Записки одного гражданина
Повесть в двух частях с прологом, эпилогом и приложениями
Пролог. От автора
Уважаемые читатели! Эта тетрадь — не роман. В ней говорят разные люди: то ли один и тот же гражданин в разные дни, то ли совсем разные. Как водится, я в этом не разбираюсь — я записываю.
Первая часть — то, что было сказано на самом деле. Вторая — то, что могло бы быть, если бы тетрадь однажды надоело вести и я решил соединить концы с концами. Где кончается правда и начинается домысел, там стоит отдельная часть. Дальше — сами поймёте.
Часть первая. Как оно было
Глава первая. «Если не пить»
Если не пить — скопить, чтобы купить, например, машину, проще пареной репы.
Вот сейчас, значит, меня в пример ставят, на «вы» называют, сын слушаться стал. Полтора года такого блаженства. А началось всё, помнится, после тёщиных именин.
Пришёл я, как водится, к врачу бюллетень брать да заодно скулу вправить. У нас с шурином на именинах принципиальный спор вышел: кто лучше играет? Он говорит — ЦСКА, а я говорю — МХАТ… Ну вот.
Вправил мне доктор скулу, зрение проверил. «Что, — говорит, — сейчас на дворе?» Я говорю: «День». «Ну, хорошо, — говорит, — зрение у вас в порядке. Только вот что, Жухарев, выбирайте одно из двух: или умрёте недели через две, или будем лечить принудительно, или завязывайте с этим делом».
Помирать мне никак нельзя: во-первых, уволят с работы, а во-вторых, просто неохота. И так я перепугался, что решил кончать по доброй воле. Только говорю: позвольте, доктор, постепенно, без потрясений. Если уж не участвовать в процессе, то хотя бы присутствовать. Это, говорит, для начала можно. И даже закусывать позволил.
Глава вторая. «Четыреста с лишним рублей»
Вышел я от него и думаю: «Эх, Жухарев, как жить теперь будешь? Как товарищам в глаза посмотришь?»
Вечером дружки с работы проведать пришли. Кому бежать, рассуждают. Тут я и говорю: если, говорю, вам интересно с моим трупом о том о сём толковать — пожалуйста, бегите. А если со мной лично — прошу садиться. А чтоб вечер даром не пропал, давайте на два пузырька скинемся, деньги на стол положим и вокруг них посидим, покалякаем.
Сидим, значит, калякаем, на четыреста с лишним рублей смотрим… Закусываем… Часов так в полдесятого наступает время Васе Холкину в ухо дать. Ну, как водится.
А рука не поднимается. Ребята на меня смотрят — не узнают. «Да ты, — говорят, — Жухарев, и впрямь заболел». Тогда Вася говорит: «Дай хоть за свои деньги на рояле поиграть. Я в детстве фуги играл». Ну, ещё часок посидели, фуги послушали… Витьку Тютчева почитали.
И разошлись, как чумные. Правда, в прихожей Петька всё-таки говорит: «Слушай, или седуксена дай, или в ухо, а то я без этого не усну». Ну, я двинул его слегка, чтобы не обижался, и чуток полегчало. А уж когда они ушли, мне так тошно стало, что я ведро мусорное вынес и тёще руку поцеловал.
Глава третья. «Режим „Автопилот“»
Утром — ничего. Взял четыреста с лишним рублей и в сберкассу отнёс. И тут, товарищи, началось. С работы возвращаюсь — захожу в магазинчик, отсчитываю четыреста пятьдесят рублей и в сберкассу несу. Перед работой — двести рублей в сберкассу несу. Вечером — четыреста пятьдесят рублей в сберкассу несу.
И не пью вроде бы, и при деле…
А дней через семь возвращаюсь домой, а жена говорит:
«Звонили из вытрезвителя. Справлялись, здоров ли ты. А то, говорят, как в воду канул…»
И дружкам моим понравилось.
Глава четвёртая. «„Лада“»
Звонит тут как-то в воскресенье Вася Холкин. «Приходи, — говорит, — ко мне. Мы с тобой мысленно в „Метрополь“ сходим».
