Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Вовкины рассказы. Кино
К вечеру ностальгия по родным пенатам его окончательно доконала, и он углубился в чтение стенограммы XXI съезда КПСС, что явно не пошло ему впрок, так как его организм перестал принимать городскую еду. Проведя у холодильника около получаса и беспрерывно хлопая дверью, дед с брезгливостью осматривал его содержимое, с омерзением достал синюшную курицу из ближайшего универсама, держа её двумя пальцами на вытянутой руке, и принюхался, тут же сморщил нос до такой степени, что очки свалились на пол, с грохотом закинул её обратно, недоверчиво достал пакет молока, отхлебнул немного, зачем-то стал полоскать им горло и тут же бросился на кухню, где выплюнул содержимое в раковину. Примерно такой же процедуре подверглись яйца, сметана и даже пошехонский сыр. В конечном итоге дед удовлетворился найденным сулугуни, привезённым какими-то знакомыми из Грузии, и чёрным сухарём. Заварил себе цикория и уселся на кухне, продолжая штудировать стенограмму, и, не переставая грызть сухарь, тяжко вздыхал.
Я, больше не в силах терпеть страдания любимого деда, намекнул ему, что, пока он волею судеб находится в прогорклой Москве, он мог бы встретиться со своими друзьями, которые абсолютно точно по нему соскучились.
Деда тут же как подменили: он ринулся к своему пиджаку, достал записную книжку, набрал номер и уже с некоторым подобием улыбки на лице говорил в трубку:
— Мишка, Миша, как я рад тебя слышать, старый чёрт!
Дозвонившись тому, неслыханное дело, прямо в служебный автомобиль. И уже минут через пять после разговора, довольный, хоть и с некоторой опаской, ел мёд из литровой банки. Грусть-тоска наконец-то отпустила его, и он мне объявил, что завтра он почему-то вместе со мной идёт в гости в министерство к дяде Мише и что мне будет крайне полезно понаблюдать за работой столь серьёзного ведомства, а не бесцельно целыми днями гонять по улицам на велосипеде с такими же бездельниками и вдобавок дышать угарным газом, что запросто может привести к саркоме лёгких. Что такое саркома, я не знал, но звучало крайне угрожающе, и я решил, что надо сделать кратковременный перерывчик, да и деду была необходима моральная поддержка, чтобы сгладить его пребывание в каменных джунглях.
Дед растолкал меня в шесть утра, когда все ещё спали, а на мои увещевания о том, что ехать в такую рань, и тем более в министерство, рановато и там никого нет, кроме злого сторожа, дед не реагировал и только самодовольно похмыкивал: уж он-то, мол, знает, что все давно на рабочих местах и трудятся на благо родины, а я просто малое и неразумное дитя. Спорить с ним было бесполезно, впрочем, как и всегда. Поэтому, смирившись со своей судьбой, я поволочился умываться.
Дед же расцветал прямо на глазах, бегал к холодильнику и на кухню взад-вперёд, без опаски пил молоко из пакета и даже приготовил омлет с колбасой, которую всё-таки предварительно подозрительно обнюхал.
Завтрак прошёл под зачитывание дедом наиболее интересной информации из «Вечёрки». В мире было неспокойно, и даже очень, и только наша держава возвышалась над всеми странами как монумент незыблемого спокойствия и стабильности, за исключением далёкой страны Афганистан, где местные смутьяны, подстрекаемые мировой закулисной, мешали нам строить социализм и приводить в жизнь решения партии. Завершили мы завтрак под заметку о рождении в Московском зоопарке бегемотика и, преисполненные позитивом, поехали к дяде Мише.
Бодрым шагом по ещё не раскалённой от летнего зноя Москве мы двинули к метро, дед чувствовал себя великолепно и довольно бурчал себе под нос какой-то военный марш. Как ни странно, жизнь уже потихоньку начиналась, так как в кустах около футбольного поля мной были замечены мои одноклассники Пух и Кроль, копошившиеся с мопедом «Карпаты». Я, конечно, крикнул им: «Бонжур, месье!» — а дед, тут же оценив диспозицию и углядев неработающее техническое средство, естественно, не мог пройти мимо и уверенной, быстрой походкой направился в их сторону. Но мои закадыки повели себя странно: стали хаотично шариться по кустам, треща ветками, потом затихли и притворились, как будто их и нет, но на галлюцинацию были совсем не похожи и, наверное, сами поняли это, потому что, когда мы приблизились, с какими-то виноватыми рожами выползли из своего подкустовного убежища и фальшиво изобразили радость внезапной встречи.
Дед сразу почуял неладное, подозрительно их оглядел, после чего занырнул в кусты и вынырнул оттуда с початой трёхлитровой банкой пива.
— Вы где пиво в такую рань умудрились достать, холомидники? — только и спросил их дед.
— У Люськи Штейн в палатке возле Балана, — хмуро ответил Пух, ожидая разноса. — Она там с шести утра налево толкает демидрольное. Но нам, как молодому поколению, наливает позавчерашние «Жигули» без всякой химии и беззольных колец, — уже с некоторой гордостью закончил он.
— ПТУ по вам плачет, — только и сказал дед, после чего сделал большой глоток из банки, поцокал языком и уверенно, как прирождённый сомелье, вынес вердикт: — Димедрола не ощущаю.
Я впал в ступор. Дед всю мою жизнь, не переставая, меня удивлял своей непредсказуемостью. Пока я стоял окаменевший, дед молча подошёл к мопеду, пару раз дёрнул кикстартер, потом что там подкрутил, дёрнул ещё пару раз, ещё что-то подкрутил, почесал лоб, полез с отвёрткой в карбюратор, опять почесал лоб и ещё что-то подкрутил, что есть силы ещё раз дёрнул, и мопед затарахтел.
Чем ввёл в ступор Пуха и Кроля, дёрнул меня за рукав, чем вывел из ступора.
— Нечего ворон считать, — сказал мне.
А доморощенным ангелам ада прочёл маленькую лекцию минут на восемь о вреде подросткового алкоголизма, всё-таки не удержавшись от нотаций, и мы двинули дальше к метро.
На входе в метро бдительной бабуле в будке дед предъявил приблизительно десять документов, дающих ему право на бесплатный проезд, и ещё минут пять возмущался, что его, такого всеми уважаемого гражданина и человека с большой буквы, не признали, и он был вынужден рыться в своём портмоне размером с небольшой чемодан, удостоверяя все свои заслуги перед отчизной и раскладывая документы перед ошарашенной тёткой на маленьком столике, чем привлёк внимание постового. Но как только тот подошёл, дед с разворота ткнул ему в морду, видимо, самое страшное Удостоверение и поинтересовался, не хочет ли тот продолжить службу в Афганистане, после чего того как ветром сдуло.
Мы миновали турникеты и стали спускаться по лестнице к поездам.
— Деда, ты чего разбушевался-то? — спросил я.
— Люблю пошалить, — весело ответил он.
И тут же включил третью космическую скорость, увидев подходящий поезд. Мы ловко ввинтились в вагон, так как уже начинался час пик, и дед тут же подхватил какую-то нерасторопную мамашу с ребёнком, ловко отодвинул какого-то чрезмерно уставшего прямо с утра бугая, стремившегося занять свободное место, и усадил их на сиденье, чем заслужил благодарную улыбку, и, довольный собой, протиснулся ко мне.
Министерство располагалось в самом центре Москвы и являло собой огромное здание в несколько этажей, щедро облицованное гранитом, с огромными, в два человеческих роста, оконными проёмами с затемнёнными окнами и массивными дверьми из красного дерева с медным декором, отдраенным до блеска.
— Всегда Мишка умел устроиться, — сказал дед, и мы вошли в шикарный вестибюль.
Вестибюль встретил нас шикарным узорчатым паркетом, широченной лестницей с коваными перилами, уходящей на второй этаж, и огромной хрустальной люстрой размером с индонезийского слона. Правда, общее впечатление немного портила старая мокрая половая тряпка при входе, об которую мы, как и положено, вытерли ноги.
Но не успели мы как следует оглядеться, как сразу были остановлены строгим взглядом вахтёра, в котором отчётливо читалась принадлежность к первому отделу.
— Вы к кому? — строго спросил вахтёр.
— Мы к товарищу министру, — официально ответил дед.
— Вы по записи или по личному вопросу?
— Мы по личному, но запись нам не требуется.
— Тогда я не могу вас пропустить, — уже с нажимом ответил вахтёр.
Дальше последовала пространная история о том, как дед всю войну командовал Мишкой и в конце концов создал из него какую-никакую, а личность.
Героическая история не возымела никакого действия на непреклонного стража ворот. И дед уже потихоньку начинал яриться, но встретил ещё более непреклонное сопротивление, послышались слова «сумасшедший» и «милиция», и неизвестно, как бы всё закончилось. Но удача всегда была на нашей стороне.
Двери широко распахнулись, и в холл вальяжно вплыл министр, окружённый своими клевретами, в смысле референтами и прочими помощниками.
Министр сразу со спины узнал деда, забыл про вальяжность и бросился его обнимать. Дед, ожидая нападения милиции или, что много хуже, крепких парней в медицинских халатах, совершенно неуловимо просел вниз, вырвавшись из объятий друга, вдарил того под коленный сустав так, что министр оказался вместе с ним стоящим на коленях, и уже собирался уйти на болевой, но тут узнал друга и крепко сжал его в объятиях. Министр не остался у него в долгу, и они ещё пару минут обнимались, периодически отстраняясь, чтобы налюбоваться друг дружкой. Наконец они встали, и клевреты бросились отряхивать министра, и деда тоже не обошли своим вниманием, подобострастно заглядывая тому в глаза с неприкрытым любопытством: что же это за человек такой, осмеливающийся так запанибратски обращаться с ого-го какой персоной.
— Где это ты так наловчился, Владимвасилич?
— А ты что, не помнишь? Нас тогда, как раз после форсирования Одера, капитан СМЕРШа учил, да ты больше, как всегда, в котелок поглядывал, — усмехаясь, отвечал дед.
И они, обнявшись, стали подниматься по лестнице. Притихшие референты, пропустив их на полпролёта вперёд, смотрели на них, как на полубогов, поднимающихся на Олимп.
— Ещё один такой конфуз, и службу продолжите, проверяя пропуска на базе в Афганистане, — через плечо бросил министр вмиг побледневшему вахтёру.
Тому явно стало нехорошо, и он осел в кресло.
Референты стали живенько подниматься по лестнице, и один зло пригрозил пальцем уже практически лишившемуся чувств стражу.
— Вовка, ты где там застрял? — уже сверху басил министр. — Мигом сюда, а то сам всю кока-колу выпью.
Услышав такое, меня не надо было просить дважды: я, прыгая через две ступеньки, обогнал всех и услужливо открыл дверь перед новоявленными титанами. Дверь, конечно, оказалась не та, но это не играло никакой роли.
Дядя Миша довольно улыбнулся и указал своим перстом на дверь в конце кабинета, где и располагались его покои.
Вторая попытка открытия дверей была более удачна, только у входа я даже успел немного заскучать: дед с министром никак не могли решить, кто из них первый войдёт, и всё норовили уступить друг другу дорогу. Наконец они разобрались и бочком оба протиснулись в дверь. Миновав приёмную с очень важной и надменной тёткой, обложенной со всех сторон телефонами, мы наконец попали в сам кабинет, по размеру больше напоминающий зал в небольшом кинотеатре. Длиннющий стол с рядами стульев по бокам венчал его собрат, тоже циклопического размера, обитый зелёным сукном, с письменными принадлежностями, по виду из времён Людовика XIIII, сбоку присоседился дивизион телефонных аппаратов, два из которых красные, с гербом СССР вместо диска, чем внушали мне огромное к ним уважение.
Но мы не стали задерживаться в этом царстве власти и державности, а вошли в еле заметную дверь в конце кабинета и оказались в довольно маленькой комнате, где на меня со стены грозно вытаращился огромный портрет Сталина с траурной лентой, прожигая меня насквозь тяжёлым взглядом и говоря: «Я тебя насквозь вижу, сукин сын, и знаю, что ты спёр у своего героического деда порох, чтобы повзрывать все помойки в районе!»
— Впечатляет, да? — поинтересовался у меня министр и, не дожидаясь ответа, с гордостью продолжил: — Моя работа.
Чем вывел меня из оцепенения.
— Мдааа, Миша, — протянул дед, — его надо по Первому каналу транслировать вместо Кашпировского. Очень похож.
Дальше дед в сотый раз рассказал историю о том, как великий вождь вручал ему орден в Доме Советов аккурат после госпиталя, и о том, как у него всё заледенело внутри и ноги стали деревянными, и как они потом пили коньяк в «Метрополе» с такими же, как он, орденоносцами, а потом угнали полуторку и врезались на ней в столб в Сокольниках, и их всех забрали в военную комендатуру. Но, принимая во внимание торжественный и самый главный день в их жизни, не упекли в штрафбат, а всего-то лишили отпуска и отправили обратно на фронт, напутствовав словами, что у немцев тоже грузовиков в достатке, а коньяк им с лёгкостью заменит трофейный шнапс.
Тут дядя Миша заметил, что дед совсем плохой стал, потому что не помнит, что ему тогда тоже вручал Сам орден и что он играл на баяне в кузове того грузовика, а после столкновения со столбом упал вместе с баяном в пруд.
— Вот только откуда взялся баян, забыл, — сказал дядя Миша и вздохнул, наверное, вспоминая ушедшую навсегда молодость. — А пойдём-ка, Владимвасилич, я тебе покажу одно замечательное местечко, — и, окинув взглядом мою погрустневшую физиономию, продолжил: — Про кока-колу я не забыл.
А я подумал, что далеко не каждому дано быть министром, ведь насколько проницательный человек, а рисует как.
Пошли мы в служебную кафешку, расположенную в подвале, и, естественно, допуск туда имели только гости и сотрудники министерства. Несмотря на раннее время, кафе функционировало, но посетителей ещё не было. Время терялось в этом помещении, приглушённый свет ламп, висящих над каждым маленьким, круглым столиком на высокой ножке, действовал расслабленно и умиротворённо, полностью идя вразрез с тем, что на дворе рабочий день. Тяжёлые бархатные шторы, ниспадающие и закрывающие фальшокна, как мне кажется, тоже не стимулировали рабочий процесс. На стенах висели картины, сложные для моего понимания, и напоминали творчество Пикассо в его кубический период, над каждой картиной заботливо была установлена лампа, испускавшая мягкий свет и дающая возможность насладиться творчеством неизвестного художника.
Министр широко обвёл рукой кафе, предлагая нам насладиться интерьером и атмосферой, дед одобрительно зацокал языком, я же понял этот жест по-своему и устремился к прилавкам.
Чего там только не было: джезвы в песке уже отдавали свой кофейный аромат, выстроились в ряд охлаждающие аппараты с переливающимся в них соком, в закрытых стеклянных прилавках рядами стояли пирожные: безе, орешки, картошка, эклеры, кусками нарезанные торты на круглых подносах, бутерброды с сырокопчёной колбасой, да не по одному кусочку на каждом, а аж по три, с красной рыбой, белой рыбой, с красной икрой, отдельно располагались перепелиные яйца с чёрной икрой и, как ни странно, довершали эту композицию эпикурейства обычные варёные яйца под майонезом с зелёным горошком.
За прилавком сидел крайне расслабленного вида здоровенный мужик в белом халате и колол двумя пальцами грецкие орехи.
— Это наш Тохтамыш, — самодовольным барским голосом пробасил министр.
Мужик, и правда по виду смахивающий на поработителя земель русских, тут же встрепенулся, оценивающе оглядел нас с дедом с головы до ног, тут же широко улыбнулся, демонстрируя два ряда отменных золотых зубов, и выжидательно застыл.
— Это мой друг и наставник Владимвасилич и его внук, — представил нас министр.
В глазах Тохтамыша сразу стало читаться безмерное уважение к нашим персонам. Несмотря на наш довольно затрапезный вид.
— Мне, как всегда, в двух экземплярах, а Вовка пусть сам выбирает, и создай нам приватность.
После слов министра Тохтамыш тут же сорвался с места и скрылся в подсобном помещении, откуда вышел с раздвижной шторой, отгородил ей угол, перенёс туда же низенький столик, поставил три таких же низеньких кресла, как видно, из одного комплекта, и накрыл стол, принеся бутылку французского «Самуса», две порции яиц с горошком, нарезанные лимоны, посыпанные кофе и сахаром, две чашки кофе и шоколадку. Деды, кряхтя, уселись в низенькие кресла, а я схватил поднос и пошёл вдоль прилавка.
