эскулап по прозвищу Садист был в чём-то прав: тяжело было поверить, что с виду вполне адекватные подростки способны нанести себе массу резаных ран и до кучи сломать два ребра.
На все увещевания Поповых, что это они сами, Садист мрачно хмыкал и крайне выразительно поглядывал то на фактурного Геннадия, то на Поповых. А главное, проблема с арестом заключалась ещё и в том, что арестовывать гордость ВДВ было некому в связи с отсутствием людей, имеющих такие полномочия, ведь, как известно, арестовщики пребывали в местном дурдоме, а новых ещё не успели назначить, и, по словам доктора, Коммунарка всё больше погружалась в анархию. По этой причине Садисту пришлось поверить Поповым на слово, и, наложив разнообразные повязки, он отпустил всех с миром, хоть и скрепя сердце.
А меня постигло дикое разочарование: только я первый раз в жизни собрался побывать на репетиции пусть и самодеятельного, но всё-таки филармонического оркестра, как прибежала бабуля и сказала, что мои предки не пойми за какой надобностью срочно вызывают меня в Москву, и строго так посмотрела на меня. По её взгляду я понял, что сопротивляться бесполезно, и, понурив голову, пошёл собираться. Но зато и мне выпал шанс на умопомрачительной скорости в 140 км в час долететь до метро «Беляево», и, конечно, новоиспечённые инвалиды меня сопровождали.
Находясь в Москве, до меня долетали обрывочные сведения о состоянии дел на репетиционной базе, как важно стали именовать наш ДК Поповы, которые мне телефонировали каждый день и с нетерпением ожидали моего возвращения.
Для чего они даже починили трубку в телефонном автомате, оторвав её где-то в другом месте. Попутно поведали о том, что теперь очкарики чувствуют себя в коммунарии довольно вольготно, перестали передвигаться перебежками и стали, кто бы мог подумать, в открытую носить очки. Правда, для этого им пришлось поссориться со своими дискотечными корешами и объяснить им с помощью нескольких выломанных штакетин из бесхозного, по их словам, забора, что интеллигент тоже человек и имеет право на существование. А впоследствии разбежавшиеся коровы в количестве 11 штук и бык Тихий, растоптавший под списание красный «Запорожец», вовсе не их вина.
Дед же, по их словам, теперь тоже носил очки, хотя до этого на зрение никогда не жаловался, раздобыл где-то трость с медным набалдашником, изображавшим голову льва, приволок из дома кожаное кресло и поставил его в проходе, рядом установил пепельницу на ножке и теперь важно восседал в этом кресле, перейдя с сигарет «Прима» на папиросы «Герцеговина Флор», в общем, руководил.
Тут и закончилось время моего заключения в Москве, и я с огромной радостью засобирался в родные пенаты.
Когда я наконец-то вернулся в коммунарию, репетиции оркестра подходили к своему логическому завершению, то есть дед решился продемонстрировать своё «детище» широкой публике. Повод был выбран, конечно, немного странный, а именно похороны нового участкового, которого практически никто и не знал, потому что новоиспечённый блюститель физически не успел этого сделать, так как бурно и безапелляционно стал праздновать своё новое назначение, воспользовавшись дарами Власовки, которая, надо сказать, всегда знала, с какого боку подойти к служителям правопорядка. По слухам, праздновал он ровно семь дней, периодически устраивая салютацию в честь такого грандиозного события из табельного оружия. Потом пару дней маялся животом, но терпел, как настоящий воин, после чего всё-таки слёг в больницу с панкреатитом, несколько дней провалялся в реанимации и помер, а Коммунарка опять осталась без городового и надлежащего надзора властей.
И вот на такое душещипательное мероприятие дед и решил вывести своих молодых и необстрелянных. Доводы АК о том, что рановато младые, несформировавшиеся и тонко чувствовавшие души приобщать к смерти, на деда не возымели ровно никакого действия, и тот ей ответил, что жизнь есть борьба, преодоление трудностей и самопожертвование ради высоких идеалов, а что может быть выше искусства? Потому детишкам будет полезно с младых ногтей познать столь нехитрые жизненные принципы и отдать дань уважения сотруднику милиции, отдавшему свою жизнь на боевом посту. Но всё-таки согласился пойти на некоторые уступки: юные дарования, мол, при закапывании тела присутствовать не будут, а только проводят того до последнего пристанища под соответствующую моменту драматичную музыку, вышибающую слезу, а там уже на могилке их подменит салютационно-похоронная команда специально обученных милиционеров из Москвы.
— И смотрите мне, играть надо так, чтобы даже у самого распоследнего растленного типа текли слёзы! — закончил дед, включив интонацию недобитого белого офицера.
И АК ещё до похорон разревелась тут же на месте.
— Нашатырю или сливянки? — участливо поинтересовался дед.