Ну, пришёл. Мы с ним в «Метрополь» погуляли мысленно, как водится, старшего мастера мысленно пригласили, во Внуково мысленно съездили… И ещё у нас была одна интересная мысль… Правда, неприличная… Всего на сумму сто тысяч рублей…
Э, да что там! Не хотел говорить — скажу: два дня назад я на эти ежедневные отчисления купил себе новенькую «Ладу»! Купил — и даже страшно стало. Ведь подумать только: за полтора года — «Лада»! И это ещё не считая праздников и выходных дней.
«Зверь баба. Вот досталась жёнушка. Даже помыслить о хорошем не даёт». (Так сказал я в тот вечер — про жену, разумеется, а не про машину.)
Глава пятая. «Красавец» (монолог одного гражданина)
Уважаемые читатели, в природе встречаются иногда особые красавцы. Монолог одного из них и предоставляется.
Я часто думаю: почему меня женщины так любят? Ну правда, красивый я. Этого у меня не отнимешь. Глаза как бездонная прорва. Профиль — как у древнеримских греков. Стан — как у горного козла. Иной раз на улице гляну на какую-нибудь и вижу: мороз у неё по коже. Иная с мужем даже идёт. И не дай бог ей метра на три отдалиться. Всё. Моя. Два метра ещё ничего — ещё успеет он её за рукав схватить. А если на три, то уже всё, с концами, как в воду. Пропала. Бежит ко мне. Вещи бросит и бежит. А если пальцем поманю — трактором не удержишь. Некоторые, как посмотрят на меня на улице, на другую сторону перебегают. Страшно становится.
Что делать — просто не знаю. Одеваться пробовал похуже. Простенько, но со вкусом. В этом не могу себе отказать. Галстук неброский, из японского кимоно. Очки на пол-лица, одни уши торчат. И всё равно все женщины без ума. Чуть-чуть со мной повстречаются — на всю жизнь зарубка.
С одной два раза в жизни виделись. Замуж она тут же вышла за инженера. И я её по-человечески понимаю. Спокойнее так. Хозяйство, дети. А со мной всю жизнь терзайся, как бы не отбил кто. И что характерно: я же знаю — с ним живёт, обо мне думает. Позвонил ей через год:
— Помнишь, — говорю, — меня? — Никогда не забуду.
Я её понимаю. Фотографию ей свою послал. Так и вижу: вечером в ванную зайдёт, из ридикюля вынет. Поплачет надо мной, поубивается и опять к постылому.
А на работе что творится! У меня начальник — женщина. Влюблена по уши. Как на меня глянет — всё у неё из рук валится. На днях вызвала к себе, говорит:
— Не доводите до греха. Уйдите, — говорит, — лучше. Зарплату повысим, только уйдите.
И тут, конечно, дело не только в красоте. Разговор поддержать могу. Про любую киноактрису сутками рассказываю. От кого у кого муж. Кто кого бросил, кто подобрал. Они ведь сами не знают, что у них в жизни творится!
Или такой случай был. Познакомился с одной. Тридцать пять лет. Штангистка. Нецелованная. Пару слов сказал — чувствую, пропала. Сжалился. Дай, думаю, поцелую. Такие страсти в ней проснулись! Задрожала вся. А как же не дрожать — подарок-то какой свалился! Схватила меня в объятья. Дальше не помню ничего. Помню раму выбил и лечу.
Пришёл в себя — лежу. Штангистка, между прочим, в больницу даже не пришла. Ни разу. С такой физподготовкой до пенсии замуж не выйдешь.
Вот ведь до чего моя красота людей доводит. Ну, просто не знаю, что с собой делать. Изуродовать себя, что ли? Чтобы уж никому не достался. Так ведь не поможет. Истинную красоту не задрапируешь. Интеллект всё равно не спрячешь. Его за версту видать.
Глава шестая. «Взаимосвязь»
Вот вы не верите, что всё в мире связано дружка с дружкой, а я вам это научно докажу. Я недавно прочитал в одном популярном журнале про такой любопытный случай…
Где-то там, то ли в Африке, то ли в Америке, были джунгли. Пышные, между прочим, джунгли, наполненные растительностью и всякой жизнью.