Помня один из главенствующих принципов деда, а именно воздержание, я не стал особо налегать на деликатесы, а по-скромному взял себе каждого вида на пробу. Набрав, что мне показалось очень странным, два подноса и, чтобы не мешать старшему поколению, взгромоздился на барный стул за одним из столов, достал из-за пазухи Джека Лондона и приготовился совместить сразу два удовольствия, духовное и физическое. Выходило не очень: с трудом умяв полподноса, я присоединился к дедам, которые, уже несколько разогретые экспортным коньяком, жарко обсуждали геополитическую обстановку в мире, бурно друг другу поддакивая и периодически обнимаясь, чем демонстрировали абсолютно идентичные взгляды.
Время текло быстротечно и отмерялось количеством выпивки в бутылке. И вот, когда на дне еле-еле ещё что угадывалось, прибежала взволнованная секретарша и, быстро тараторя, чтобы её не успели перебить, сообщила, что времени уже 13:05 и в предбаннике уже час скучает и грызёт ногти очень известный кинорежиссёр, ожидая встречи.
— Режиссёра сюда, ещё один стул, всё убрать и повторить! — скомандовал министр. — И не спорь! — обняв деда, обратился к нему министр. — Когда ещё посидим по-человечески.
Не прошло и пяти минут, как на парах в кафе влетел режиссёр, заметался в поисках искомой персоны по потихоньку заполняющимся столикам, бесцеремонно заглядывая всем в лица, естественно, никого не обнаружил и стал издавать звуки, как кипящий самовар, из которого на раскалённые стенки брызжет вода. Схватил со стола салфетки на виду у изумлённых чиновников, которые его сразу узнали и стали клянчить автограф, буркнул им в ответ что-то нечленораздельное и стал вытирать лоб и щёки, распаляясь всё больше, размахивая руками и хлопая себя по ляжкам.
Тохтамыш, закончив сервировку стола, перехватил режиссёра и, бережно полуобняв, подвёл к нам. Узрев накрытый стол, праведный гнев, наполнявший его, тут же прошёл: он горячо обнял министра, не дав тому даже встать с кресла, долго тряс руку деда, меня потрепал за волосы, сказал: «Ну, здравствуй, племя молодое, незнакомое» — и плюхнулся в кресло, которое жалобно под ним заскрипело. Взял пустой фужер, налил в него коньяку примерно наполовину, молча выпил, защёлкал пальцами, схватил руками лимон с кофе, отправил его себе в рот и удовлетворённо что-то промычал.
— Нервы, знаете ли, — сказал и продемонстрировал нам кисть руки, пальцы на которой так и ходили ходуном. — Время идёт, а процесс стоит, у меня уже так давно не стоит, как стоит процесс.
Налил себе ещё полстакана, отхлебнул и закусил безе, эклером и бутером с икрой, посягнув на моё пиршество.
— Так от министерства-то что требуется, родной наш, гений наш? — уже во хмелю поинтересовался министр.
— Проще говоря, нам для съёмок нужен производственный цех, со станками, знаете ли, с домнами, знаете ли, и чтобы работа кипела, знаете ли.
— А больше вам ничего не нужно, знаете ли? — передразнил министр.
— Нужно, очень нужно! — Режиссёр сделал вид, как будто не уловил сарказма.
— Что? Космодром Байконур? База атомных подводных лодок в Северодвинске? Пару пусковых шахт? Вы не стесняйтесь, знаете ли.
Режиссёр задумался, видимо, выбирая наиболее подходящий вариант из предложенных. Потом допил коньяк, заел с моего катастрофически пустеющего подноса несколькими бутербродами и с омерзением посмотрел на яйца под майонезом.
— Понимаю, понимаю, знаете ли, ваш сарказм, знаете ли, Михал Михалыч.
И пустился в пространный рассказ о картине и трудовых подвигах народа. Упомянув в нём также и комбайнёров с трактористами, жадными до работы и трудовых подвигов, без ночи и сна поднимающих державу.
Дед, услышав это, тут же встрепенулся и сказал, что знает массу таких людей, как раз недалёко от Москвы. И стал уговаривать друга надавить на нужные рычаги, чтобы процесс киносъёмок запустился в Коммунарке.
— А производственный цех мы организуем на складах! — с огромным энтузиазмом говорил дед, бурно жестикулируя.
Режиссёр был счастлив, что нашёл в лице деда нежданного союзника, и, получив предварительное согласие министра, на пару с дедом стали выбивать фонды.
Процесс шёл тяжело, долго и нудно, так, что я сначала расстегнул ремень на джинсах, а потом и верхнюю пуговицу, потом попытался заснуть прямо в кресле, но не смог, потому что умиротворяющий финансовый бубнёж перерастал в гул кавалерийской лавы, а достигая апогея, напоминал вытряхивающий всю душу звук пикирующего бомбардировщика «Штукас».
Наконец мужи пришли к некоторому консенсусу и, довольные друг другом, пожали руки, не забыв и про меня. Режиссёр клялся в вечной дружбе деду и заверял, что разлучить их теперь может только смерть или комитет Госкино, где ещё требуется подписать массу бумажек, но с такой мохнатой лапой в лице министра ну очень тяжеленькой промышленности он уверен в будущности проекта, и бросился опять обнимать и лобзать деда, не обделив вниманием и министра, и стал зазывать деда прямо вот сейчас, немедленно, знаете ли, поехать на «Мосфильм» в экскурсионных целях. Дед между тем, понимая, что гвардейская закалка может ему изменить в любой момент, собрав волю в кулак и осмотрев четыре пустые бутылки из-под коньяка, сказал, что ему срочно надо обсудить некоторые заминки в развитии космической отрасли с одним молодым, но подающим большие надежды инженером, и молниеносно отправил во внутренние карманы пиджака две початые бутылки. Чем подытожил своё прощание с режиссёром, но избавиться от порядком захмелевшего министра было много сложнее. Тот повис на деде и со слезой в голосе стал вспоминать, как они три дня не жрамши гнали фашиста из-под Ржева, а потом в чистом поле меняли пришедшую в полную негодность пушку на своём Т-34 с помощью двух берёзок (тут министр пустил слезу), одного заморенного мерина и двух русских баб совершенно не некрасовского типа. И как они потом ели того самого мерина, по вкусу больше напоминавшего жжёную резину. Но он не забыл подвиг несчастной лошадки, а запечатлел навсегда (тут он перешёл на всхлипывания) в своём полотне и, тряся рукой, указал на картину на противоположной стене, где улыбающиеся танкисты в шлемофонах, обнимая двух развесёлых баб в цветастых платках, на фоне Т-34 что-то варили в огромном котелке, мерина при этом видно не было.
— Что-то мне нехорошо, — жалобно сказал министр, схватился за сердце и бурно разрыдался.
Дед, спасая репутацию железного ветерана, вместе с Тохтамышем схватили того под руки и отволокли в подсобку, а режиссёр для отвлечения внимания общественности стал декламировать стихи.
Рабочий!
Работая днём.
И особенно ночью.
Помни!
Хоть жжжопу порви ты в клочья,
и получи увечья...
Ничтожна копейка буржуйская.
Бесценна жизнь человечья!
Его, конечно, моментально узнали и бросились просить автографы, и тот, купаясь в алкогольной эйфории, широко улыбаясь, раздавал их направо и налево так, что репутация министра не пострадала, операция прикрытия сработала идеально.
Многоопытный Тохтамыш дал министру нашатырю, а дед пару раз залепил тому пощёчины, чем ввёл Тохтамыша в ступор, и тот, прислонившись к стене, медленно стал сползать вниз. Даже и не знаю, что помогло больше, нашатырь или физическое воздействие, но министр быстренько пришёл в себя.
Вышел в зал, солидно похлопал режиссёру и громогласно всем объявил, что министерство берёт шефство над новой картиной гения современности и главный приз на ММКФ уже практически обеспечен, и всё это благодаря простым труженикам, и обвёл зал рукой, чем сорвал бурные и несмолкающие аплодисменты для себя лично, важно кивнул головой, дёрнул за рукав режиссёра, который уже целовал какую-то экзальтированную поклонницу, и мы все вместе проследовали к выходу.
Мы тепло распрощались с министром в холле и вышли на улицу. С режиссёром было распрощаться намного сложнее: тот, выбежав на дорогу, остановил своим массивным телом такси и ещё минут двадцать уговаривал деда поехать в ресторан «Арагви», ну на худой конец в «Прагу», ознаменовать, знаете ли, знакомство и дальнейшую совместную деятельность. Понимая, что избавиться от него не получится, дед предложил тому посидеть в спокойной семейной обстановке у нас дома на Бабушкинской, надеясь, что тот откажется, но не тут-то было: режиссёр с радостью согласился, уселся на переднее сиденье и сказал ехать таксисту на Пушку в магазин «Армения». «Чтобы не с пустыми руками в гости, знаете ли», — повернувшись к деду, аргументировал он. Деваться было некуда, и дед согласился.
Мы въехали в наш двор на такси, где на лавочке возле подъезда, как всегда, сидели бабки. Режиссёр важно вылез из машины, дал водителю чирик и громко хлопнул дверью, чем сразу привлёк к себе их внимание и, конечно, был мгновенно опознан, а мы с дедом вылезли с заднего сиденья, нагруженные бумажными кулёчками, кульками, кулями и кулищами со скромной закуской, знаете ли, так и норовившими рассыпаться в разные стороны. Режиссёр бросился помогать, тараторя: «Я помогу, Владимвасилич, я поднесу, Владимвасилич, я, знаете ли, всегда готов, Владимвасилич», — выставил руки вперёд, согнув их в локтях, куда мы и нагрузили большую часть всех покупок, и гуськом двинулись к подъезду. Увидав такую картину, обычно злобные старухи смотрели на нас с неподдельным уважением, и в их глазах мы совершили стремительный скачок от обычных смертных, копошащихся у подъезда, до неодолимых высот Гималаев, и они всей гурьбой бросились открывать нам двери.
Поднявшись на седьмой этаж, мы подошли к квартире, и я, приподняв коврик для ног, достал оттуда ключи и открыл дверь.
— Прыщ, это ты? — мило поприветствовала меня сестра.
— Я бы так не сказал, знаете ли, — ответил режиссёр и добродушно хохотнул.
Глаза у сестры стали, как пятирублёвые юбилейные монеты, а на лице появилась идиотская улыбка обожания.
— А ну-ка, сколопендра, помоги товарищу! — скомандовал дед.
Но она продолжала стоять, изумлённо таращась, пока дед не ущипнул её за бок.
— Дедаааа! — завопила она, вышла из ступора и стала выхватывать из рук режиссёра кули.
— И быстро тут мне, — подметил дед.
Сестра заметалась по квартире, пытаясь прибраться на скорую руку и распаковать и разложить всё принесённое в дом, вместе с ней носилась и путалась под ногами наша кавказская овчарка, в момент сводя на нет все её усилия. Ну а мы чинно проследовали на кухню, где так же чинно режиссёр и дед уселись на табуретки, а меня совсем не чинно заставили накрывать на стол, чем вызвали бурную радость моей сестры.
Не успев начать накрывать на стол, входная дверь открылась, и на пороге появился папа.
— А вот ты-то мне и нужен! — радостно заголосил дед.
Схватил отца и поволок за стол, где режиссёр, явно пребывающий в крайне благодушном настроении, схватил и сжал того в объятиях. Вдоволь наобнимавшись, ошарашенного отца так же усадили на табуретку, и режиссёр тут же отгрузил в стаканы изрядную долю коньяку.
— За знакомство, дорогой друг! — провозгласил служитель муз и, никого не дожидаясь, опрокинул в себя стакан.
Папа всё недоверчиво крутил в руках стакан.
— Пей, Юра, сегодня можно, сегодня у нас знаешь какой праздник, мы приступаем к съёмкам фильмы, — скороговоркой выпалил дед.
Папа всё ещё более недоверчиво посмотрел на деда и, терзаясь внутренними сомнениями, выпил, требовательно защёлкал пальцами, и дед вложил ему в руку лимон, правда, целиковый. Папа, морщась, занюхал коньяк, поставил стакан на стол, куда неутомимый режиссёр вновь от души плесканул.
— По второй, по второй, и незамедлительно, знаете ли.
— Наташка, ты долго будешь копаться?! — требовательно прокричал в коридор дед. — 14 минут прошло, а стол не накрыт!
Дальше последовал пространный рассказ деда о вреде субкультуры хиппи на неокрепшие умы и о том, что было бы неплохо призывать в армию и баб, так как те, особенно молодые, совершенно отбились от рук. Далее привёл в пример своего старого друга Мойшу, с кем он что-то там героически штурмовал, но потом у Мойши что-то не заладилось с НКВД, и тот отмотал 10 лет в лагере, крайне озлобился на советскую власть и в итоге репатриировался в Израиль со всей своей многочисленной семьёй зубных техников. Тут дед хотел плюнуть на пол, но передумал и продолжил, что внучки того самого Мойши с огромной радостью отслужили там в армии и чувствуют себя превосходно, и Мойша в них теперь души не чает, такие они стали быстрые и исполнительные, а раньше, раньше утверждал, что сам бы таки для острастки упёк их на месячишко в Треблинку.
— Но это он, конечно, в сердцах, — закончил дед.
А тут как раз и сеструха закончила все приготовления, принесла себе из комнаты стул, уселась, подпёрла голову рукой и стала с нескрываемым обожанием смотреть на режиссёра.
Вскорости вернулась с работы и мама, которая, заслышав звуки разгоняющейся пьянки, сразу зашла на кухню, оглядела всю картину, тут же ушла и вернулась уже с мухобойкой в руках и только было собралась разогнать весь шабаш, как из туалета вышел отлучавшийся туда режиссёр.
— Ах, вот и наша хозяюшка, — благостно начал режиссёр, но, столкнувшись со взглядом мамы, в данный момент больше напоминающим дуло пистолета, направленного в упор, быстро чмокнул её в щёку, пробормотал: — Пардону просим, — и прошмыгнул в ванную, где, видать, для пущей безопасности закрылся на защёлку.
— Вера, у нас такой праздник, а ты смотришь на людей, как княгиня Ольга на древлян! — выдал дед.
— Ну мам, ну ты чё, не узнала режиссёра Вязанова? — разочарованно поинтересовалась сестренция.
— То-то я и смотрю, лицо какое-то знакомое, а я подумала, Юра с работы какого-то очередного гения приволок.
И бросилась в коридор.
Откуда вернулась со скоростью метеорита и авоськой, набитой цыплятами, и, не замедляясь, бросилась их жарить, что-то недовольно тарахтя о вреде колбасы, как видно, у нас это было семейное.
Из ванны робко вышел режиссёр, поправляя на себе рубашку и доставая из кармана смятый галстук, а всё его лицо выражало один вопрос: а дракон уже ушёл? Увидев, что дракон превратился в красивую и обаятельную женщину, да и ещё стоявшую и у плиты, тут же расслабился и бросил затею с галстуком, запихнув его обратно в карман.
— Я, знаете ли, не успел представиться, Эдгар.
— Хорошо известный в узких кругах режиссёр, — не удержался и вставил дед.
— А я вас сразу узнала! — рассмеялась мама и поставила на стол пепельницу.
Обстановка разрядилась, что сразу почувствовала собака, до этого лежавшая в коридоре и тяжко вздыхавшая, прибежала на кухню, положила голову на стол рядом с тарелкой с колбасой и с невыразимой тоской стала смотреть на неё. Хорошее настроение переполняло абсолютно всех, и дед, изменяя своим принципам, что собака есть не что иное, как помощник человека в добыче пищи, и прямое ей применение — охота, а место проживания — будка, стал кидать ей под стол сервелат.
Незапланированное сборище было в самом разгаре, я увлёкся беседой с папой о покорении космоса и о шансах СССР высадиться на Марс, женская часть была просто гипнотизирована режиссёром, травившим байки о кино и загранкомандировках. Как ни странно, больше всего их увлекали рассказы о магазинах, в которых, о чудо, молоко можно было купить даже ночью, а рассказы о двадцати сортах мяса и ста сортах колбасы и сыра вызывали шок и трепет.
Дед же, практически обладая способностями Юлия Цезаря, успевал всюду: то он с одобрением хлопал папу по спине, услышав про передовые разработки нашей космической отрасли, то вклинивался в беседу другой части, напоминая им, что магазины — это не просто так, и надо держать в уме, что доллар (тут его лицо приобретало выражение омерзения вперемешку с превосходством) стоит-то 63 копейки, тьфу! И не надо забывать про астрономический госдолг США, а также истребление индейцев и провальную во всех смыслах войну во Вьетнаме.