Но АК только отмахнулась и ушла в красный уголок дорёвывать под ликами наших вождей.
Надо сказать, дед со всей ответственностью подошёл к процессу и организации похорон и, не надеясь на большое скопление скорбящих по безвременно ушедшему участковому, приказал быть на панихиде и спортивной составляющей нашей самодеятельности. Но, посчитав всех в уме, решил, что народу так и так для полноценного скорбления получается маловато, и пустил по Коммунарке слух, что все присутствующие на похоронах плакальщики получат дополнительный талон на сахар, а особо усердные — два, ну а тех, кто продемонстрирует настоящую и неподдельную скорбь, ждёт талон на получение в столе заказов праздничного набора, включающего в себя: бутылку водки, бутылку шампанского советского полусладкого, две банки португальских сардин в масле, полбатона сырокопчёной колбасы, два кило гречки и банку консервированной перловки с мясом, куда уж без них. Гречку и перловку дед добавил для пущей убедительности, чтобы народ, который всё-таки не дурак, поверил во внезапно свалившееся на него счастье, а то заказ бы вызвал большие сомнения своей цековкостью, а членов ЦК и даже кандидатов в Коммунарке до сих пор не наблюдалось.
Но это было ещё не всё: для пущей помпезности дед решил использовать на похоронах и несчастный Бёзендорфер, который кое-как привели в чувство.
— Это новаторский шаг! — жарко доказывал дед свою точку зрения АК. — Где ещё в мире на панихидах используют пианино, а тем более такое редкое?! Нигде! И мы первые продемонстрируем это всему миру! Это, можно сказать, как первый полёт в космос, как первый выход в него же!
И для пущей убедительности своих слов колотил своей тростью об пол.
Но все железобетонные аргументы не действовали на АК, и та всё канючила о художественной ценности инструмента, о его редкости, о бережном отношении и о том, что это практически музейный экспонат, сравнимый со скрипками Страдивари и прочих Амати.
Дед же разошёлся пуще прежнего, отбросил трость, бурно жестикулируя, стал доказывать АК, что она не понимает политический момент и вообще геополитическую обстановку в мире в целом и что империалистические враги ждут не дождутся… Чего они все ждут и никак не дождутся, потонуло в грохоте падающей пепельницы, полной окурков «Герцеговины Флор», которые полетели вместе с пеплом на трио балалаечников, сидевших рядком, поддакивавших и одобрительно кивавших головами в знак полного согласия.
— Воооот! — Дед своей пролетарской дланью указал на трио, которое уже больше походило на закопчённых шахтёров, недавно в полном изнеможении выползших на поверхность и нещадно эксплуатируемых теми самыми тёмными, реакционными, капиталистическими силами. — Наррррооод на моей стороне!
— Да! Владимвасилич, да! — возопил один из трио, протёр на груди от пепла рукавом пиджака значок «Ветеран войск НКВД», схватил деда, сжал в объятиях и со всей душой расцеловал того в уста, по старой партийной традиции.
Дед с трудом оторвал от себя ветерана и успел подхватить падающую в обморок АК. Которая была прогрессивных и явно либеральных взглядов, но не настолько.
Моральный разгром довершил вечно пьяный сторож, болтавшийся в зале и стреляющий пятаки у ботаников на восстановление храма.
— Тьфу ты, гомосятина какая, прости господи.
И смачно плюнул на пол.
Дед тоже, не переставая, отплёвывался, таща на руках АК, и пытался лягнуть ногой преследующего его верного, расчувствовавшегося партийца. Но отбиться от видавшего виды и прошедшего сквозь горнило такой могущественной организации было совсем не просто: тот ловко уворачивался от пинков, вертелся вокруг, как надоедливая муха, и так и норовил в очередной раз облобызать деда. Но, как видно, дед был баловнем судьбы, потому что в другом конце коридора возник Геннадий, и дед, срываясь на фальцет, стал молить его о помощи. Геннадий ловко одним большим пальцем попридержал любвеобильного балалаечника, и дед вместе с АК скрылся в красном уголке, громыхнув шпингалетом, откуда стал кричать, что он контуженный и вмиг воспользуется экспонированным там автоматом ППШ, рука не дрогнет, дабы уберечь себя от слетевшего с катушек содомита. Содомит тяжко вздохнул, пригорюнился от непонимания его неразделённых восторгов и понуро возвратился в зал.