И проживала в этих джунглях одна мушка. Маленькая такая мушка, жужжащая и вроде бы совсем бесполезная… Кроме того, она всех кусала — и людей, и зверей. У людей от этих укусов волдыри вскакивали, и это их нервировало.
И решили люди эту мушку извести. Посыпали джунгли злым порошком, вроде ДДТ. И вся мушка погибла. И что же, вы думаете, произошло? Страшная вещь!
Скоро в этих джунглях исчезла какая-то маленькая птичка, которая этой самой мушкой питалась. Потом исчезла какая-то большая птичка, которая питалась этой маленькой птичкой… Исчезли птички — появились всякие жучки, которые этих птичек боялись. Появилось, значит, много жучков, и эти вредные жучки стали жрать траву и вообще всякую зелень.
Исчезла трава, исчезли косули и антилопы, которые без зелени жить не могут… Ну, а потом и хищники пропали, всякие львы, ягуары… Им без антилоп тоже голодуха…
Короче, через некоторое время захирели джунгли, задул в них суховей, и вообще на этом месте образовалась пустыня… И всё, значит, из-за одной маленькой мушки!..
Я к тому это рассказываю, что и во всём другом такая цепочка имеется.
Вот скажите мне: отчего прогресс происходит? Оттого, что новые фабрики и заводы появляются, которые что-то новое делают. Отчего они новое делают? Оттого, что их наука движет. Отчего наука движется? Оттого, что ей учёный идею даёт. Отчего учёный идею даёт?.. Оттого, что он сидит, думает, ночь не спит. Отчего он, голубчик, не спит? Оттого, что я у него под окном пою…
Отчего я пою?.. Оттого, что выпил…
Теперь я вас спрашиваю: учитывая всю эту всеобщую взаимосвязь, имею я право хоть один день не выпить?
Нет, дорогие мои! Не имею!
Мне история этого не простит…
Глава седьмая. «Двадцать четыре удовольствия» (история Фалалеева)
— А ведь ты, Фалалеев, неумён! — сказали приятели. — Что так? — заинтересовался Фалалеев. — Да вот сидишь пень пнём, никуда не ездишь, жизни не видишь. — Я в марте месяце в Баковке отдыхал! — возразил Фалалеев. — Так то с женой! — засмеялись приятели. — Это как в Тулу со своим самоваром!..
Сравнение Нади с самоваром показалось Фалалееву обидным, но он смолчал.
— Нет, ты всё-таки уникум, Фалалеев! — продолжали приятели. — Ну хотя бы раз для смеха в командировку съездил. Вот сообрази: убываешь ты в город, где тебя ни одна собака не знает. Отпускай вожжи — и пошёл аллюром! Все двадцать четыре удовольствия! Билет берёшь, конечно, в двухместное купе. Это чтобы сразу себя человеком почувствовать!..
— Ну да! — уже затосковав по ослепительной командировочной жизни, возразил Фалалеев. — Сядешь в двухместное, а там какое-нибудь рыло. — Может, и рыло, а может, и розан какой-нибудь, — сказали приятели. — Плохо ли?
Фалалеев решил, что это не плохо, но согласия не выказал. А приятели жужжали:
— Селишься ты, Фалалеев, в лучшей гостинице, в номере «люкс». Раздвижная стенка. Холодильник. Снял трубочку — обед в номер волокут. Входит официанточка. Наколка, передничёк… Словом: умереть, уснуть и проснуться в слезах. «Выпивай и закусывай, товарищ командированный. Кстати, я и не спешу, поскольку заказов больше не имеется». Как, Фалалеев, гут?..
— Гут, — мрачно отозвался Фалалеев.
— То-то! А ты пнём сидишь. Нет, Фалалеев, ты определённо неумён!
Фалалеев и сам как-то пришёл к такому заключению, однако через другие рассуждения. И он решился.
— В командировку убываю, — сообщил он жене, открывшей дверь. — В областной центр.
Первая осечка вышла у Фалалеева на вокзале. Его желание ехать в двухместном купе вызвало только неприятное замечание кассирши:
— А персональный паровоз не хочешь?