Как всегда, всё закончилось на самом интересном месте: в 10 вечера меня отправили спать под бурное ликование моей любимой сестры. Но я не унывал, а спёр со стола тарелку с колбасой и батон хлеба, гордо ушёл в комнату, где залез под одеяло с фонарём и провизией и стал читать «Графа Монте-Кристо». Судя по голосам, с моим уходом начались бурные политические дискуссии, до меня доносились, правда, только отдельные слова: дурдом, шандарахнем, Картер, совок, геноцид, дефицит, Брежнев.
Примерно в 12 ночи была отправлена спать и моя сестра, которая уселась на мою кровать, сдёрнула с меня одеяло и стала жаловаться на то, что была изгнана дедом всего-то за несколько слов: свобода, демократия и ФРГ. Потом она в изнеможении (изнеможение было её любимым состоянием) рухнула на кровать, пробормотала что-то про тюрьму народов и Led Zeppelin и заснула.
Голоса сначала было стихли, потом вострубил режиссёр, которого пытались уложить спать в родительской комнате, но тот бурно отказывался и намеревался лечь на раскладушке на кухне, поближе к домашнему очагу, как он утверждал.
— А завтра, завтра, знаете ли, — трубил он, — мы все едем на «Мосфильм»!
Наконец его уложили, и все остальные тоже отправились спать, а я дочитал главу, выключил фонарь и стал мечтать о том, как мы завтра отправимся смотреть на фабрику наших родных отечественных грёз.
Но заснуть мне так и не удалось. Сначала раздались какие-то странные звуки с балкона, но я успокоил себя мыслью, что это шарится соседская кошка, которая повадилась драть наши помидоры, произраставшие на балконе в кадках. Звуки усилились, что-то громыхнуло и явно упало, и, как мне показалось, в зашторенном окне мелькнула чья-то тень. И хоть я был во всех отношениях смелым пионером, берущим пример с Марата Казея, но тут выдержка мне изменила, в голову начали лезть мысли о маньяке Фишере, наводящем в то время ужас на Москву, да и что говорить, на всю страну. Поэтому я не придумал ничего лучше, как кинуть в сестру подушкой.
— Ты совсем, что ли, охренел, прыщ?! — тут же возопила она.
— Да тихо ты, малахольная, там на балконе Фишер, — приободрил её я.
— Кто? Тот самый? Ты издеваешься, полудурок? — стала она тараторить громким шёпотом.
Тут за окном мелькнула чья-то тень, и довольно крупная.
— АААААААА! Помогите! Маньяяяяк! — завопила, как морской ревун, сеструха.
— ААААААА! — заорал я, придя ей на помощь.
Балконная дверь открылась, и на пороге, наводя на нас ужас, возникла чья-то фигура.
Сестра завопила пуще прежнего так, что задребезжали оконные стёкла, и тут в комнату на полных парах ворвался режиссёр в одних трусах и почему-то галстуке и, как боец из диковинной японской борьбы сумо, припечатал того своим объёмным пузом. Маньяк отлетел к стене, стена содрогнулась, и на того со скрипом рухнула книжная полка, которую я с огромным трудом повесил пару дней назад, чем полностью вывел меня из равновесия, и я запустил в того фонарём. Тут в комнату вбежал дед с трезубцем, который я мастерил на день Нептуна в прошлом году, и ровнёхонько послал его маньяку ровно в лоб. Картину разгрома довершил папа, которому, видимо, впопыхах под руку не попалось ничего лучше, как цветочный горшок с произраставшим в нём кактусом, его он обрушил на голову расчленителя.
— У, паскуда, извращенец! — утробно басил режиссёр, крутя тому руки галстуком.
— А нате, сука, получи! — долбанула ногой в живот маньяка сестренция.
— Петушара! — рычал режиссёр, непонятно зачем запихивающий ему в рот простыню.
Непонятно, чем бы всё закончилось, но тут мама включила свет, сестра взвизгнула, выдернула изо рта потрошителя простыню и обмоталась ей, а на полу распласталось изрядно помятое и кровоточащее тело в тельняшке и семейных трусах в цветочек, обсыпанное землёй и заваленное книгами.
— Вот сучара! — Сестра пнула маньяка ногой ещё раз, целя тому в промежность, подняла и, бережно отряхнув, прижала к груди «Мастера и Маргариту» Булгакова.
— У нас же не суд Линча! Я звоню в милицию, — вступила мама.
— Конечно нет! У нас свой народный суд! — парировал режиссёр.
— Нукась, ребятки, поволокли его на кухню, — взял командование на себя дед.
— Это семьдесят вторая квартира? Где я? — стал задавать вопросы приходивший в себя растлитель.
— Вот те, петушара, семьдесят вторая, а вот семьдесят третья! — стал считать и раздавать увесистые оплеухи режиссёр, остановленный дедом на восемьдесят восьмой.
— Что-то он не очень похож на маньяка, — задумчиво сказала мама, подперев голову ладонью.
— А это мы сейчас выясним, знаете ли. А ну вставай, петушара, приехали, Магнитка!
Режиссёр с дедом подхватили того под руки и поволокли на кухню.
Усадили на табуретку, включили настольную лампу и со знанием дела направили ему свет в лицо.
— Весь галстук мне обговнял, петушара, ты знаешь, откуда я его привёз?! — ярился режиссёр и залепил маньяку затрещину.
— А это тебе за Михаила Афанасьевича! — саданула его по башке сестра тяжеленной книгой по сопромату, невесть откуда взявшейся в её руках.
— Так, товарищи! Давайте успокоимся и приступим к допросу, — тоном, не предвещавшим ничего хорошего, сказал дед.
А папа в этот момент включал паяльник в розетку.
— Это электровспоминатель, — уточнил он.
— Я, я, я всё расскажу. Я сосед ваш, сосед с восьмого этажа.
— Врёт, отродясь эту рожу не видела, — сказала сестра, а режиссёр тут же залепил тому пощёчину.
— Нет, я всё-таки вызываю милицию, пусть они разбираются, что это за фрукт.
— Вызывайте, вызывайте, добрая женщина, — заголосил извращенец.
Конечно, тут же всем пришлось привести в какой ни на есть, а порядок, убрать паяльник и выключить лампу. Режиссёр тем временем пытался отмыть галстук в раковине.
Милиция приехала, можно сказать, молниеносно: уже минут через 10 раздались требовательные звонки в дверь.
Когда им открыли дверь, мы все стали галдеть и орать, что задержали маньяка, проникшего к нам через балкон, чем вызвали большие сомнения у милиции, так как сотрудникам не верилось, что маньяк вот так запросто залез на седьмой этаж и именно к нам.
— Любезные, он, знаете ли, на кухне, мы его туда пригласили пройти.
Хмыкнув, сотрудники прошли на кухню, и мы все вместе увидели, как тот пытался улизнуть через форточку.
— Аааааа, стоять, петушара! — заорал режиссёр.
И совместно с доблестной милицией втащили его обратно за ноги.
Потом у нас у всех проверили документы, после чего, конечно, милиция резко помягчала. И стала заниматься своей работой. Выслушала извращенца и пошла проверять, правда ли, что он с восьмого этажа. Там поначалу даже не хотели открывать дверь, гнусавя через неё, что у них все давно спят. Но в дело вступил бескомпромиссный режиссёр, заявив, что выломает дверь всем петушарам, если те не откроют милиции. Дверь открыли, и какая-то заспанная, хмурая тётка пошла с нами на опознание. Увидев нашего маньяка, она сразу и не признала его, но тот сам завопил:
— Зинуляяяя, это ж я, Сеня!
Тут пазл начал складываться: оказывается, Сеня был героем мировых океанов и покорителем ледовых пучин и ходил в должности третьего механика в автономки на ледоколе, и, кроме рож своих собратьев по несчастью и редких белых медведей, наблюдал один лёд во множестве его проявлений, отчего съезжал с катушек и по прибытии в порт начинал беспробудно пить, в таком состоянии он и доехал до своей сестры в Москве. Но тяга к морской жизни не отпускала его и на берегу, и именно поэтому он иногда и лазил по балконам нашей многоэтажки, дабы не потерять морскую сноровку, поведала всем нам Зинуля. Как и почему в этот раз его занесло в совершенно постороннюю квартиру, для неё оставалось загадкой.
В подтверждение своих слов она сбегала и принесла паспорт моряка в ответ на всеобщее недоверие.
Так как писать заявление мы отказались, а режиссёр срубил с Зинули чирик за порчу галстука, то инцидент был исчерпан, и извращенца отпустили.
— А вы его в следующий раз подтолкните легонечко, чтобы милицию по пустякам не дёргать, — гоготнув, посоветовал нам сержант и, насвистывая «Наша служба и опасна и трудна», удалился вместе со своими коллегами.
А мы наконец-то все окончательно улеглись спать.
— Утро добрым не бывает, — просипел режиссёр, ответив на моё утреннее приветствие.
И хмуро уставился в телевизор, где пышущий здоровьем, бодростью и отвагой ведущий вёл репортаж с военных учений.
Вскоре к нам присоединился не менее хмурый папа и, как всегда, обессиленная сестра. Мама же, как выяснилось, пошла прошвырнуться по продуктовым магазинам купить молока и кефира и в надежде застать что-нибудь ещё без отягчающих последствий в виде общей помятости организма и выслушивания от сограждан обсценной лексики в очереди за цыплятами, по виду больше напоминавших ровесников смерти Сталина и примерно тогда же и скончавшихся от недоедания.
И только из ванной раздавались какие-то бравурные рычания. Дед, не изменяя себе, обливался холодной водой из ведра, душа он не признавал, утверждая, что напор не тот и в целом сводит на нет всю пользу данной процедуры.
Затем он выскочил из ванной, обмотанный полотенцем, тут же в коридоре отжался раз примерно пятьдесят и повторил процедуру с обливаниями. И уже абсолютно счастливый вышел из ванной в белоснежной рубашке и брюках.
— Нате вам, алкаши, — сказал и радостно поставил на стол четыре бутылки пива. — Куда руки тянешь, склапендра? Цикорию себе завари, — шлёпнул сестру по руке, тянувшейся к пиву. — Быстренько это всё выпиваем и на экскурсию!
— На экскурсию, — безжизненно повторил за ним режиссёр.
— На экскурсию, — с той же интонацией протянул следом папа.
— Разговорчики! Или есть желающие на обливание?
Таковых не нашлось. Мужчины вяло чокнулись пивными бутылками и приложились к бутылкам.
— А пиво-то холодное! — радостно сказал режиссёр. — Ну, Владивасилич, ну, братское сердце, с этого надо было начинать, знаете ли.
И дело пошло намного веселее. К концу второй бутылки алкоголики явно посвежели и уже были способны на подвиги.
— Собираемся, собираемся, — радовался воспрявший духом режиссёр. — Там у нас и буфет имеется с разливным.
И под эти бравурные заявления все вышли из дома. Где нас встретили гвалтящие бабки, как всегда, сидящие на лавках возле подъезда, их обычная апатия и ленивое перебрасывание репликами сменилось жарким обсуждением новости о поимке маньяка, которого, по странному стечению обстоятельств, не отправили на расстрел, а почему-то отправили в ссылку в заполярный круг, правда, изрядно избитого.
Мы бочком, бочком, как можно быстрее миновали это сборище и устремились к остановке такси.
Нам несказанно повезло, и мы простояли всего каких-то вшивых 20 минут, как подъехало такси. Корпулентного, а попросту толстого режиссёра усадили вперёд, а сами набились на заднее сиденье, напоминая прибалтийский дефицит шпроты. Сестра, как всегда, в изнеможении отвалилась и всю дорогу тяжко вздыхала, перемежая вздохи жалобами на тесноту и духоту, режиссёр подливал масла в огонь, рассказывал о заграничных автомобилях с кондиционерами, отчего вздохи и жалобы только усилились. И только по приезде на киностудию, когда перед нами уже распахнулись ворота, мы вспомнили, что забыли дома маму, что сильно испортило нам настроение примерно минут на 5. Папа сразу бросился к телефону названивать домой, а дед произнёс сакраментальное «Дело житейское» с интонацией Карлсона. Мы постояли ещё какое-то время, пока режиссёр разговаривал с каким-то мужичком, и все вместе отправились на помощь папе, который к тому времени уже нашёл телефон, разговаривал по нему и, как видно, впадал в отчаяние.
Нам оставалось только догадываться, что именно выслушивал папа по телефону, но когда у того стали подгибаться колени, а сам он весь пошёл мелкой дрожью, дед выхватил трубку и бухнул её на рычаг, чем явно спас отца от апоплексического удара.
— Не сцы, Юра, и не впадай в отчаяние, я с ней попозже поговорю.
Папа только безнадёжно кивал головой, как приговорённый к повешению, и шлёпал за нами на ватных ногах, норовя упасть в обморок.
Экскурсия, уже по обыкновению, началась с посещения местного кафе, где, как клялся режиссёр, было отменное разливное пиво, но вместо пива нас ждала табличка, аккуратно поставленная напротив крана: «Пива нет и не предвидится», написанная явно в издевательской манере, при этом хамским тоном.
Все встали около этой таблички и несколько минут стояли молча, потухшими глазами обозревая помещение.
Но режиссёр на то он и режиссёр, повелитель образов, гипербол и прочих метафор, просияв, воскликнул:
— Две бутылки шампанского!
Но тут же сдулся, так как дед срезал его фразой:
— Одну бутылку.
— И одну с собой, — не сдавался тот.
— Стаканчиков нет, посуду на вынос не дам, — заученной фразой ответил бармен.
— Это не беда, — хватая со стойки бумагу для заворачивания колбасы, ответил режиссёр, исполнившийся оптимизма.
Мы подхватили папу, совсем уже размякшего от угрызений совести, и двинулись по длиннющим коридорам в павильон, где уже кипела работа над будущим полотном.
Режиссёр, не переставая, с кем-то здоровался, что-то обсуждал с людьми, смотрящими на нас с фотокарточек в киосках «Союзпечати». Правда, тут они были больше похожи на живых людей, ездящих с нами в одном вагоне метро, и уже не очень сильно смахивали на полубогов из целлулоидного мира. Одежда хоть и отличалась от одежды обычных москвичей своей импортностью, но временами была помята, а в некоторых случаях даже грязна, как и мои перешитые джинсы, которые я донашивал за старшей сестрой, не говоря уже о том, что на лицах были самые настоящие прыщи, не говоря уже о причёсках.
Пока режиссёр вёл свои великосветские беседы, бутылка шампанского как-то сама собой подошла к концу, и нам, несмотря на активные протесты деда, пришлось возвращаться в буфет. Где режиссёр приобрёл две бутылки, а дед начал бурчать, что с таким же успехом можно было купить и грузовик шампанского, по дороге всё равно всё выпьют эти алкотунеядцы от культуры.
И мы двинулись обратно, картина повторилась: режиссёр ловко скручивал стаканчики из обёрточной бумаги и угощал шампанским всех своих приятелей, встречающихся по дороге. Надо сказать, что в этот раз мы продвинулись значительно дальше по нескончаемым коридорам.
Но нам опять не повезло, и мы не достигли цели, так как виноградная шипучка, как ласково называл шампанское режиссёр, снова закончилась. Он было опять развернулся в обратном настроении, но был остановлен дедом, который послал меня, ссылаясь на быстрые молодые ноги, изрядно закалённые спортом, и полное отсутствие тяги к спиртному, благодаря чему не приходилось волноваться, что шипучка снова внезапно закончится.
Мне выдали деньги, и я бросился в буфет, не переставая глазеть по сторонам, отчего не заметил выезжающую тележку с какими-то коробками, но в последний момент умудрившийся её перескочить, вдогонку мне полетели какие-то недовольные крики, на которые я даже не обратил внимания.
Вбежав в буфет, я подошёл к стойке, выложил деньги и голосом, сорванным от бега и преодоления препятствий, пропищал, что мне надо две бутылки шампанского. Как ни странно, бармен выдал мне их без звука, я уже почему-то баском ответил ему «спасибо», сдёрнул со стойки пару листов обёрточной бумаги и направился к выходу.
— Ты чего ребёнку шампанское-то отпускаешь? — услышал я за спиной голос какой-то тётки.
— Да какой ребёнок, Светик, окстись, это ж актриска эта, фамилия, блин, из башки выскочила, мультики она всегда озвучивает, во!
— Ааааа, — протянула Светик. — А она шикарно выглядит для своих лет-то.