А дед сквозь замочную скважину стал звать Геннадия, временно препоручая ему охрану своей персоны от буйнопомешанных, и, обладая незаурядной храбростью, вышел из комнаты, держа в руках ППШ, устрашающе лязгая затвором, и смотрелся очень браво, в отличие от АК, которая, не пережив стрессовой ситуации, хваталась за сердце, охала и страдальчески закатывала глаза. В связи с чем пришлось вызывать ей скорую. Провожать АК вышла вся музыкальная труппа, ботаники плакали и голосили, и дед наказал им вести себя точно так же на завтрашнем мероприятии. Правда, образовалась проблема, так как на пианино должна была играть не кто иная, как АК. Но дед, надо отдать ему должное, не склонялся под ударами судьбы и молниеносно нашёл выход из ситуации, безапелляционным тоном сказав Геннадию, что именно он и подменит АК. Аргумент Геннадия о том, что ему было бы проще подменить собой танковый батальон на крайне неспокойных кандагарских дорогах, естественно, не возымел на деда никакого действия. Оставалась ещё одна проблемка: как, собственно, и на чём везти многострадального Бёзендорфера плюс Геннадия, пусть и по недавно отремонтированной дороге.
Но изворотливый ум деда и ум его друга пана Штуки без особых проблем нашли решение, для чего в коровнике была одолжена телега на резиновом ходу, а на конюшне был взят во временное пользование старый першерон Быстрый. Для телеги паном был сооружён деревянный настил с хитрой системой крепежей и противовесов и поставлены рессоры от совершенно бесхозного трактора «Беларусь», который обнаружил пан на полувспаханном поле без какого-либо присмотра накануне в 14 часов дня.
Наконец-то наступил день Икс — день премьеры. Дед со своими подручными были в крайне приподнятом настроении. Один только Геннадий портил всю жизнерадостную картину похорон: сидел с кислой и несчастной миной на привинченной к тележному помосту табуретке и, совершенно раздавленный, пытался по нотам что-то наигрывать. Выходило не очень: с каждым новым звуком першерон Быстрый тревожно ржал и делал попытки встать на дыбы и опрокинуть телегу. Мальчик, приданный Геннадию в качестве усиления для переворачивания нот, по этой причине пару раз упал и вообще норовил вывалиться из телеги. И, чтобы избежать ненужного травматизма, верный соратник деда Штука прочно примотал того бичовкой к борту, а мне выдал полкило рафинада для успокоения коняки.
Колонна скорбящих тем временем приобретала задуманную дедом форму. Спереди были выстроены бравые футболисты с транспарантом с надписью «Спи спокойно, дорогой участковый», правда, на нём всё ещё проглядывала плохо затёртая предыдущая «Слава труду», но, как говаривал дорогой Леонид Ильич, экономика должна быть экономной, и транспарант был позаимствован из того же ДК. А наша химическая промышленность выпускала крайне стойкую во всех отношениях краску, потому как ни старались деды-балалаечники, оттереть полностью её не удавалось никак: ни ацетон, ни средство от пятен с огромным красного цвета знаком качества на банке её не брало, и даже старые испытанные лагерные методы оттиркой золой и опустошением мочевого пузыря перед ней пасовали.
За футболистами был выстроен сам оркестр, преимущественно из скрипачей младшего подросткового возраста, затем трио балалаечников и примкнувший к ним неизвестно откуда взявшийся мужик с баяном, за ними шли Поповы, важно державшие першерона под уздцы, я с кульком сахара и над всеми нами монументально возвышавшийся Бёзендорфер с Геннадием. Замыкали колонну всё прибывающие плакальщики, из которых особо выделялась Власовка, истошно рыдающая уже на протяжении получаса. И непрерывно сквозь слёзы причитающая: «Ах, на кого ты нас покинул, участковый, ах, как же мы тут теперь все без тебя, участковый». Остальные плакальщики углядели во Власовке жёсткую конкуренцию на цековские заказы и заголосили пуще прежнего, из всё прибывающей толпы так и неслось: «Участковый, участковый, участковый», а вот имя безвременно ушедшего борца с зелёным змием так и не прозвучало. Да, в общем, и немудрено: ведь после вступления в должность страж порядка и гроза самогонщиков так и не успел ни с кем познакомиться, по этой же причине и на транспаранте не было указано его имя.
И только никому не известный мужик с баяном, непонятно как затесавшийся в наши стройные ряды, совершенно искренне пустил слезу и шёпотом сказал мне:
— Наверное, хороший был мужик, все так переживают.
Взял у меня из кулька кусок рафинада и стал его страдальчески грызть.
Было и ещё одно маленькое обстоятельство, мешающее нашей колонне двинуться в сторону кладбища, — это отсутствие виновника торжества, без которого всё мероприятие шло коту под хвост. Дед нервически дёргал щекой и посылал курьеров к моргу с гневными записками с обещаниями всевозможных кар. Наконец явился запыхавшийся малоопрятный эскулап и доложил, что они бы с превеликой радостью отдали бы тело, но старенький похоронный автобус «ЛиАЗ» приказал долго жить аккурат с самого утра и именно, чорт его раздери, в день всеобщей скорби. Директор морга, которым и оказался прибежавший мужик, даже посылал гонца со слёзным посланием на автобазу выделить какой-никакой транспорт и даже добился согласия, но трактор, который был должен участвовать в нашем горестном деле, совершенно мистическим образом оказался без рессор, и автобаза, скрепя сердце, может выделить только прицеп.