Паровоза Фалалеев не хотел. Пришлось ограничиться боковой полочкой в проходящем поезде. Сложившись на ней, словно перочинный нож, Фалалеев просмотрел вагон насквозь и не обнаружил обещанных розанов. Зато прямо под ним могуче храпел пассажир из Арзамаса. В редкие моменты затишья арзамасец отчётливо восклицал: «Колоссально!» — и храпел снова. В итоге Фалалеев прибыл в пункт назначения жёваным и злым.
— Кто вам бронировал место? — морозным голосом спросила администратор лучшей в городе гостиницы, когда Фалалеев затребовал «люкс». — Наверное, никто… — промямлил Фалалеев, взмокнув от отчаяния. — Я приезжий. — А у нас все приезжие, — ласково пояснила администратор, убивая этот никчёмный козырь, и отгородилась табличкой «Мест нет».
Главная улица областного центра жила своей отдельной от Фалалеева жизнью. По тротуару шли, в частности, незнакомые привлекательные девушки в ладненьких платьицах и брюках-клёш. И вообще по тротуару шла жизнь во всём многообразии.
Этой жизни не было дела до Фалалеева, передвигающегося в негнущихся сандалетах тяжёлой поступью каменного Командора. Но и Фалалееву было не до этой жизни. Его мысли упорно витали вокруг пузыря, вздувшегося на пятке и причинявшего сильную боль при ходьбе.
Фалалеев пристроился в хвост очереди к первому попавшемуся кафе и, томясь, стал составлять в уме возможные варианты обеденного меню. Так, намечталось ему поначалу немного водочки из запотевшего графинчика и к ней какая-то мелочь: баночная сельдь с горячей картошкой, маринованные маслята и, может быть, кусок чавычи с лимоном… Потом привиделось ему, как, заблагодушествовав, он делает укор распластанному цыплёнку, поливая хрустящую корочку чесночным соусом…
— Ну, начнём? — спросила официантка, нетерпеливо цокая каблучками-копытцами. — Значит, так… — оживился Фалалеев. — Триста водочки… — Мы таких смесей не делаем, — сказала официантка, снова нетерпеливо переступая на копытцах. — Есть коктейль «Дружеский» и кизиловый напиток, фирменный. У нас кафе «Лакомка».
Две лакомки в мини-юбках, соседствовавшие за столиком с Фалалеевым, хмыкнули, и вишенки, которые они несли ко рту на синтетических соломинках, плюхнулись обратно в розовые бокалы.
— Поесть можно блинчики с орехами, — продолжала официантка, — блинчики под шоколадным соусом, оладьи с джемом…
Тут Фалалеева бросило в жар. Он припомнил, что деньги, взятые под отчёт, и заначенные от жены с квартальной премии он по совету приятелей обратил в аккредитив, зашитый в бельё накануне поездки. Так что в данный момент он располагал лишь десятирублёвой купюрой.
— Дайте оладьи, — сказал Фалалеев. — Два раза. Почём там они у вас? И фужер напитка.
Тяжёлый ком сладкого теста тотчас вызвал у Фалалеева икоту. Пока он обдумывал, не объяснить ли соседкам это явление врождённым недугом, лакомки заторопились уйти, оставив деньги на столике.
— Можно и с тебя получить? — спросила официантка. — А то кассу снимают.
Почуяв, что ему не доверяют, Фалалеев оскорбился и фатовским жестом дёрнул десятирублёвку из кармана:
— Извольте! И сдачи не надо!
Но купюра, зацепившись за шариковую ручку, порвалась. Фалалеев не сразу осознал беду. Он достал оторванную часть и ровно приложил её к первой.
— Вот так порой и два человека находят друг друга, — тяжело пошутил Фалалеев. — Товарищ, — сказала официантка, — мы денег кусками не берём. У нас не банк. — Почему не берёте?.. — залепетал Фалалеев. — Тут же все номера налицо. Да у меня и нет других денег с собой. — Значит, принесёшь, — сказала официантка. — А пока оставь документ или ценную вещь.
Фалалеев покорно снял с руки часы.