— Да какой шикарно, ты голос-то её слышала? Пропитой весь, то сипит, то басит, на роже грим, понятное дело, высохла вон вся от водки.
— Так, может, это не она.
— Да она, кто ещё-то? Поди, вон опять в «Ералаше» каком снимается.
— Э-эх, что жизнь с людьми-то делает, — участливо отвечала Светик.
Окончания разговора я не слышал, так как понёсся с бутылками наперевес обратно, снова перескочив тележку, где всё продолжали материться грузчики, добавив им в разговор своим прыжком угасающую экспрессию.
Бутылки дед сразу не отдал, а сказал, что отдаст только на площадке и даже чуть-чуть выпьет в честь знакомства со съёмочной группой. Выражение лица режиссёра успело поменяться несколько раз за время произнесения дедом этой фразы, от полного уныния до полного ликования, с перерывом на робкую надежду. И только благодаря деду, как мне кажется, мы всё-таки дошли до нужного нам павильона. Где в полнейшем унынии сидела съёмочная группа, экстренно вызванная режиссёром накануне.
И, конечно, чтобы вывести их из состояния апатии, реж возбуждённо выхватил из рук деда бутылку, энергично её зачем-то встряхнул и стал открывать. Пробка, кто бы мог подумать, вырвалась из долгого заточения и с огромной силой шибанула режа прямо в глаз, тот рухнул как подкошенный, а чьи-то проворные руки подхватили и не дали разбиться бутылке. На этом пробка не успокоилась, а продолжила свой блицкриг: срикошетив о лицевую кость режа, ударила в стеклянную посуду на столе, чем испугала сидящего за ним мужика, тот вскочил и задел собой строительные леса, стоящие в павильоне, на которых лежали какие-то провода, банки с краской и всякий хлам. Леса, истошно скрипя, рухнули, погребя под собой режа и деда, не бросившего того в беде.
Тишина стояла гробовая, потом заголосила моя сестра и с воплем «Убили!» бросилась вместе с папой к месту техногенной катастрофы, но не успели добежать, как из клубов пыли возник дед, выдавая такой трёхэтажный, что повторить это за ним не представляется никакой возможности. Эпичность всей картины довершало то, что на плече он держал режиссёра, весившего никак не меньше 120 кг.
На этом наша экскурсия и закончилась, набежала масса людей, которые совершенно хаотично метались по павильону и по большей части зачем-то кричали без умолку.
— Без паники! — проорал дед, перекрывая все звуки. — Друг Эдик помирает!
Дальше приехала скорая, в которую погрузили режа, и тот, пока его несли на носилках, в беспамятстве повторял: «Володька, друг, не бросай, Володька, Володька», — хватал деда за руку и пытался потерять сознание.
Дед, конечно, не бросил его и отправился с ним на скорой в больничку.
А мы, полные впечатлений, поехали домой.
По приезде домой мы с порога стали рассказывать маме о трагической планиде режиссёра и об очередном подвиге деда так, что она напрочь забыла свои обиды и не устроила нам всем головомойку.
А позже вернулся дед в немного подавленном состоянии, потому что в связи с эпохальным открытием бутылки его творческие планы явно откладывались на неопределённый срок. Но, как человек, оптимистически смотрящий на жизнь, рассказал, что Эдик перенёс всё стоически, полон творческих планов, а наши врачи просто кудесники от медицины: моментально спасли глаз, наложив на него повязку, и крайне профессионально обмотали режа эластичным бинтом, так как в больнице обнаружили и два сломанных ребра на многострадальном творческом теле. В довершение рассказа он заявил, что реж, несмотря на перенесённые страдания, выглядит теперь ещё более солидней, бросился к книжному шкафу, достал оттуда альбом с героями войны 1812 года и стал каждому тыкать в лицо страницу с портретом Кутузова в полный рост, напирая на повязку на глазу и на избыточный вес, некоторое сходство и вправду проглядывалось.
— Папа, ну а ты-то как, с тобой-то всё в порядке? — спросила мама.
— А что со мной будет? — удивлённо ответил дед.
Дальше последовал рассказ о том, как дед в 1942 году вёл непримиримую танковую дуэль с немецким асом, которая плачевно окончилась для последнего и ещё примерно для 20–30 его соратников, и что, по слухам, Гудериан, прознав о полном фиаско своих панцеров, бился в истерике и его отпаивали валерианой.
Закончил своё повествование дед фразой:
— Ну и что, по-вашему, мне могут сделать эти сраные стройлеса, ась?
Дальше у нас началась размеренная, спокойная жизнь, правда, совсем ненадолго, а если быть точнее, до понедельника, когда в неё телефонным звонком ворвался министр, громогласно объявляя в трубку так, что слышала вся квартира, что он решил все вопросы, готов предоставить фонды и остались пустые бумажные формальности. И каково же было его разочарование, когда он узнал, что режиссёр не может приступить к работе, так как находится в больнице в связи с травмой, полученной на производстве. Дед пообещал тому лично выяснить, как у того обстоят дела со здоровьем, и отправился в больницу, прихватив с собой меня.
На удивление, доехали мы до больницы без каких-либо приключений. Режиссёра мы застали томно лежащего на больничной койке, окружённого щебечущими медсестричками, так и норовившими подсунуть тому то яблочко, то грушку, то накормить с ложечки кашкой, на что реж только с ленцой отмахивался. Тогда сестрички бросались поправлять ему подушки, коих было никак не меньше пяти, тогда как у остальных болезных было по одной, да и то жидкой.
— Ну и долго ты тут блаженствовать собираешься? — с порога заявил дед, недовольно буравя взглядом поклонниц в белых халатах.
— Оооо, Владимвасилич, дорогой, как я рад тебя видеть, — раскинул руки реж, не забывая изобразить гримасу боли на лице.
— Ты чего разлёгся-то? Лежит тут, понимаешь.
— Владимвасилич, так травмированный же я, опять-таки глаз, — уклоняясь от ложки с кашей, стал оправдываться он.
— Мы, Эдька, на фронте вот так не разлёживались, а таких разлёживателей гнали в штрафные роты! — распалялся дед. — Мы ночей не спим с Михал Михалычем, всё думаем, как фильму снять, как проект твой запустить, а он тут окружил себя девицами и почивает, понимаешь! А ну брысь отседа, — ненадолго переключил своё внимание дед на сестричек.
Сестрички вопросительно уставились на режа, и тот замахал им руками, мол, уходите, опять изобразив страдание на своём челе.
— Владимвасилич, так чего погонять лошадей? Когда фондов нет, натура под вопросом, да и вообще всё очень зыбко.
— Зыбко — это когда ты в коровью лепёху голой ногой наступаешь. А не далее как полтора часа назад, — дед посмотрел на часы, — ан нет, уже два часа назад, звонил Миша, для тебя Михал Михалыч, и сказал, что все фонды выделены и министерство берёт над тобой, алкоголиком, шефство, подшефный ты теперь, понимаешь, и осталось только собрать пару подписей в твоём кинокомитете, и усё.
— Да что ж ты молчал-то? С этого и надо было начинать!
Реж пружинисто соскочил с кровати и заметался маленьким смерчем по палате, напрочь позабыв о своих травмах.
— Штаны, штаны! — в исступлении затараторил он.
— У него бред, — заголосили невесть откуда взявшиеся сестрички.
— Уйдите, постылые, штаны, штаны!
Тут я углядел краешек спортивных штанов «Адидас», торчавших из-под подушек, и протянул их режу.
— Ботинки только отняли, но ничего, я в тапках, знаете ли! Где тут выход?
Медсёстры сгрудились возле двери, мешая нам выйти.
— Больной, немедленно ложитесь в кровать! — заголосили они.
Но режиссёр, как атомный ледокол «Ленин», не обратил на них внимания и протаранил препятствие, как хрупкий лёд.
Лифт, конечно, был занят, и мы бросились вниз по лестнице. Вдогонку нам неслись голоса:
— Держите его, у больного горячечный бред!
На выходе из корпуса нам попытались преградить дорогу парочка медбратьев довольно субтильного вида, реж только рыкнул и применил свою коронку — удар пузом, дрищей разметало в разные стороны, и мы вырвались. Оставалось преодолеть метров 50 до выхода с территории больницы, и мы удвоили темп.
На счастье, прямо возле выхода была автобусная остановка, а, как известно, судьба благоволит к смелым, и там как раз остановился автобус, мы ещё немного поднажали и успели в него заскочить.
— Врёшь, не возьмёшь! — успел прокричать реж нашим преследователям в закрывающиеся двери и рухнул на сиденье, вытирая пот со лба.
Побег удался, и дед с Эдиком договорились, что по-быстрому собирают манатки и не позднее чем через два часа встречаются в условленном месте, и мы все вместе едем в Коммунарку.
По прибытии домой дед доложил министру, что птичка в клетке и они едут прямо сегодня осматривать натуру. Министр, тоже загоревшийся проектом, несказанно обрадовался, долго что-то кричал в трубку, а в конце сказал, что высылает в помощь Геннадия на автомобиле для ускорения процесса.
Уже через 20 минут мы услышали надрывный звук тормозов возле подъезда, затем раздались вопли бабок: Геннадий влетел в наш двор, как Гитлер в Польшу. Мы с дедом похватали наши шмотки и счастливые отправились вниз, ведь начиналась новая интересная жизнь.
Геннадий стоял подбоченившись, оперевшись о машину, а вокруг него бушевали неистовые бабки, до крайности возмущённые его стремительным появлением в нашем дворике, и разбивались об его невозмутимость, как волны об гордо возвышавшийся маяк, мы с дедом даже некоторое время полюбовались этой картиной. Уселись в машину и поехали за режиссёром, правда, дед впопыхах забыл ему позвонить и уже собирался развернуть Геннадия в обратную сторону, но тут произошло чудо: Геннадий открыл подлокотник рядом с коробкой передач, и там оказалась телефонная трубка и диск для набора номера.
— Диктуйте номер, Владимвасилич.
Набрал номер и протянул трубку деду. Лично для меня это было событие, сопоставимое с фантастическими рассказами Кира Булычёва.
Дед важно взял трубку и сообщил режу, что мы заедем за ним домой прямо на Малую Бронную, не забыв, конечно, упомянуть, что он звонит из машины, и, зная скоростные качества водителя, посоветовал не мешкать.
Подлетели мы к дому уже минут через пятнадцать, режиссёра, понятное дело, возле подъезда не наблюдалось, и мы, выждав секунд тридцать, на всякий случай стали бибикать, распугав всех местных котов и нарушив патриархальную тишину тихой центральной улицы, спрятанной между Садовым и Бульварным кольцом.
Тут режиссёр с балкона стал нам кричать и отчаянно жестикулировать, что у него ещё масса звонков, которые надо совершить немедленно, тут дед вытащил телефонную трубку из машины и стал орать, что это вполне можно сделать и из автомобиля, режиссёр что-то ещё крикнул нечленораздельное и скрылся. Зачем они орали друг другу на весь двор, разбудив до кучи парочку бездомных собак, мирно спящих возле помойки и внёсших недовольным лаем свою лепту в разговор, когда можно было позвонить, я так и не понял.
Дед, не выдержав, послал за режиссёром Геннадия, памятуя о его сломанных рёбрах и временной одноглазости. Не прошло и получаса, как они вышли, все обвешанные разнообразными баулами, сумками и чемоданами. С трудом разместив все вещи в машине, мы наконец-то двинулись к нашей цели. Режиссёр всю дорогу кому-то названивал, и я засыпал под его бубнёж, но временами срывался на визг и орал на кого-то, выдёргивая меня в реальность, под такую какофонию мы и добрались до Коммунарки.
Во дворе нашего дома, конечно же, находились вездесущие братья Поповы, у которых за непродолжительное время нашего отсутствия появилось новое хобби, а именно стрельба из лука. Нас они встретили радостными воплями и тут же наперебой стали рассказывать, как их до глубины души поразил новый английский сериал «Робин Гуд», транслировавшийся нашим телевидением, да так, что они временно забросили шахматы и решили развиваться гармонично, уделяя внимание и умственным, и физическим нагрузкам, для чего и попытались скопировать лук английских йоменов, хвастаясь, что это уже их третья доработанная модель. Не забывая напирать на то, что пользовались ими в дебрях Шервудских лесов исключительно крестьяне, а значит, борцы с кровавой диктатурой феодалов, и по сути идеологически они нам очень близки. Дальше Поповы поведали мне о наболевшем, о злобной английской скволыжной премьерехе Тетчер, уморившей голодом всех окрестных шахтёров. Тут их рассказ прервался: из машины, кряхтя, стал вылезать режиссёр, поправляя на глазу повязку, чем вызвал сразу массу эпитетов в свой адрес, начиная от «Кутузоув» с интонацией актёра Папанина и заканчивая «Циклопом».
— Идите в жопу! — огрызнулся реж.
— Эдик, не обращай внимания, это два местных дурачка из коррекционной школы, — поддержал того дед.
И они вошли в дом.
Поповы стояли накуксившись, оскорблённые до глубины души и всем своим видом демонстрировавшие это. Моральный разгром Геннадий довершил физическим, отвесив тем пару пендалей, и дело могло закончиться куда хуже, но Поповы, обладая превосходными спринтерскими качествами, отбежали на безопасное расстояние. Геннадию ничего не оставалось, как прокричать им, что оскорбили они очень известного кинорежиссёра и что расправа за их длинные языки неминуема последует.
— Дебилы, — закончил он свою тираду.
Раскаяние последовало незамедлительно и закончилось лёгкой потасовкой: Поповы не могли прийти к консенсусу, кто же из них первый начал тренироваться в остроумии.
Когда мы уже сидели на кухне и ели вареники с картошкой, макая их в миску со сметаной, в приоткрытое окно кто-то постучал, и дед, не глядя, шуранул туда кофейник, правда, не сам, а только его содержимое, и по традиции только после этого посмотрел, кто там, явно ожидая увидеть там Поповых. Но свойственная ему интуиция на этот раз подвела его. За окном в некотором расстройстве стоял «новый», он же парторг, пытаясь стряхнуть с себя мутную серо-коричневую бурду, именуемую цикорий. Дед от досады крякнул и с извиняющейся миной на лице развёл руками. Бабуля взяла извинения на себя и сообщила, что дед хотел облить надоедливых, как цыгане, Поповых, но промашка вышла, и пригласила того в дом.
Новый вошёл в дом, размахивая в руке какой-то бумагой довольно солидного вида, дед бросился его встречать.
— Не до извинений, Владимвасилич, не до извинений, тут дела поважнее, — солидно поднял вверх указательный палец «новый». — Молния от руководства, — рука с пальцем поднялась ещё выше, — а точнее, от первого секретаря обкома партии, — чеканя каждое слово, сказал он, а рука с пальцем поднялась так высоко, что, если бы смогла, пробила потолок. — Требуют оказать максимально возможную помощь в съёмках фильма нашего, не побоюсь этого слова, кинематографического гения режиссёра Вязанова, вы же, Владимвасилич, указаны как главный консультант, поэтому я сразу к вам.
Тут он увидел режиссёра, пожиравшего с невероятной быстротой вареники, и, широко улыбаясь, бросился к нему обниматься, поднял того под руки из-за стола и с полнейшей добросердечностью стал его разглядывать и хлопать по плечу, как ушедшего из дома родного брата лет двадцать тому назад и внезапно вернувшегося в родное лоно. Режиссёр богатырским движением гортани отправил непрожёванный вареник в желудок и с трудом произнёс:
— Очень приятно, знаете ли.
А «новый» не выдержал, обнял того и троекратно расцеловал в обе щеки. После чего деловито уселся на свободный стул, схватил вареник и, жуя, стал говорить, что уже набросал в голове список мероприятий, готов, естественно, оказать всяческую поддержку и даже больше, вот только слегка перекусит, если никто не против. Вареники между тем стали заканчиваться с катастрофической скоростью, и реж мне уже нравился намного меньше, а «новый» тем более.
— Вареникам время, а потехе час, — выдал дед что-то малопонятное.
— Да-да, собираемся, товарищи, собираемся, — понял и поддержал того новый.
Мы вышли на улицу, и реж запустил огрызком яблока в Поповых, которые с виноватыми рожами тёрлись возле подъезда.
— Шпана! — крикнул он и схватился за сломанные рёбра, изобразив на лице невероятные страдания.
Мы расселись по машинам, новый уселся в свой «газик», а мы в «Волгу» и тронулись на осмотр натуры, обдав клубами пыли раскаявшихся Поповых.