Далее последовал бурный диалог из идиоматических выражений, в котором был выработан некий консенсус: прицеп дед одобрил, и было решено использовать тягловую людскую силу вместо трактора. А так как по пути следования колонны сначала шла автобаза, потом морг, а потом юдоль и последнее пристанище, то всё складывалось для всех нас довольно удачно, и дед воспрял духом, а заодно и все мы.
До автобазы колонна дошла довольно скоренько, где был выдан здоровенный прицепище, и тут же начались склоки, потому что тащить прицеп желающих, как ни странно, не оказалось, и деду ничего другого не оставалось, как диктаторским и абсолютно волюнтаристским образом назначить бурлаков конца 20-го века. Тут и проявилась вся его мстительность: под всеобщее одобрение первой была назначена Власовка, что неудивительно, так как рыдала громче всех, да и её самогонка в последнее время оставляла желать лучшего. Вторым был дед-балалаечник, он же ветеран НКВД, он же скрытый содомит, в чём мы недавно убедились, да и просто жутко вредный старикашка, никому не дававший покоя. На этом мстительность деда иссякла, и он, как римский полководец, выбрал из толпы каждого десятого ни в чём не повинных сограждан, добровольно вызвался только всё тот же мужик с баяном, препоручив тот на охрану Геннадию, пытавшемуся наиграть марш ВВС. Наконец всё утряслось, и мы двинулись к нашей конечной цели.
На подходе к кладбищу дед махнул рукой, и оркестр грянул: взвыли скрипки, их подхватили альты, подключились два оставшихся балалаечника, Геннадий, с горделивой осанкой восседая на табурете, поправил десантный берет на голове и, как на вражеский дзот, бросился в музыкальную пучину, сзади с утроенной силой поднялся горестный вой отдающих последний долг коммурчан.
Играли, надо отметить, так себе, но громко и от души, выворачивая все внутренности наизнанку, играли так, что вся окрестная живность, постоянно шляющаяся без присмотра и ощущавшая себя хозяевами земли, стала разбегаться кто куда: козы, повырывав клинья из земли с привязью, бросились в одну сторону, обычно наглая стая гусей с вожаком Кузей — в другую, и даже хряк Бисмарк, отличавшийся злобным и непредсказуемым нравом, спасовал и ломанулся в ближайший пролесок.
Почётный салютационный караул, присланный из Москвы и ожидавший нашего прибытия, завидев, а главное, заслышав наше приближение, непроизвольно сиганул в вырытую могилу и приготовился дать отпор, пальнув пару раз в воздух.
Дед, понимая, что что-то пошло не так, мановением руки свернул какофонию, всё стихло, только Геннадий, войдя в раж, продолжал насиловать горемычный Бёзендорфер. Положение спас мальчик, привязанный к борту: не растерялся и захлопнул крышку пианино, только молниеносная реакция спасла Геннадия от множественных переломов пальцев. Наконец всё смолкло.
Дальше дело пошло быстрее: видя конфуз ситуации, могильщики, первый и второй, не стали долго рассусоливать, подхватили бренное тело участкового, опустили того в могилу и так же быстро закопали. Ошалевший караул произвёл несколько хаотичных выстрелов в воздух, их предводитель произнёс короткую, но пламенную речь над могилой, и народ стал расходиться. И только незнакомец с баяном, откупорив бутылку водки и изрядно к ней приложившись, ещё какое-то время постоял над усопшим, сыграв «Славное море, священный Байкал».
Дед после похорон заперся у себя в комнате и никого не допускал до своей особы, как видно, страдал и, дабы отвлечься, чистил и перебирал весь свой арсенал. И так бы он сидел ещё долго, если бы в двери и окна не стали ломиться недавние плакальщики с законным вопросом, когда же начнут выдавать, а главное, где обещанные заказы. По этой причине деду ничего не оставалось, как временно податься в эмиграцию, а точнее, запрыгнуть в машину к верному Геннадию и умотать к нам на Бабушкинскую, где он скрывался две недели, опасаясь мести сограждан.
Дело, саму будущность самодеятельности, да и, что скрывать, здоровье деда спасла бабуля, выкатив обманутым горемыкам полторы двадцатилитровых бутыли крепкой сливянки. Наш милосердный народ, конечно, сразу оттаял, и в честь бабули и деда, не переставая, неслись здравницы, и только одна Власовка не прекращала ворчать и исторгать из себя словесный яд, но её быстренько заткнули, подвергли обструкции и навсегда отлучили от двора.
Конец
Свидетельство о публикации №226111701444