На улице у него разболелся зуб. Скорее всего, это джем попал в дупло и стал терзать имеющийся там нерв. Фалалеев цыкал, надувал щёку, постукивал по ней пальцем — боль не утихала. За борьбой с зубом Фалалеев упустил, что трудовой день в учреждениях имеет предел. И выпарывать аккредитив из белья он стал как раз тогда, когда работники банка вешали на дверь контрольный замок.
Фалалееву ничего не осталось, как отправиться на вокзал. Здесь он сел в транзитном зале и забылся, прильнув к спине незнакомой старушки, словно доктор, выслушивающий пациента: «Дышите, больной! Глубже! Ещё дышите!» Старушка дышала хорошо, ровно. Фалалеев пригрелся возле неё, и зуб отпустило. И от этой малости Фалалеев вдруг почувствовал себя таким счастливым, что устыдился силы этого чувства. Он даже ощутил угрызения совести, что уехал от жены в незнакомый город, ходит тут эдаким вертопрахом по разным местам и вообще готов чёрт знает на что.
Фалалеев заказал на переговорном пункте телефонный разговор с домом и сидел в ожидании до четырёх утра, нагнетая в самом себе нежность к оставленной жене. В четыре утра ему сказали:
— Ваш номер не отвечает. Я уже двадцать звонков дала.
Фалалеев на ватных ногах шагнул к окошечку:
— То есть как это не отвечает? Вы посильней позвоните… — Что значит посильней? У меня не колокол! — Но, может быть, жена крепко уснула… — Это вы так думаете! — обидно сказала телефонистка.
«Вот она, расплата за весёлые командировки! — маялся бешеной ревностью Фалалеев в самолёте, мчавшем его восвояси. — Так мне и надо!»
Об оставленных в залог часах он пожалел уже после — когда узнал, что в его отсутствие Надя покрыла лаком полы и ночевала у сестры, чтобы не отравиться.
На работе приятели сказали:
— Быстро ты обернулся, Фалалеев! Ну, как? Поимел двадцать четыре удовольствия? — Кое-что было… — загадочно ответил Фалалеев. — Только вот сервис — дрянь! Обед, видите ли, в номер не подают! Говорят, суп по дороге стынет!..
Часть вторая. Продолжение, которое могло бы быть
Глава восьмая. «„Лада“ и зверь-баба»
Приобрёл я, значит, «Ладу». Цвета, как говорит продавец, «песочного». А я говорю — цвета топлёного молока. Так солиднее.
Жена на машину посмотрела и сказала: «Славно. Теперь у тебя есть дело». И в глазах её я прочёл не гордость, а расчёт: отныне я подвизаюсь шофёром при картонках, рассоле и маме её — для красоты повествования назовём её Ефросиньей Петровной.
Первый рейс был на дачу. Загрузил в багажник Ефросинью Петровну, рассол, три картонки и живого петуха, которого тёща везла «на племя». Петух ехал на заднем сиденье — ехал с достоинством, как депутат.
На светофоре открываю окно проветрить. Петух возьми и выпрыгни. Тут же сбоку притормаживает «Москвич», из него высовывается водитель и кричит: «Мужчина! У вас курица потерялась!» То есть не курица, а петух. И то есть не потерялась, а уехала сама.
Гнались мы за этим петухом квартала два: я, «Москвич», две бабы с авоськами и мальчик на велосипеде. Петух в конце концов забился под киоск «Союзпечати». Достали сообща. И вот что характерно: пока ловили, познакомились все, обменялись адресами, и «Москвич» оказался Васей Холкиным.
— Ты, — говорит, — Жухарев? А я тебя думал, в вытрезвителе.
А тёщу мою этот петух с тех пор так и зовёт: «Зверь баба». Я не спрашиваю почему.
Глава девятая. «Шофёрская этика»
Стал я человек подневольный. В субботу — рассол везти. В воскресенье — Ефросинью Петровну. В среду — тёщу в поликлинику, а обратно — тёщу из поликлиники, с прибавлением: у неё там подруга — для красоты повествования назовём её Зоей, — у которой «ровно по пути».
Зоя живёт в Текстильщиках. Не по пути. Но я молчу, потому что за рулём человека не слышно.