Но не так-то были просто неугомонные братья. Направляясь к складам, которые были выбраны для осмотра, мы остановились, потому что режу приспичило справить нужду, и заметили двух велосипедистов, которые синхронно с нами остановились в отдалении и стали возиться с велосипедной цепью. Мы поехали дальше, и уже на подъезде к объекту мы снова обратили на них внимание. Сначала мы подумали, что это американские шпионы мотаются за нами с непонятно какой надобностью, что вызвало бурное, но кратковременное обсуждение. Затем реж выдвинул версию о преследующих нас извращенцах, которые в последнее время совершенно распоясались, шляются где ни попадя и так и норовят изгадить добропорядочным гражданам жизнь.
А в ту пору любой советский человек сметал все препятствия на пути к своей благородной цели, и Геннадий предложил совершить над ними скорую, беспощадную и справедливую расправу. И если бы не дед с его поистине орлиным зрением, ещё неизвестно, чем бы всё закончилось: он вовремя разглядел за спиной одного колчан со стрелами, а у другого лук. Все, конечно, тут же успокоились, кроме бурно негодовавшего режа, кипевшего, как скороварка, и грозящегося самолично надавать поджопников этим малолетним хамам. Геннадий полностью разделял мнение режа и сказал, что от себя лично добавит ещё и пару лещей каждому, а может, и больше.
Дед же, в целом разделявший мнение инквизиторов, заметил, что хоть рукоприкладство и положительно действует на неокрепшие умы, но надо пользоваться и другими подходами к молодёжи, ведь 21 век не за горами.
С этими словами все вышли из машин и пошли на осмотр складов. Впечатление складывалось удручающее: обветшалое деревянное строение никак не могло претендовать на современный цех, который вызывал бы чувство гордости и веру в технический прогресс у населения. Но, как ни странно, реж не унывал, заметался по складу, на ходу доставая внушительных видов блокнот, и стал там что-то чертить и записывать, периодически останавливаясь, закатывая глаза к небу, шевелил губами, застывал так на какое-то время и возбуждённо бросался к другому углу. Все в полном молчании смотрели на него, и тут в каком-то углу раздался довольно явственный шорох, переключив всеобщее внимание с режа на объект раздражения.
— А, мерзкие твари! — агрессивно выпалил сопровождавший нас вечно поддатый сторож.
— Крысы?
— Мерзкие твари! — повторил сторож, сдёргивая с плеча двустволку и пытаясь прицелиться на звук.
— Крысы! — сказал кто-то.
Все тут же забыли о реже и похватали с пола и стеллажей кто что. У меня в руке оказался огромный кусок окаменевшей соли, дед подобрал деревянный обрубок, Геннадий не скромничал и схватил сломанные железные тиски, у нового в руке оказалась банка с тушёнкой.
— Пли! — заорал сторож, и все швырнули подручные средства на исходящий звук, но выстрела не раздалось.
Зато раздался оглушительный писк, больше, правда, напоминавший вопль, а тиски Геннадия проделали внушительную дыру в стене.
— Ах ты ж голландский корень, Мюнхен тебе в дышло, — географически выражаясь, щёлкнул стволом сторож и пальнул в образовавшуюся дыру дуплетом.
Раздался ещё более оглушительный звук, уже совсем не похожий на крысиный писк.
— Ааааа, Брюссель в качель, попал, попал! — орал счастливый сторож, подпрыгивая от радости.
Мы же не разделяли его восторгов, поэтому бросились наружу, и перед нами предстало довольно печальное зрелище. Один из Поповых лежал навзничь возле дыры, держась за глаз, рядом валялась банка с тушёнкой. Второй пытался отползти к забору, загребая одной рукой и держась за задницу с в клочья разорванными штанами, суча ногами.
— Мы в Дели охренели, — только и смог произнести сторож.
— Ну, этот твой, — сказал дед новому, тыкнув пальцем в тушёночного инвалида. — А вот тот твой, — уже к сторожу обратился дед, кивнув головой в сторону второго Попова, всё пытавшегося ползти в сторону кустов.
— Хорошо, что тиски мимо прошли, — подметил новый.
Поповых погрузили в «газик» и повезли в травму.
— Вам там абонемент скоро выдадут, — напутствовал их Геннадий.
Осмотр тем самым подошёл к концу, все набились в «Волгу» и собрались ехать в сторону дома.
Печальная судьба Поповых, казалось, нисколько не волновала этих жестокосердных людей, и они только и обсуждали организационные вопросы. Я же не мог оставить своих закадык в беде и вместе с ними на «газике» поехал в травму. И пока одному Попову обрабатывали глаз, а второму извлекали щетину вперемешку со здоровенными кусками соли из задницы, водитель испарился вместе с транспортным средством. Обнаружив пропажу, Поповы впали в отчаянье и стали ныть, что, видать, на судьбе им написано отдать свои молодые души на ступеньках больницы, всеми брошенными и забытыми, попеременно, в порядке строгой очерёдности, охая и ахая. Я очень устал слушать жалобы о скорой кончине, о старушке матери, оставшейся без кормильцев, о всеобщем горе всех поповских родственников и собирался бросить их подыхать, как появилась телега, запряжённая лошадью.
— Спаситель! Отец родной! Помоги! — бросился я к повозке.
Водитель гужевого транспорта подозрительно стал коситься в мою сторону, но остановился. Я стал его умолять довезти двух инвалидов до дома, но, признав в них Поповых, известных всей округе, мужик помрачнел и стал отказываться, напирая на то, что от них всего можно ожидать, а ему дорога телега, лошадь, да и свою жизнь он, мол, нашёл не на помойке, а от этих можно ожидать всего чего угодно. Я понял, что увещевания, мольбы о помощи не разжалобят этого мрачного селянина, и предложил тому железный рубль с Ильичом, мнущим в руке кепку и, как видно, призывавшим всех на борьбу с мировым злом.
Мужик, почесав затылок и со всех сторон осмотрев монету, смилостивился и разрешил Поповым сесть в телегу, строго-настрого запретив им трогать что-либо.
Попов с глазом шустро уселся и даже как-то посвежел лицом, со вторым было всё намного сложнее: сесть он по известным причинам не мог, а решил улечься на живот, чем опять вызвал большие подозрения у мужика, который тут же захотел всех нас ссадить, но, узнав причину такого поведения, заржал. Лошадь стала вторить своему хозяину, чем вызвала бурный хохот и у нас, и только лежачий больной, как ни странно, не разделял нашего веселья. Так мы и добрались до дома. Поповы отправились к себе, уговаривая меня пойти с ними, боясь расправы со стороны матери, но я, сгорая от нетерпения, бегом побежал к нам узнать, как продвигается работа над фильмом.
Штаб был организован на кухне, где приблизительно треть пространства занимал фактурный реж, дед и новый, как ни странно, но всё-таки уместились за стол, остальным места не хватило. Геннадий подпирал потолок возле двери, бабуля вообще ушла в комнату и кричала оттуда, чтобы говорили погромче, так как ей плохо слышно, а мне ничего не оставалось, как усесться с ногами на стол прямо под газовой колонкой. Дед, увидев мою диспозицию, приказал мне сварить всем кофе, чтобы я не болтался без дела. Кофе, конечно, не было, а был так называемый кофейный напиток «Колосс», и главный секрет его приготовления заключался в том, чтобы шурануть туда побольше сахара, чтобы перебить все остальные его вкусовые качества, но это удавалось с трудом, поэтому в помощь сахару в нашей семье всегда ещё использовалось молоко.
Я, как паучище, не слезая со стола, стал заваривать напиток богов, сам поражаясь своей ловкости, только попросил Геннадия подать мне банку с молоком из холодильника. Напиток был подан, и дед, не скрывая своего удовольствия, прихлюпывая, стал его пить, новый сделал пару глотков и отставил стакан в сторону, реж же тремя мощными глотками опрокинул в себя пойло, закашлялся, потёр руками грудь, сказал, что ему как-то нехорошо, извлёк из кармана пиджака фляжку и надолго приложился к ней.
— Я исключительно за ради здоровья, знаете ли, — в ответ на неодобрительный взгляд деда стал он оправдываться.
Дед хмыкнул, и фляжка пошла по кругу и, дойдя до Геннадия, на нём и закончилась.
— Геннадий, вы как конь на водопое, знаете ли, — горестно заметил реж.
— Так точно! Мы тут все гоняем за ЦСКА!
Дальше начались бесконечные звонки, реж орал в трубку так, как будто поднимал людей в штыковую, на что бабуля из комнаты прокричала, что можно и потише, ей и так всё прекрасно слышно.
В конце концов я, уставший от бесконечных разговоров, криков и матов, пошёл спать.
С утра я в очередной раз с удивлением обнаружил, как быстро может преобразиться наш двор. В Коммунарку начали прибывать члены съёмочной группы на самом разнообразном транспорте, начиная от автобуса «Икарус» и заканчивая горбатым «Запорожцем», и все они, конечно, устремились в наш двор, бесконечно обнимались, целовались, как будто не виделись несколько лет, гвалт стоял невероятный. Чему безмерно радовались все окрестные бабки, слетевшиеся, как в Вальпургиеву ночь на Лысую гору. Естественно, и вездесущая Власовка была тут как тут, шнырявшая по всё возрастающей толпе, рекламирующая свой товар, с томиком Ницше в руках, сующая в руку каждому бумажку с адресом, доставая её из книги, с часами работы и тайным постукиванием на азбуке Морзе.
Дед, наблюдая сию картину, сказал, что надо бы выступить с речью и привести творческую интеллигенцию к какому ни на есть, а порядку, в чём его горячо поддержал новый. Для чего тут же был сооружён рупор из старого куска жести, валяющейся в коридоре, не хватало только ручки, но на эту мелочь никто не обратил внимания. С первого этажа выступать было неудобно, и для этого был выбран соседский балкончик на втором этаже. Комитет поддержки кинопроизводства, или сокращённо КПК, как обозначил дед возникший триумвират из самого деда, режа и нового, взобрался на балкончик, с трудом, теснясь плечами, там разместился, и слово взял новый, толкнувший речугу про социальную необходимость создания этого фильма именно в этот крайне важный исторический момент, в то время как капиталистические силы обливают грязью в своих пасквилях нашу социалистическую родину, но мы этого не допустим и покажем всему миру, как живут, а главное, работают наши труженики, чем сорвал жиденькие аплодисменты.
Дальше слово взял реж.
— Друзья! — обратился он к публике, протиснувшись вперёд и хватая обеими руками рупор. — Друзья, знаете ли, мы все здесь сегодня собрались для того…
Дальше он не успел ничего сказать, так как Власовка своим мерзким, скрипучим голосом возопила:
— Бабаньки, полюбуйтесь на этого Циклопа!
И зашлась хохотом, больше напоминающим вой гиены.
В момент рассвирепевший реж весь налился краской, задыхаясь от гнева, и швырнул рупор во Власовку, но Власовка не была бы Власовкой, если бы вовремя не отскочила. Рупор со звуком пушечного ядра прошёл мимо и угодил в голову мужика, крепко застряв на ней так, что мужик теперь напоминал рыцаря или, скорее, Железного Дровосека. Ярившийся реж, преисполненный праведного гнева, бросился вниз по ступенькам. А новый, облокотившись на перила балкончика, построенного, как и весь дом, пленными немцами, стараясь перекрыть тут же возникший шум толпы, стал орать:
— Прекратить безобразие! Пре-кра-…
Тут старенькие перила предательски хрустнули, и новый рухнул в бурлящую под ним толпу, она выплеснула его на лавку, где он, изрядно помятый, попеременно хватался то за ногу, то за руку, напоминая израненного, но не сдающегося врагам героя Гражданской войны. Власовка же, воспользовавшись всеобщей неразберихой, и как всегда скрылась от возмездия.
Реж, как я понял, обладал буйным нравом, поэтому предложил незамедлительно собрать «когорту гнева», найти Власовку и покарать, предварительно подпалив её дом, а дверь припереть самым толстым бревном в округе, чтобы старая сука не смогла выбраться и хорошенько прожарилась, знаете ли.
— Прекратить самосуд, — предсмертным голосом прошептал новый. — Не допущу суда Линча.
На почуявших кровь кинематографистов эти тихие предсмертные увещевания не возымели никакого действия. Особенно сильно рассвирепели осветители, половина которых была с похмелья. Они тут же нашли кусок какой-то дерюги, разорвали её, обмотали вокруг палок и хорошенько пропитали бензином, слитым из костюмерного автобуса. Кто-то сказал, что перед тем, как спалить дом чуждого им социального элемента, они конфискуют весь самогон, и трясли в руках бумажками с адресом Власовки. К ним, конечно, присоединилась и часть местных жителей, Поповы орали, что покажут им кратчайшую дорогу к дому старой ведьмы, которая давно напрашивалась и осмелилась оскорбить их любимого режиссёра, чем окончательно переполнила чашу их поповского терпения. Что не прошло мимо ушей режа, и он тут же на глазах у всех даровал им своё прощение.
И один только дед, в любой ситуации сохранявший хладнокровие, схватил изрядно помятый рупор и объявил, что праведный народный гнев — это, конечно, хорошо, но пора задуматься и об заселении в гостиницу, а также об обеде.
Народ, конечно, побурлил ещё минут пять, но пришёл в чувство, а чтобы не таскать с собой всю эту буйную ватагу, решили пока временно разместить всех в ДК.
И только уже довольно долгое время отдающий богу душу новый прошептал деду на ухо:
— Владимвасилич, помилуйте, какая гостиница, у нас её отродясь не было.
— Зато у нас есть шикарный трёхэтажный Дом колхозника, — парировал дед.
Бригаду карателей, почему-то именующих себя служителями кино, отправили в ДК под присмотром Геннадия, а мы довольно представительной группой расселись по двум машинам и поехали на осмотр Дома колхозника.
Поповы же, которым не хватило места в машинах, уселись на верхний багажник «газика», не позабыв, конечно, свой лук и колчан со стрелами, и я из чувства солидарности и дружбы залез к ним.
Дом колхозника представлял из себя крайне унылое зрелище: обветшалое покосившееся здание, более походившее для съёмок «Вий — возвращение в преисподнюю», чем для проживания. Внутри, правда, оно оказалось получше, если не считать местами облупившейся краски, кое-где поломанной мебели да группки московских хипарей, куривших на третьем этаже анашу. Хипари, увидев нашу группу, тут же припустили оттуда и дали возможность Поповым попрактиковаться в стрельбе из лука, подвергнувшим их обстрелу с третьего этажа из лука, когда те высыпали на улицу с воплями: «Шухер, менты!» Поповы же, закончив обстрел, подобрали в панике забытую анашу в коробках из-под спичек и быстренько рассовали их по карманам.
После осмотра новый с дедом решили, что жить можно, и собрали экстренное заседание партактива для сбора одеял, постельного белья, уборки помещений и срочной модернизации уличного ватерклозета, пришедшего в полнейшую негодность. Для этих целей был использован киношный «рафик», на крышу которого решено было установить мегафон, но так как дело было срочное, а нужных крепежей не нашлось, то заместо крепежей установили одного из Поповых. Второй же Попов сидел в кабине и по бумажке в окно зачитывал воззвание к коммунарскому народу, а тот уже что есть мочи транслировал его в мегафон. Сначала дело шло крайне неважно, и желающих сдать бельё и участвовать в стройке сортира не нашлось.
Тогда Поповы выбросили данную им бумажку и уже от чистого сердца обратились к землякам. Предварительно где-то раздобыв фуражку вермахта.
— Айне кляйне! — гнусаво завопил в мегафон Попов. — Мы есть гроссен кинематогрофичен группен! Бабка и дедка, мамашка и папшка, вы есть тащить в парткомен одеяла унд подушкен шнеля шнеля! Мы есть давать расписка унд печать унд подпись гроссе комисарен! Кто не сдать подушкен унд одеялен, отправляхтунг на гроссен стройка сортирен шнелен шнелен! Лаботрясен унд тунеяден марширен на цугундер унд злобный собакен за жопу клацен, клацен!
С таким воззванием они объехали пару раз Коммунарку, и дело тронулось: первым на сборный пункт, оставляя позади клубы пыли, прибежало трио балалаечников, обвешанных постельными принадлежностями и держа в руке лопаты, как ни странно, значков «Ветеран НКВД» не наблюдалось. Зато имелся очень похожий на предыдущий толстый том чёрной кожи, который главный балалаечник стал совать в руки костюмерше, блондинке в строгом женском костюме.
— Все они меня тут переписаны, фройляйн, все антихристы, комуняки, душегубцы! — после чего попытался отдать нацистское приветствие.