Дружки мои, Вася и Петька, узнав про «Ладу», воспылали ко мне уважением прежним, вытрезвительским. Вася предлагает: «Давай, Жухарев, прокатимся с ветерком». Петька предлагает: «Давай, Жухарев, прокатимся с ветерком и с двумя пузырьками».
Я им говорю: за рулём не пью. Они на меня так посмотрели, как смотрят на человека, который настаивает на жестокой эксплуатации.
Пришлось ввести правило: кто едет — тот не пьёт, кто пьёт — тот не едет. И знаете — работает. Петька после первого же рейса завязал на два дня. Из принципа: обидно, а всё-таки завязал.
Глава десятая. «Сосед по гаражу»
А теперь про того гражданина из пятой главы. Красавец тот оказался соседом Васи Холкина по гаражу — так я про него и узнал, из первых рук.
Вася рассказывает: бросил он, красавец, свою контору, где ему повышали зарплату за уход, и устроился в таксопарк. Работа не задалась: пассажирки, как посмотрят на него в зеркало заднего вида, — и всё. Кто напротив сядет, кто рядом, а одна дама до самого Внукова рассказывала ему про своего бывшего, и у красавца из головы вылетело, кем он работает.
Диспетчер — тётушка Соня — сказала ему в лоб:
— Милый, ты человеку мешаешь. Перейди в грузовое такси. Там груз не смотрит.
Перешёл. И открылось в нём второе дыхание. Оказалось, если за спиной не дышит восхищение, красавец — тонкий психолог. Грузчики его полюбили. Даже Ефросинья Петровна, которая при одном его виде крестилась, теперь, бывает, груз просит: «Ты, голубчик, только не гляди так».
А штангистка его, между прочим, нашла. Приходит в таксопарк, в форме спортивного общества, и говорит диспетчеру: «Вот за этим. Навсегда». Он с ней встретился — уже на открытом воздухе, с запасным выходом. А она ему:
— В тот раз, когда раму выбила, я всю ночь думала и решила: больше не встречаться. А теперь передумала. Потому что за три года поняла: хуже, чем нормальные мужчины, ничего не бывает.
Красавец так и не понял, комплимент это или диагноз. Но штангистка теперь за ним по пятам: ни дать ему пропасть, ни жениться без её ведома. Живут в статусе, который в народе называется «бывают же».
Глава одиннадцатая. «Фалалеев берёт реванш»
А Фалалеев? Фалалеев не сдался. Прошёл год, рубцы на душе затянулись, и приятели снова стали его грызть: «Ты, Фалалеев, неумён. Командировка — а командировок нет».
И решил Фалалеев взять реванш. Подготовился по-военному: деньги — наличными, в трёх местах (аккредитив, разумеется, в бельё больше не зашивал), зуб — вылечен заранее, а часы оставил дома нарочно — на память о том, как они остались в «Лакомке». Наде сказал: «Уезжаю в область. По производственной необходимости». Надя ответила: «Лакируй полы сам, когда вернёшься».
Едет Фалалеев в поезде. Купе двухместное — в этот раз добился! Заходит второй пассажир. Фалалеев напрягся: рыло или розан?
Вошёл пассажир из Арзамаса.
Тот самый. Узнали друг друга через три секунды. И весь путь арзамасец не храпел, а рассказывал. Про свою жизнь, про жену, про то, что он на этом самом проходящем поезде ездит уже восьмой год и каждый раз встречает каких-то странных людей, которые почему-то его вспоминают.
— А ты, — говорит, — не из тех ли, что по двадцати звонкам жену искали?
Фалалеев подтверждает. И оба хохочут так, что проводница приходит — то ли смеяться, то ли высаживать.
Глава двенадцатая. «Двадцать пятое удовольствие»
В областном центре Фалалеев на этот раз прошёл насквозь. И знаете что? Ничего не случилось.
Гостиница дала ему четвёртый номер, а не люкс, и четвёртый номер оказался с балконом и видом на котельную, но с радио, которое в шесть утра играет «Школьный вальс».
Он позавтракал в той самой «Лакомке». Официантка та же самая. Увидала его, всплеснула руками:
— Товарищ с документом! Какими судьбами! Часы, что ли, забрали?
— Забрали, — с достоинством подтвердил Фалалеев. — Но я теперь с наличными.
И вот тут случилось то, чего Фалалеев не ждал. Ему было скучно. Честно, по-настоящему скучно. Сидит он с отбивной и понимает: без Надиной записки «молоко в холодильнике» эта отбивная — просто мясо.
Он допил кизиловый напиток, фирменный, и поехал на вокзал. И там, в транзитном зале, где он когда-то прильнул к спине старушки, позвонил Наде — с нового таксофона, который уже работал:
— Алло, Надя. Это я. — Знаю, что ты. Чего звонишь? — Так. Услышать.
Пауза. Потом Надя говорит: «Ты, дурак, из области звонил за три рубля. Слушай дома».
И Фалалеев поехал домой. И в поезде, глядя в окно, он подумал, что двадцать четыре удовольствия существуют, но двадцать пятое — это когда ехать уже некуда, потому что все удовольствия дома.
Глава тринадцатая. «Это не обои, это глаза»
Вернусь к себе. Жена моя, между тем, сделала открытие. Посчитала деньги в сберкассе — все, отложенные за полтора года, — и сказала:
— Слушай, а ведь за эти деньги можно было квартиру чинить.
Я на неё посмотрел. Она на меня. И мы оба поняли: счастье было ближе, чем мы думали, и называлось оно не «Лада», а «ремонт».
Купили обои. Семьсот метров. Я ездил за ними на «Ладе» в четыре рейса. Ефросинья Петровна ехала со мной все четыре — «ровно по пути».
Поклеили. Пол покрыли лаком — тут, кстати, позвали Надю Фалалееву, у неё в этом опыт. И вот что удивительно: когда я в понедельник вернулся с работы, мне показалось, что я живу не в своей квартире. Столько в ней стало света и порядка. Жена говорит:
— Это не обои. Это ты полтора года глаза закрывал.
Вечером я открыл томик Тютчева — тот самый, что читали с дружками, когда рука не поднималась. Прочитал вслух жене про «бурю мгновенною с силою». Она говорит: «Не в морду, так в обморок». Думаю: а ведь в этом что-то есть. Тоже, значит, Тютчев…
Глава четырнадцатая. «Всепроникающая»
Но не всё в жизни гладко. Помните новинку? «Водочка „Всепроникающая“. Не отвертишься!»
Так вот, она вышла в продажу. И первая партия досталась нашему отделу — на собрание по итогам квартала.
Собрание шло так. Секретарь партбюро Степаныч говорит: «Товарищи! Есть новинка. Всепроникающая. По замыслу завода — не отвертишься». И мы пили, потому что отказаться значило бы не поддержать завод.
Пил и я. Я, Жухарев, полтора года держался. И вот держался, держался, а на третьей слово «всепроникающая» показалось мне необыкновенно красивым. Таким, знаете, окрыляющим. Я и подумал: а что, если во мне ещё что-то есть, что до сих пор не проникнуто?
Очнулся я в ванной. Стою, держусь за умывальник, и умывальник держится за меня — так казалось. И тут включается свет. Жена. Смотрит на меня и говорит:
— Ну что, проникла?
Вот после этого я понял, почему водку назвали всепроникающей: она не в человеке проникает, она через всю его жизнь как нож сквозь масло. И вещи твои она тоже проникает: рояль продан, «Лада» — на продажу объявлена, а в сберкассе осталось сорок рублей.
Но — не будем забегать.
Глава пятнадцатая. «Взаимосвязь, часть вторая»
А теперь, дорогие читатели, я вам докажу, что всепроникающая — это не шутка, а система.
Выпил я. Значит — спел под окном. Спел — разбудил учёного. Учёный не спал — значит, не работал. Не работал — значит, не было изобретения. Не было изобретения — значит, не появились новые заводы. Не появились заводы — значит, не было прогресса.
А ещё выпил я, и жена ушла к матери. Мать у неё в Текстильщиках. У Зои. Той самой, что «ровно по пути».