— Дедушка, да вы чего? — прикуривая сигарету, спросила она его. — Мы тут кино снимаем.
— А как же гроссен шнелен арбайтен? — зашамкал тот.
— Ки-но, дедуля, ки-но! И спасибо за помощь, расписку получите у парторга! Совсем народ с ума посходил, — пробормотала про себя девица и удалилась.
Балалаечники поняли, что мальца ошиблись, тут же подоставали свои регалии, сложили всё перенесённое и отправились за распиской.
Народ тем временем прибывал. Радостно вопила Власовка, что она наконец-то дождалась освободителей, и разливала всем желающим самогон из огромной бутылки. Дед с новым, видя, что дело пошло, решили пока всех не разубеждать, а поставили костюмершу на сбор вещей, водрузив на неё поповскую фуражку. Уже через час требуемых вещей было в избытке, а коммурчане расходились по домам, шепча наше посконное: «Красные пришли — грабят, белые пришли — грабят».
Зато режиссёр находился в прекрасном расположении духа. Радостный, носился туда-сюда, хватал каждого за руку и рассказывал, какой это будет гениальный фильм. И пока вся банда — съёмочная группа поехала заселяться в Дом колхозника под чутким руководством Геннадия, которому строго-настрого было наказано не давать никому пить. Комитет по содействию кинопроизводства уселся в кабинете нового, и стали решать одну немаловажную проблему: фильм-то был запланирован как производственная сага, а вокруг, кроме полей и всяких курятников, ничего похожего на производственные цеха не было, да и строительства какой-никакой ГЭС не наблюдалось. Был только старый деревянный склад, и тут дед вспомнил, что у него в сарае есть два английских станка, и начало, так сказать, положено. Было загрустивший реж снова воспрял духом.
И комитетчики, ещё немного пообсуждав организационные вопросы, перешли к самому главному, а именно к банкету в честь начала съёмок фильма.
Дед было предложил ещё организовать торжественную встречу киногруппы на границе совхоза, как раз под аркой, стоявшей на дороге, с надписью «Коммунарка», чтобы всё было как положено: хлеб, соль, нарядные развесёлые девицы и благодарный народ. Но это предложение было отброшено, и решено сосредоточиться на банкете а-ля рюс, то есть в чистом поле за грубо сколоченными столами. Чистое поле тоже отбросили и решили всё организовать на том же складе. Но предварительно затащить на этот склад все имеющиеся у деда в наличии станки, иначе никакого праздника не будет.
Так как механизация на данный момент отсутствовала, было решено использовать народную волю и извечную тягу к труду советского человека, то есть примотать один конец каната к станку, а другой вручить всем желающим.
Желающих, как ни странно, почему-то не нашлось, но силами нового с одной стороны и силами режа с другой удалось разагитировать часть несознательного населения. Оперативно была создана временная артель под кодовым названием «Кладезь», начальником над которой был поставлен Геннадий, и дело сдвинулось с мёртвой точки.
В подвале сарая к станку привязали канат, на улице за канат взялась артель. Вид артельщиков вызывал во мне большие сомнения в их способности вытащить здоровенные станки, и не один, а целых два, но я, исполненный пионерского задора, взялся им помочь. Особую сноровку проявляли стоявшие передо мной три бабульки, с подлинным энтузиазмом взявшиеся за канат, вспоминавшие, как заместо лошадей вспахивали поля гектарами. Старухи бодро заорали: «Ей, дубинушка, ухнем, эх, ухнем», вся артель напряглась в едином порыве, но станок не сдвинулся ни на сантиметр. Вмиг озлобившиеся бабки накинулись на мужичков-осветителей, присланных режом и стоявших позади меня. По их мнению, мужики филонили, разгорелась склока, переросшая в длительную ругань с использованием самых витиеватых выражений. Мы с Геннадием присели на лавочку в ожидании, когда бабули успокоятся, но бабульки всё больше распалялись, и Геннадий, сначала шевеливший губами, видимо, запоминая наиболее близкие его сердцу выражения, достал карандаш, помусолил его во рту и на обрывке газеты стал конспектировать, чтобы, не дай бог, не забыть.
Наконец он не выдержал, подошёл к группе склочников и зычно сказал:
— А ну цыц все, смотрите, как надо!
Взялся за канат и потянул, внизу протяжно заскрежетало. Вся артель радостно завопила:
— Бравооо!
Но что-то опять пошло не так, и как Геннадий ни пыжился, станок не двигался, наконец он в изнеможении сел и вытер пот со лба. А я отправился вниз посмотреть, что там.
Удивительно, но станок упёрся в нижнюю ступеньку лестницы и отказывался двигаться, вероятно, что будь лестница сделана из менее качественного бетона, Геннадий бы преуспел в своём деле, но бетон был твёрд и безапелляционен и стоически выдерживал все потуги Геннадия.
Тут нам на помощь пришли братья Поповы с гениальной инженерной мыслью положить на ступеньки листы кровельного железа, и тогда всё пойдёт как по маслу. Оставалась маленькая такая загвоздка: где взять требуемое количество кровельного железа. Ну и тут Поповы не сплоховали, а сказали, что оно, совершенно никому не нужное, лежит возле вновь возводимой пожарной части и ни одного пожарного в округе нет, так как все они заняты сколачиванием столов в ангаре. Эту новость артель восприняла с воодушевлением, и мы организованной группой пошли к пожарной части, дав себе внутреннее обещание вернуть железо на место после подъёма станков. Пожарных и правда не наблюдалось, поэтому все похватали листы, но почему-то в намного большем количестве, чем требовалось, и пошли обратно.
Уложив листы на лестнице и смазав их солидолом, мы приступили к подъёму агрегатов, но листы почему-то не хотели лежать ровно, а постоянно сползали в разные стороны, и было решено придерживать руками или ногами, в общем, используя для этого людскую единицу, как выразился Геннадий, что, конечно, было очень травмоопасно, но что не сделаешь ради искусства!
Бабки наверху завели своё любимое «Эх, дубинушка, ухнем, эх, родимая, сама пойдёт» и, чуть покряхтев, вытащили первый станок. Но тут кому-то в голову пришла мысль, что, мол, хватит эксплуатировать пожилых женщин с колитом, артритом и прочими гипертониями, и поменяться местами. Бабульки будут поддерживать листы, а сильный пол возьмётся за канат. Сказано — сделано.
На полпути поднятия станка самая нервическая бабка, когда он проползал мимо неё, вдруг задёргалась и зачем-то попыталась исполнить пляску святого Вита, что привело к необратимым последствиям: зацепившись носком башмака «Прощай, молодость» за край листа, не смогла удержаться на солидоле и устремилась вниз, в конце пути развив приличную скорость и улетев в какую-то кучу хлама. Мужички же отвлеклись на шум, канат вырвался у них из рук, и станок последовал вслед за артельщицей.
Мы мысленно попрощались с бабулей и, когда клубы пыли стали немного оседать, устремились в подвал.
— Едить вашу мать, киздец боту! — услышали мы скрипучий голос.
— Бабка, ты жива, что ли? — спросил один из мужичков.
— Жива! Едрить вас налево, направо, Сатурн вам в печень! — прокашлявшись, отвечала нам стальная бабуля, вертя на руке башмак с огромной дырой, засунув в неё несколько пальцев.
— Ты как жива-то осталась?
— А вот как! — Бабка хлопнула рукой по чугунной конструкции, напоминавшей печку-буржуйку, только намного больших размеров.
— Вещь! — сказал невесть откуда взявшийся дед.
Похлопал агрегат рукой, дунул на неё, чтоб остатки пыли разлетелись.
— Читайте!
И мы все увидели надпись «Paris — 1808», дальше было ещё что-то написано, но неразборчиво.
— Аккурат наполеоновские войны шли. И твой прапрапра… — дед запутался в своих прапра, — в общем, дед твой приволок её из самого Парижа, когда в ту пору драгунствовал.
Все с уважением посмотрели на семейную реликвию, подхватили бабку и вытащили её из подвала, та всё причитала, жалея свой порванный вдрызг башмак. Удивительно, но остатки кровельного железа, лежавшие возле подвала, совершенно мистическим образом пропали.
В конце концов было решено больше не рисковать человеческими жизнями, хоть и за ради искусства, и за чекушку был пригнан трактор, который и вытащил оставшийся станок.
Дед же очень переживал за целостность подвала и, как только последний станок был извлечён, бросился на осмотр. Сарай недаром строили немецкие военнопленные: подвал был целёхонек, только штукатурка местами обсыпалась, да и то неизвестно в какой именно период времени.
— Вот жеш басурмане, умели строить, на века! — говорил дед, любовно оглядывая подвал и поглаживая французскую печку рукой. — Ну да ладно, дел невпроворот!
И выскочил оттуда.
К тому времени шефская организация, а именно министерство, набрало обороты, и появился конвой строительной техники, с помощью которой станки на этот раз без каких-либо происшествий погрузили на грузовики и увезли на склад, где, по рассказам, так же успешно разгрузили, что вызывало во мне большие сомнения.
Но хоть это и было странно, оказалось правдой. Возбуждённый режиссёр носился счастливый и руководил размещением станков.
— Гениально, знаете ли, — радостно говорил он и хватал всех за рукава. — Прямо сейчас и начнём, финальная сцена, встреча хлеборобов и рабочих за праздничным столом по случаю завершения строительства цеха! Гениально!
Закипела работа. Пока устанавливали рельсы для тележки с оператором, ставили кран для этой же цели и пытались деревянные стены превратить в бетонные, мы с Поповыми играли в очко на щелбаны. Реж всё носился как ужаленный, как будто это ему зарядили дуплетом солью, а не Поповым, и пару раз чуть не покалечился. Дед, поняв, что режиссёр крайне травмоопасная личность, приставил к нему Геннадия в качестве охранителя, и тот уже извлёк его из бочки с известью и мощным движением руки остановил железную телегу со всяким операторским скарбом, под которую реж решил занырнуть с целью, понятной только ему одному. Удивительно, но здоровенный, старый, деревянный склад и впрямь стал походить на цех, к этому времени наши лбы уже изрядно распухли, и мы отложили карты в сторону.
Тут режа внезапно осенило: хоть натура и была готова, но самих фигурантов сцены не было.
— А где массовка, знаете ли? — поинтересовался режиссёр в пустоту.
Вопрос повис в воздухе, а пустота ответила густым молчанием.
— Где, я вас всех спрашиваю, развесёлые хлеборобы и удалые рабочие?! — уже с бешенством стал спрашивать реж, сорвал с кого-то кепку и стал её топтать.
Потом схватился за голову и решил упасть в своё режиссёрское кресло, на котором сзади на спинке уже кто-то зачеркнул «Вязанов» и написал «Циклоп», но промахнулся и, если бы не Геннадий, который его вовремя подхватил, вполне вероятно, сломал бы себе копчик.
Новый тут же пришёл на выручку и сказал, что немедленно разошлёт гонцов по дорогам и весям нашего необъятного совхоза и люди будут, чем немного улучшил состояние режа, который уже практически пребывал в беспамятстве от душевных переживаний. И уже минут через сорок привёз развесёлых хлеборобов в кузове грузовика. Стоит заметить, что веселье было неподдельно искренним, так как хлеборобам сказали, что ничего делать не надо, сидеть за столом, культурно пить водочку, закусывать и праздновать, и такое времяпрепровождение засчитают за трудодень, а особо отличившимся — за два. Также он пригнал комбайн «Нива» для антуражу, который торжественно поставили около входа в цех. Но народу всё равно не хватало, поэтому часть киногруппы переодели в какие-то замызганные робы, выдали им маски сварщиков и густо измазали рожи золой. Реж, увидев это, постепенно стал приходить в себя, убрал руку со лба и перестал стонать. Пострадав ещё минут пять для приличия, он встал, размял себе виски, выпил таблетку аспирина, услужливо поднесённую ему молоденькой ассистенткой, и заявил, что в целом всё хорошо, знаете ли, но ему просто необходим старец! Все непонимающе переглянулись, стали заглядывать в сценарий, конечно, не нашли там никакого старца и с ещё большим удивлением уставились на него. Реж обвёл всех глазами, выражающими, что, мол, как тяжело ему приходится работать с идиотами.
— Ста-рец, — по слогам сказал реж. — Что непонятного? Умудрённый жизнью, седовласый и с бородой. Чтобы, так сказать, он, как старшее поколение, настрадавшееся и в Гражданскую, и в Отечественную, передал младому поколению новенький завод!
Все с облегчением выдохнули, ухватив мысль гения. Реж тоже выдохнул, что его наконец-то поняли эти глупые никчёмные людишки.
Тут его взгляд упал на деда.
— Вот, Владимвасилич, ты и будешь старцем!
Дед, было решивший отнекиваться, и сам не заметил, как его подхватили нежные, но цепкие руки гримёрш и поволокли в автобус гримироваться.
Направлявшиеся с огородов в сторону дома и привлечённые громкими звуками и всеобщим оживлением, подошло трио балалаечников, уселись на какое-то бревно и стали наблюдать за происходящим невдалеке от грим-автобуса.
И тут как раз из автобуса вышел дед, с копной седых волос, бородищей, в косоворотке, подпоясанной какой-то верёвкой, и хромовых сапожищах. «Лев Толстой, а не дед», — подумал я. Трио заслуженных ветеранов войск НКВД, как углядели деда, синхронно прищурились, разглядывая его поподробней, и как бросились к нему, развив при этом невероятную скорость для их лет.
Подбежали и со всего маху бухнулись ему в ноги, вопя что есть мочи на всю округу:
— Барин! Барин вернулся! Страстотерпец ты наш родимый!
— Уйдите, окаянные! — отбивался от них дед.
Но бесполезно: те хватали его за рубаху, за штаны и пытались даже поцеловать в сапог, и если бы не Геннадий, растащивший этих буйнопомешанных, неизвестно, чем бы всё кончилось.
Все высыпали на улицу и стояли в полном изумлении. Только реж опять забегал, сам мало чем отличаясь от пациентов дурдома, и завопил:
— Один старец был нужен, один! Куда мне девать четырёх?!
Наконец до него дошло, что происходит совсем что-то малопонятное и, можно сказать, мистическое, и он потребовал убрать сумасшедших с площадки, а лучше изолировать их совсем в надлежащем медицинском учреждении. Коленопреклонённых дедов кое-как усадили обратно на бревно и дали понюхать нашатырю.
Всеобщее замешательство от явления барина народу проходило с трудом так, что режу пришлось взять в руки мегафон, бегать среди толпы и орать:
— Сменаааа!
Наконец все вернулись в цех, и тут выяснилось, что реж забыл дома специальную счастливую тарелку, которую обязательно надо разбить перед началом съёмок.
Обычных тарелок было пруд пруди, весь стол был заставлен самыми разнообразными тарелками любого размера и расцветок. Но нет, тому непременно требовалась тарелка из его счастливого сервиза, привезённого из Индии и, по его словам, заговорённого каким-то авторитетным местным гуру. Дед сказал, что гуру, конечно, в округе не найти, но не далее чем в пяти километрах есть церквушка, а при ней поп Варсонофий, который за малую мзду произведёт с тарелкой любые мистические манипуляции не хуже далёкого гуру.
За попом посылать запретил новый, налегая на то, что все мы советские люди и многие даже коммунисты, а религия, как говорится, опиум для народа.
В конечном итоге после долгих и нудных уговоров реж выбрал самую большую и красивую тарелку на столе и, скрепя сердце, согласился разбить её.
Всю массовку рассадили за стол, деда усадили во главе, потому что он должен был говорить воодушевляющий тост про смену поколений и о том, как страна встала с колен после войны, несмотря на козни империалистов, подсунули ему бумажку с впопыхах написанным текстом, которую дед гордо отринул, напирая на то, что такой тост он скажет лучше всех и без всяких бумажек.
Реж разбил тарелку о штатив камеры и прокричал:
— Мотоооор!
Дед толкнул такую речугу, что даже мы с Поповыми заслушались, остальные стояли в полном изумлении, массовка застыла, не донеся до рта рюмки с настоящей водкой, а оператор не выключил камеру даже после того, как реж сказал: «Стоп, снято», и она тарахтела ещё несколько минут.
Когда оцепенение прошло, раздались бурные аплодисменты, а реж бросился к деду и долго тряс его руку.
Под шумок в цех проникли балалаечники и, воспользовавшись моментом, подкрались к деду и опять со всего маху бухнулись ему в ноги.
— Бариииин! — завыли они. — Бариииин!
— Нет, ну всему есть пределы, знаете ли, это уже просто невыносимо, знаете ли, — раздражённо проговорил реж. — Кто, я вас спрашиваю, опять пустил на площадку этих ненормальных?!
— Сейчас мы урегулируем этот вопрос, — сказал новый и пошёл куда-то звонить из машины Геннадия.
Ровно через 25 минут около цеха остановилась скорая помощь, из которой молодцевато вышли трое спортивного вида мужчин в белых халатах и прошли в цех.
— Эти? — спросили они, кивнув на прилепившихся к деду ненормальных.
— Они! — хором ответили все.
Началась свалка, престарелые психи оказались много крепче, чем все думали, и вот уже один медбрат схватился за прокушенный палец, стряхивая с него искусственную челюсть, которая, как лягушка, пропрыгала ещё по столу, второму медбрату выдернули ремень из брюк, и те свалились, третий в панике тактически отступил.
Первая атака была отбита. Но медбратья не сдавались, а вернулись из скорой уже со смирительными рубашками и при поддержке масс скрутили буйных и утрамбовали в машину. В царящей неразберихе скрутили и деда, который тоже отбивался крайне достойно. И тот, уже крепко спелёнатый, похожий чем-то на младенца в смирительной рубахе, только с бородой, стал орать:
— Эдиииик, Эдиииик!
Медицинская промашка была замечена, и деда отпустили, хотя один из медбратьев очень подозрительно на него смотрел и всё-таки хотел взять с собой для коротенького обследования.
На этом и закончился первый съёмочный день, и реж объявил:
— Смена!
А следующий день выпадал на выходной, и новый организовал для съёмочной группы культмассовый поход в местный краеведческий музейчик. Желающих, конечно, поначалу не нашлось, поэтому пришлось применить волюнтаристские действия и пригрозить всем лишением довольствия, то есть попросту лишить обеда. Но новый использовал как кнут, так и пряник и пообещал всем участникам выдать шикарные сухпайки с сырокопчёной колбасой и банкой консервированных ананасов из фонда парткома на случай приезда почётных гостей. Чем окончательно сломил сопротивление. Мы, уже считавшие себя полноценными участниками съёмочной группы, тоже поехали, тем более колбаса с ананасами на дороге не валялась.
На входе в музейчик нас ждала счастливая Бутько-Старыгина. Светящаяся оттого, что кто-то наконец заинтересовался историей местных земель.
Все вяло пошли по зальчикам, делая вид, что им интересны старые глиняные горшки, полусгнившая мебель и какие-то неразборчивые карты, висевшие на стенах.
Но на входе в последний зал возникла пробка: вход перегородил массивный реж.
— Ну не хрена ж себе, знаете ли, — пробасил он, и самые любопытные стали подпрыгивать из-за его спины, пытаясь углядеть, что же его так поразило.
Наконец он уступил дорогу, и все прорвались внутрь. И встали как вкопанные: на стене висела картина, и с неё в каком-то дореволюционном мундире, с окладистой бородой на нас всех смотрел дед!
Если бы его не видели в гриме, то, конечно, навряд ли бы узнали. А так всеобщему удивлению, местами переходящему в восхищение, не было предела.
На деда, конечно, посыпалось масса вопросов: что да кто, да когда? На что дед только отнекивался и напирал на то, что это совпадение, и не более.
Между тем все абсолютно забыли про балалаечников, которые находились на обследовании в дурдоме, и судьба их была незавидной.
И только когда все вернулись на ужин, кто-то вспомнил о незавидной судьбе трио. И новый, проявляя партийную сознательность, оставил в сторону тарелку и рюмку и отправился звонить в медицинское учреждение объяснить ситуацию и чтобы горемычных баринистов уже выпускали. Но там ему ответили, что в выходной день врачей нет, и недавно принятых пациентов изолировали от остальных подопечных, так как те изрыгали проклятия в адрес медперсонала и больных, кричали, что Сталина на вас нет, а потом угрожали расправой со стороны вновь вернувшегося барина, поэтому были опять помещены в смирительные рубашки, надёжно изолированы, и к ним были применены медикаментозные средства в виде уколов, после чего данные особы впали в забытьё. Услышав всё это, новый решил повременить с освобождением тронувшихся дедов и оставить их в скорбной лечебнице до прихода врачей.
Слухи о поразительном сходстве деда с портретом «Неизвестного в мундире», а именно так была обозначена картина в музейчике, с поразительной скоростью облетели население. Толпы коммурчан устремились посмотреть на портрет, многие говорили о переселении душ, колесе Сансары и прочей эзотерике. В музей впервые с 1958 года, то есть с момента его открытия, выстроилась невиданная очередь. Чему поначалу несказанно обрадовалась Бутько-Старыгина, с невероятным воодушевлением встречала посетителей, формировала из них группы и проводила экскурсии. Но так как народ всё прибывал, а экскурсии АК проводила медленно и неспешно, так что потом приходилось собирать по всему музейчику заснувших то там, то сям посетителей, будить, выводить из практически гипнотического состояния и выпроваживать на улицу, сдавая из рук в руки родственникам. Слухи о музее ширились, в частности о том, что посещение данного культурного заведения прочищает мозги получше, чем ноль пять, многие не соглашались и утверждали, что речь, скорее всего, идёт о литре и уж по крайней мере никак не меньше, чем ноль семьдесят пять. Благодаря чему очередь всё возрастала и приобретала поистине исполинские масштабы, в своём конце смешиваясь с очередью в пивной ларёк, образуя таким образом алко-культурный ёрш. По традиции, местами вспыхивали короткие, но бурные потасовки из желающих окультуриться побыстрее и без очереди.
Слухи о новом чуде докатились и до нашей съёмочной группы, в тот момент снимавшей жизнерадостных косарей, которые с шутками и прибаутками набивали закрома родины пшеницей под портретом Калинина, вдалеке стояли недобитые кулаки, злобно таращащиеся на косарей, лузгавшие семечки и распивавшие самогон. Реж решил подснять исторический отсыл к предкам современных колхозников, но, прослышав о столпотворении у музея, тут же решил воспользоваться ситуацией и показать, как советская власть изменила людей и до каких невероятных высот повысила их культурный уровень.
Сказано — сделано: съёмочная группа собралась со скоростью солдат, поднятых по боевой тревоге, погрузилась в свой многочисленный транспорт, и возглавляемая режом автоколонна устремилась к музею.
По прибытии вся наша кавалькада сразу погрузилась в народный хаос, создаваемый двумя очередями, свою лепту в это внесли и неразгримированные крестьяно-кулаки во главе с дедом, когда они чинно вышли из автобуса. Народ, увидев такое зрелище, сначала немножко опешил, но потом нашлись уже побывавшие в музее экскурсанты, с трудом вышедшие из гипнокомы и, конечно, признавшие деда, раздались крики: «Вот он!» Толпа подхватила деда на руки и понесла в музей, видимо, для сравнения, зачем-то прихватив с собой одного кулака в хромовых сапожищах, жилетке в полоску, в красной шёлковой рубахе, картузе и губной гармошкой и до кучи пару комсомольских активистов в рубищах до пят, подпоясанных верёвкой, и практически истлевших лаптях.
Новый было попытался воспрепятствовать этому акту произвольного насилия, но был остановлен режом, который стал ему скороговоркой объяснять, что из этого выйдет отличная аллегория о том, как будущие прогрессивные массы вносят на руках замшелых и непросвещённых крестьян в светлое будущее, новый подумал пару секунд и согласился.
Толпа возбуждённо внесла всех в музей, где им тщетно пыталась помешать АК, призывавшая к порядку и что-то вещавшая про храм культуры, но не устояла под напором толпы и была оттеснена в сторону гардероба, где и затерялась среди вешалок. Разгорячённая публика донесла деда до картины, где наконец отпустила и поставила рядом с картиной для сравнения.
Все находили сходство поразительным, тут же оказался непонятно откуда вечно берущийся корреспондент, который тут же отфоткал деда со всех ракурсов.
И только «кулак», которого небрежно скинули на пол в коридоре, подал голос и заявил, что дед не шибко-то и похож на персону, изображённую на полотне.
Чем незамедлительно вызвал негодование публики, переросшее в классовую борьбу, раздались призывы незамедлительно изничтожить кулакскую гадину, и критикана сначала спустили с лестницы, где он потерял картуз, и уже помятого вышвырнули на улицу, где его поглотила толпа и выплюнула изрядно пожёванного, в одном сапоге, в порванной рубахе и почему-то без штанов. Этот вопрос нас больше всего потом терзал с Поповыми: как можно было лишиться штанов, но остаться в сапоге.
Вырвавшись, тот устремился к спасительному грим-автобусу, по дороге стянув оставшийся сапог и запустив им в преследователей.
— Гениально! — орал реж, наблюдая народные волнения.
Новый же схватил мегафон и стал призывать толпу к порядку, но распалившийся народ, исполненный классовой ненависти, заприметил оставшихся кулаков, мирно куривших возле автобуса, и решил заодно покарать и их. И неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы не дед с усатым прапорщиком, схватившие пожарный шланг, подключили его к гидранту и ставшие поливать водой агрессивных любителей живописи.
— Гениально! — продолжал орать реж, подпрыгивая от радостного возбуждения.
Как ни странно, кулаки заперлись в автобусе и не разделяли его творческого энтузиазма.
Дед между тем вместе с бравым усачом, вернувшимся в родную стихию укрощения разнообразных катаклизмов, всё-таки охладили толпу и сидели довольные на ступеньках музея, обсуждая бессмысленный и беспощадный русский бунт, апеллируя к классикам литературы, и очень довольные друг другом. Реж же пребывал в крайне приподнятом настроении, очень довольный отснятым материалом, и намеревался отметить это событие, не забыв и чуть не растерзанного массами «кулака», которого отвёл в пивной ларёк со служебного входа, пользуясь своей всенародной популярностью, и оставил там абсолютно счастливого, вмиг позабывшего все свои пережитые треволнения и угрозу жизни.
На этом добрые дела режа не закончились, и он, долго рывшись в грим-автобусе и чем-то там громыхая, вышел оттуда, бережно неся в руках запечатанную тушь «Ланком», и презентовал её расчувствовавшейся и пустившей слезу АК.
На удивление, новый выступил резко против подобной инициативы, на что реж ответил, что новый ему не указ и пусть тот вообще не лезет в творческий процесс, в котором разбирается, как трио балалаечников, оказавшееся в психушке, и что там ему и место вместе с этими безумцами.
Разгорался нешуточный конфликт, вся группа притихла, ловя каждое слово, и, кроме бурного выяснения отношений, слышно было только чириканье воробьёв да песню «Из-за острова на стрежень», раздававшуюся из пивларька, где оставили побитого кулака. Заслышав эту песню, милую каждому любителю Бахуса, народ так же тихо, без криков и душевного надрыва, исходящих от спорщиков, устремился в тихую гавань ларька, полного пива и душевного спокойствия.
Реж и новый даже и не заметили всеобщего отсутствия, настолько были поглощены своими внезапно вспыхнувшими разногласиями. Когда они наконец-то успокоились, то из группы обнаружили только меня и братьев Поповых, мирно обстругивающих палки для стрел. Оба вопросительно на нас посмотрели, а мы головой кивнули в сторону ларька, где кулаки уже братались с комсомольскими активистами, громко тренькали кружками и были абсолютно довольны друг другом. Репертуар, правда, немного изменился, и Пугачёва перемежалась со «Смок он зе вотер» Дип Пёрпл.
Новый было решил приструнить весёлых алкоголиков и начал речь о сплочении перед угрозой чего-то там. Но подвыпившие киношники, и так не всегда лояльные к властям, обрушились на него с обличительной речью о репрессиях 37 года и что хватит, мол, уже тиранить народ, попили кровушки вдоволь, а им не дают попить немного пива.
Особенно в этом вопросе свирепствовали кулаки, которые на самом деле были актёрами массовки, но столь плотно вошли в образ, что сбились в кучу во главе со своим ободранным предводителем и явно замышляли недоброе. В момент распропагандировав сельскую голытьбу, которая радостно к ним примкнула, но под своими лозунгами: те больше напирали на то, что режиссёр и его подручный парторг, тираны и, можно сказать, сатрапы, заставляли их весь день ходить в рубищах по полю босиком, а погоды между тем стоят не ахти какие, и можно запросто подхватить инфлюэнцею, не говоря уже о пневмонии.
Новый, выслушав протестующих, принял крайне необдуманное и волюнтаристское решение о временном закрытии ларька. И сразу в воздухе отчётливо запахло очередным бунтом, раздались призывы о немедленной расправе над парторгом, так что мы с Поповыми залезли на крышу грим-автобуса, а дед с прапорщиком, отставив пивные кружки, устремились в сторону брандспойта. Масло в огонь подлила и актриса, игравшая бывшую дворянку, которую белоэмигрантское движение внедрило в самый центр сельской комсомольской организации и чьей работе она всячески пыталась помешать в меру своих сил и возможностей. Безутешно пьяная, она не без помощи взгромоздилась на импровизированный грубо сколоченный стол и поведала со слезами на глазах, периодически срываясь в рыдания, окаменевшей публике о своих трёх беременностях и четырёх сиротках-детях. Её безуспешно пытался оттуда стащить актёр второго плана, игравший красного, израненного командира, безответно влюблённого в эту лицемерную змею, который позднее, как оказалось, являлся её нынешним и вовсе не киношным мужем.
— Лиза, Лизонька, успокойся, ну какие сиротки? Дети у бабушки, — пытался увещевать он её.
— Уйди, постылый! — только отмахивалась она от него рукой, продолжая рассказ о своей нелёгкой судьбе.
Муж же не оставлял попыток стащить ораторшу со стола, и у него уже практически получилось, как на сторону Лизоньки встали кулаки, пребывавшие уже в изрядном градусе. Дело шло к Гражданской войне в коллективе.
Режиссёра тоже, видать, пробрало до печёнок, и он встал на сторону народа. Залез на стол, приобнял актрису и заявил, что если реакционные силы закрывают ларёк, то он знает, чем успокоить израненные души творческой интеллигенции, на которые партийная номенклатура всегда клала огромный болт!
Извлёк из кармана листок с адресом Власовки, где красным карандашом крупными буквами под адресом было написано: «САМОГОН». Размахивал им, как знаменем, и громогласно заявлял, что знает, чем утешить народ.
Группа, несмотря на избыточный вес режа, подхватила того на руки и под всеобщее ликование двинулась в сторону дома Власовки.
Оставив в одиночестве совершенно подавленного парторга. Который постоял минуту, затем громко высморкался в носовой платок и отправился к ларьку, громко постучал кулаком в дверь.
— КлавдИя, открывай! — подкрепил он голосом свои притязания и вошёл в широко распахнутую дверь.
Мы с Поповыми, закончив точить стрелы, слезли с автобуса и от безделья тоже направились в сторону дома Власовки посмотреть, чем закончится всё дело.
Власовка беззастенчиво пользовалась отсутствием каких-либо правоохранительных органов в совхозе и бойко отгружала товар алчущим до алкоголя киношникам. Особенной популярностью пользовался самогон, настоянный на конфетах «Чебурашка», по заверениям Власовки, обладавший отличным прованским послевкусием, хрен его знает, что это значило, но народ брал с ажиотажем.
Дед какое-то время пытался прекратить внезапную попойку и всё звал на подмогу прапорщика, но, обнаружив того через какое-то время мирно храпящего на лавочке, выдыхавшего пары алкоголя так, что запотевали окна соседних домов, в сердцах плюнул и отправился домой, мы с Поповыми, для себя не найдя ничего примечательного в банальной пьянке, затрусили за ним.
— Пьянство погубит эту страну! — придя домой, с порога заявил дед.
В сердцах опрокинул в себя здоровенную крынку молока, заел мёдом, присел на одной ноге 15 раз, на второй почему-то приседать не стал, достал с полки 4-й том английского словаря и принялся изучать язык, чем занимался всю жизнь и что говорило о том, что дед впал в крайнюю степень меланхолии, чем очень взволновал бабулю. Проснувшись в три часа ночи по малой нужде, я всё так же обнаружил деда на кухне, отложившего словарь и читавшего «Гамлета» в оригинале.
— Ту би ор нот ту би! — читал дед с выражением и жутким акцентом, в такт размахивая рукой.
Я предпочёл не вмешиваться в это сакральное действо, а отправился досыпать, надеясь, что утром дед придёт в норму.
На следующий день съёмки отменили по причине массового отравления. Многие грешили на несвежие булочки, купленные в продмаге.
Дед ярился и с тоской в голосе вспоминал золотые времена, когда бы он за такие диверсии всех отправил в штрафбат или ещё куда подальше.
Но делать было нечего, и мы пошли в Дом колхозника, где обосновалась группа отравленцев, как их назвали Поповы.
Первое, с чем мы столкнулись, — это длинная очередь в сортир людей со скорбными лицами, что невероятно развеселило Поповых, потому что кто-то не выдерживал долгого ожидания и убегал прочь по коридору в спасительные кусты на улице. А дед, несмотря на свои армейско-фронтовые привычки, и то открыл окно в конце длинного коридора, потому что глаза уже начинали слезиться, а в горле першить от стоящего в воздухе амбре — жуткой смеси вчерашнего перегара, конфет «Чебурашка» и банального пердежа. Мне же было искренне жалко актрис и прочий женский пол, попавших в такую ситуацию. Долго не задерживаясь в этом смрадном месте, мы пошли в комнату режа, которая почему-то называлась «кубрик», как будто мы были на каком-то корабле.
На стук в дверь раздался страдальческий голос режа, перемешанный с рычанием старого и явно больного льва из зоопарка:
— Подите прочь! Дайте спокойно умереть!
Дед постучал более настойчиво и громко и подёргал дверь за ручку.
— Да кого там принесло?! Идите все в жопу! — не унимался помирающий страдалец.
— Эдик, а ну открывай дверь, тунеядец!
Тихонечко тренькнула щеколда, и дверь приоткрылась. Мы вошли и увидели спину согбенного режа, страдальчески ковыляющего в сторону кровати. В кубрике атмосфера была куда приятней, чем в коридоре, но дед и тут сразу распахнул окно. Реж тем временем улёгся на железную кровать с никелированной спинкой, отжал в тазике, стоявшем рядом с кроватью на табуретке, махровое полотенце, свернул его и, охнув, водрузил его себе на лоб, изобразив на лице наиболее страдальческую гримасу из ранее мною виденных.
Дед подошёл к табуретке, снял с неё таз, уселся и только было открыл рот, как реж пискнул, простыня подлетела в воздух, зависла буквально на пару секунд и мягко опустилась на кровать, но режа на ней уже не было, зато отчётливо было слышно, как хлопает крышка унитаза. Мы все непонимающе переглянулись, а Поповы выдвинули теорию, что реж обладает скрытыми навыками телепортации и что неплохо было бы отдать его на опыты в соответствующие инстанции, а лучше всего в профильные НИИ.
Тут реж прервал их разглагольствования, вернувшись из туалета в уже скособоченном состоянии, громко постанывая и держась попеременно руками то за живот, то за голову. Бубня про то, что всё-таки надо было изначально подпалить дом мерзкой самогонщицы, которая своими чебурашками полностью парализовала работу, если не сказать больше.
Дед, было собиравшийся как следует пропесочить режа за пьянство, пребывал в хорошем расположении духа и совершенно мистическим образом извлёк непонятно откуда две бутылки холодного жигулёвского пива и поставил их перед режем. Чем ещё больше укрепил теорию Поповых в том, что на портрете в музее изображён именно он, а не какой не двойник из стародавних времён, и что дело тут не обошлось без эликсира бессмертия или как минимум вакцины от старения, которую дед и по сию пору производит у себя в ванне, маскируя научные изыскания под самогоноварение.
Реж после принятия пива вновь почувствовал себя творцом, порозовел и прекратил свои беганья в туалет. Сел с роденовским видом на кровать и стал мыслить вслух о продолжении съёмок: по его словам, для завершения на коммунарской натуре оставалось не более двух смен, а там как Бог пошлёт.
Поповы, услышав это, стали его умолять снять их хоть в каком-нибудь, пусть самом замшелом эпизодике, иначе само их существование потеряет всякий смысл. Реж долго задумчиво смотрел на них, а потом, когда дед отвлёкся на телевизор, где шла передача «Служу Советскому Союзу», скороговоркой им прошептал, что если они раздобудут ему ещё жигулёвского, то гарантированно попадут в фильм. Поповым не надо было повторять дважды, и они мухой понеслись на поиски пива. Мы с дедом посидели ещё чуть-чуть да и отправились домой.
Как видно, Поповы раздобыли пива, потому что на следующий день, когда я на велике приехал на площадку, те уже были в гриме. Гримёрша щедро измазала их рожи сажей и обрядила в лохмотья, оставшиеся от чуть не растерзанного толпой кулака. На досках рядом с ними сидел сценарист с полубезумным выражением лица и на тетрадных листках вписывал роль Поповых в сценарий, к которому периодически подбегал реж, неистово тряс того за плечи и требовал ускорить процесс. По дополненному сценарию выходило, что Поповы играют сирот-беспризорников, потерявших своих героических родителей на фронтах Гражданской войны, и которых приютил и кормил пряниками глава местного ОГПУ. Пряники были уже в руках у Поповых, которые они так и норовили сожрать, но не успевали донести до рта, так как их лупила по рукам бдительная костюмерша.
Наконец настал их звёздный час: Поповых поставили перед камерой, где они должны были со слезами на глазах коротенько рассказать о своей невыносимой судьбе, робко откусывая пряники, потом бурно разрыдаться, броситься в объятия сотрудника ОГПУ с криками «Папа!». Тот пускал скупую слезу от переполнявших его чувств, и они уже все вместе, обнявшись, благодарили советскую власть за свою счастливую будущность, вырвавшую их из лап царизма и белогвардейской военщины.
Но у Поповых никак не получалось пустить слезу, не говоря о том, чтобы разреветься благодарными слезами. Слово «мотор» прокричали уже примерно раз десять, но Поповы после этой команды стояли, как каменные изваяния, не в силах пошевелиться, хотя на репетициях у них практически всё получалось. Оператор пребывал в бешенстве и своей экспрессией переплюнул даже режа. Он орал о том, что на этих идиотов он извёл уже километры плёнки «Кодак», а чтобы добыть её, ему пришлось буквально ползать на коленях за снабженцем с «Мосфильма», и довольно долго, а ведь он в душе очень гордый и принципиальный человек, но из любви к работе и искусству в целом пошёл на такие унижения, а эти недоразвитые просто плюют ему в душу, и, вероятно, что плёнка кончится, и ему придётся заново протирать колени на новых джинсах, которые он с таким трудом купил в магазине «Берёзка». Все просто заслушались, и многие даже сочувствовали. Посыпались советы со всех сторон, что к Поповым можно подползти снизу, не попадая в камеру, и кольнуть их иголкой или шилом в задницу, кто-то предложил отвесить им по хорошей затрещине перед командой «мотор», одна сердобольная душа предложила чуть-чуть, самую малость подпалить Поповым ноги.
— Ног ведь нет в кадре, — аргументировала она.
Поповы, слушав всё это, уже и взаправду были готовы разрыдаться, но последней каплей стало предложение деда отнять у них пряники! Тут они уже окончательно сломались, и слёзы полились у них из глаз, радостный реж закричал «Мотор!», оператор снежным барсом бросился на съёмочный кран, и всё наконец-то получилось. Вся группа бурно зааплодировала, оператор орал:
— Молодцы, засранцы, молодцы!
И явно простил их, так убедительно у них получилось войти в роль. Больше ничего примечательного на площадке не происходило, и сам процесс съёмки был довольно скучен и нуден, поэтому мы с Поповыми переместились поближе к полевой кухне, пригнанной заботливым министром для окормления сотрудников масскульта, присобачили на дерево пустой деревянный ящик из-под яблок и стали практиковаться в стрельбе из лука.
За этим занятием и прошёл остаток дня.
И вот наступил долгожданный, предположительно последний день съёмок.
Все были на подъёме, Поповы так и пришли, как были вчера, в лохмотьях и закопчёнными рожами, мать безуспешно накануне пыталась их отмыть и грозила побоями, но те сбежали и тайно спали у нас в сарае. Новый с самого утра прохаживался в югославском костюме-тройке при красном галстуке.
Ожидалось и прибытие министра. Воздух был пронизан официозом. И я, чтобы быть в центре событий, уселся на самое козырное место, то есть аккурат за местом оператора возле камеры. Пока ждали высоких гостей, реж успел в очередной раз разлаяться с новым, который препятствовал началу съёмок, а Поповы успели наворовать яблок в соседнем саду.
Наконец-то «Волга» министра затормозила возле нашего склада, откуда тот и вышел под бурные аплодисменты.
— Наконец-то, — ворчал реж, — теперь мы можем начинать?!
Министр на волне новых веяний строил из себя либерала, смущался и говорил, что его не надо было дожидаться, и о перегибах на местах, чем вогнал в краску нового. Пообнимался с дедом, которого не сразу узнал, потом распахнул объятия для режа, который, конечно, тут же растаял и стал орать, требуя поставить стул для того стул возле его. Пока все бегали и искали приличествующий положению столь значимой персоны стул, успел хряпнуть с режом коньяку «Самус» из раскладных стаканчиков из нержавейки.
Наконец всё было готово, актёрам тоже не терпелось уже нАчать и закончить, как говорил новый генсек.
Опять потянулись долгие часы ожидания, и единственной радостью для нас с Поповыми был киношный корм, который привозили прямо с киностудии, плюс ещё работала «наркомовская», как её называли, полевая кухня, доставленная силами министра вместе с продуктами и поваром.
Ну и так как такое событие, как съёмка фильмы, было для Коммунарки неординарным, если не сказать больше, под вечер к нашему съёмочному павильону-складу стали стягиваться праздно шатающиеся любопытные местные жители. Среди которых мною была замечена и Власовка, да не одна, а с двумя своими козами, пользующимися чрезвычайно дурной репутацией под стать их хозяйке и обладающими таким же вздорным нравом, то есть, попросту говоря, были совершенно поехавшие на голову. Но наши добросердечные сограждане не обращали на них никакого внимания, позабыв об отравлении чебурашками и многом другом, смена неумолимо приближалась к своему завершению, и настроение у народа только улучшалось, так как с другой стороны склада уже начинали накрывать столы, отпраздновать окончание съёмочного периода в Коммунарке. Руководящие и партийные органы не поскупились, и столы ломились от дефицита.
Наконец-то из ангара прогремело:
— СМЕНАААА!
Раздались аплодисменты, возбуждённые киношники повалили из павильона, стали обниматься, что-то друг другу жарко рассказывать. Больше всех усердствовал министр, хватавший каждого встречного, упаковывал в свои объятия и по старой партийной традиции продолжительно целовал в уста, не могу сказать, что это всем нравилось, но и отказавшихся не наблюдалось. Новый ему во всём вторил, но целоваться с ним было ещё меньше желающих, и схватить ему удавалось далеко не каждого. Самая плотная группа празднующих сбилась вокруг режа и деда, где реж обнимал деда и выражал ему всяческую признательность за помощь и организаторскую работу, размахивая свежей газетой, где уже в который раз был пропечатан дед, на сей раз рядом с портретом своего неизвестного двойника и подписью «Благодарный потомок рядом с портретом своего пращура-декабриста».
И всё было очень хорошо, и все, испытав порыв первой радости, собирались пойти за столы, чтобы его закрепить и не прошляпить второй. И только мы с Поповыми были настороже: наш небогатый житейский опыт подсказывал, что уж у нас-то, в нашей коммунарии, не может всё вот так взять и просто закончиться.
Первым сигналом к хаосу послужили женские крики, раздавшиеся из опустевшего ангара, потом оттуда стали выскакивать полуголые гражданки, которые там переодевались после съёмок. Естественно, это событие не могло пройти мимо нас, и мы, довольные своим гением предвидения, побежали в ангар, не забыв прихватить лук и стрелы.
По ангару метался абсолютно голый человек с игрушечным наганом в руках, целился по углам и производил пистонные выстрелы, крича что-то про врагов народа и какого-то спасителя, который всех выведет на чистую воду и избавит нас всех от скверны. Поповы успели произвести два выстрела, но впотьмах было непонятно, попали они или нет, а так как нудист ещё и постоянно орал, то понять это было совершенно невозможно.
Наконец в ангар ворвалась группа захвата во главе с режом, который в порыве праведного гнева орал:
— Где этот извращенец??!! Выходи, петушара!!
Вооружённый нудист заметался юлой, тщетно отстреливаясь, но его загнали в угол с помощью рыбацкой сети, и тот, уже окончательно в ней запутавшись, взывал:
— Лаврентий Палыч, Лаврентий Палыч, Лаврентий Палыч, помоги сыну свому, избавь его, избавь его…
Дальше шло что-то совсем невразумительное, и буйный тип стал во всех плеваться, радостно хохоча при этом. Но куражился он ещё буквально пару секунд: Геннадий хорошенько двинул его в лоб своим кулачищем, и тот потерял сознание. Когда его выволокли на улицу и положили под киношный прожектор в целях опознания, народ, окруживший новоиспечённого маньяка, хоть и с трудом, признал в нём бывшего участкового Ваську, отправленного на лечение в местный дурдом и каким-то чудом вырвавшегося оттуда. Режа, хотевшего немедленной расправы над извращенцем, с трудом успокоили, и тот, проникшись его незавидной судьбой, пытался кормить того сосисками, пропихивая их через дырки в сети, но Васька только рычал и плевался, не переставая взывать к Лаврентию Палычу.
Поповы подлили масла в огонь, продекламировав рядом с ним:
Сегодня праздник детворы,
Ликует пионерия!
Сегодня в гости к нам пришёл
Лаврентий Палыч Берия!
Чем опять вызвали страдальческие мычания, сердобольный народ отогнал Поповых, и министр лично стал вызывать скорую психиатрическую помощь.
Казалось бы, всё успокоилось, но не тут-то было. К Ваське подошла вражина всего прогрессивного человечества, как окрестил Власовку реж, да и не он один, и не одна, а с двумя своими козами, и стала демонстрировать Ваське кукиш. Этим она окончательно довела экс-участкового до умопомрачения.
И вызвала шквал негодования в свой адрес, опять прозвучали призывы попросту сжечь Власовку или поить её самогонкой на чебурашках, пока она его не увидит живьём. Эту идею горячо поддержали кулаки, которые утверждали, что именно его они и видели после власовской самогонки, только у него ещё были рога, а уши не круглые, а заострённые кверху, а так вылитый Чебурашка.
Власовка, конечно, поняла, что дело принимает сурьёзный оборот, и стала потихоньку пятиться к ангару, и тут её глаза встретились с глазами режа.
— Проклятые коммуняки! — проорала Власовка и вместе с козами устремилась вглубь ангара.
Реж просто сатанински захохотал и запер дверь ангара на засов и, довольный, рукой вытер пот со лба.
— Пускай теперь охолонётся, старая ведьма! — уже как-то беззлобно сказал он. — Все к столу, к столу, товарищи!
И только все окончательно расселись и министр даже успел толкнуть официальный тост, как из дыры, пробитой ещё Поповыми, показалась Власовка, но это ещё не самое страшное: за Власовкой показались и её козы, а в пасти каждой была зажата бобина с ещё не проявленной плёнкой.
Что тут началось! Киношники похватали всё, что было под руками, начиная от вилок и столовых ножей до лавок, на которых сидели, каким-то образом, совершенно непонятно каким, в их руках оказались наши исконные топоры и вилы, у некоторых даже оказались зажжённые факелы.
Власовка, конечно, увидав такую картину, не будь дурой, припустила в сторону леса вместе со своими козами. Вся толпа, дополненная и местными любителями кино, устремилась за ней.
Поимка Власовки, а точнее, её коз, заняла ни много ни мало три часа. В конечном итоге её отловили, прячущуюся в камышах, отняли бобины, и реж, прижимая их к груди, как малое дитя, причитая, весь согбенный и убитый горем от тяжких предчувствий, что плёнка не проявится, поковылял обратно к столу.
Празднование, конечно, было полностью сорвано и больше напоминало поминки, так что все довольно быстренько разошлись.
А на следующий день съёмочная группа погрузилась по своим автобусам и машинам и отбыла в Москву. Дед же до последнего успокаивал режа и клятвенно его заверял, что если вдруг плёнки не проявятся, то они запросто всё смогут повторить.
— Реки вспять поворачиваем, Эдик, а не то что киноплёнку.
К успокоению подключился и министр, который сказал, что знает одного генерала КГБ, а уж там проявят и восстановят всё что угодно! Чем немного успокоил режа.
Наконец через один день после отъезда деду пришла телеграмма-молния, которая гласила: «Всё проявилось тчк вечно твой Эдик тчк».
И мы все стали ждать премьеры фильма.
Конец
Свидетельство о публикации №226111701446