Так что выпив я в этот раз не только за себя, но и за всю науку сразу. Понимаете? Один стакан — и сколько звеньев цепи рвётся. Страшно подумать.
Глава шестнадцатая. «Как всё исправить»
Но вы не бойтесь. Жухарев не тот человек, чтобы от всепроникающей пропасть.
Утром я встал как новенький. Пошёл в сберкассу, снял сорок рублей. Пришёл домой. Жена смотрит. Я говорю:
— Слушай, дорогая. Что, если мы больше не будем заводить ни «Ладу», ни рояль, ни всепроникающую? А будем просто жить? Ты, я, обои и петух — которого, кстати, я ещё не съел.
И жена такая: «А ты теперь каждый день будешь такую ерунду говорить?»
— Каждый день, — говорю. — Потому что это не ерунда. Это программа.
И вот что я вам скажу, дорогие читатели. Полтора года держался я — и купил машину. Одно падение — и потерял почти всё. Но за это время я понял одну вещь: счастье не в четырёх колёсах и не в стакане. Счастье — это когда твоё зрение проверено, скула вправлена, сберкасса целуется, а тёща на тебя смотрит и не отворачивается.
Хотя нет. Тёща отворачивается. Но по другим причинам.
Эпилог. Письмо читателя
Уважаемый товарищ Жухарев!
Пишет вам Фалалеев. Читал ваши записки. Всё похоже, только у меня — подробнее, потому что я скромнее, а скромный человек видит больше.
Хочу сообщить: Надя ждёт прибавления. Полы покрыты лаком, обои куплены, в «Лакомке» нас с официанткой помнят и не берут денег кусками. Арзамасец присылает открытки. На всех — одно слово: «Колоссально!»
Отдельное спасибо за то, что описали штангистку и красавца. Про них у нас на заводе теперь анекдот анекдотов: «Красавец-шофёр, у которого пассажирки на колени просятся, а груз — не смотрит».
Так что продолжайте, Жухарев. У вас есть дар. Не даёте вы его по назначению, но, может, и ладно: дар в ваших записках всё равно всепроникающий. И даже — не отвертишься.
С уважением, Фалалеев и жена его Надя.
Приложения
Приложение первое. «Как в воду канул»
Жена моя вечером говорит:
«Звонили из вытрезвителя. Справлялись, здоров ли ты. А то, говорят, как в воду канул».
И вот что я вам скажу: обидно не то, что звонили из вытрезвителя. Обидно, что я неделю живу как живой: скула вправлена, сберкасса пополнена, ведро вынесено, тёще рука поцелована. А со стороны — как в воду канул.
Потому что, видимо, есть у людей такое понятие обо мне: Жухарев без стакана — это Жухарев, которого нет. Не человек, а направление для справок.
Пришлось мне на следующий день зайти в отдел и громко, при всех, объявить, что я жив и здоров и собираюсь так жить и дальше. Товарищ Степаныч посмотрел на меня ласково и говорит:
— Слыхал я это уже. Восемьдесят пятый год. Тоже жив и здоров был. Потом, правда, тоже звонили.
В общем, справки о здоровье брать я больше не взялся. Вытрезвителю, конечно, неприятно: человек пропал, а он — ни при чём. Но я им советую поставить у входа табличку: «Пропавших граждан не завещали». Чтобы впредь не огорчаться.
Приложение второе. «Ровно по пути»
Есть в русском языке выражение «ровно по пути». Так говорят, когда путь не ровно по пути, а совсем по диагонали, через два района и с пересадкой.
У нас так говорила тёщиных подруг Зоя. Живёт в Текстильщиках, а у нас — у Черёмушкинского пруда. Но когда я везу тёщу из поликлиники, Зоя всегда оказывается «ровно по пути». С пакетами. С авоськами. И иногда с племянницей, которую надо отвезти к той же Зое домой, потому что племянница, видите ли, тоже ровно по пути.
Я с этим не спорю. За рулём человек не слышен, а если и слышен, то я уже научился говорить «угу» в четырёх интонациях. Жена говорит, что у меня теперь «угу» богатое, как у соловья.
А вот что характерно: как только я продал «Ладу», Зоя немедленно оказалась ровно не по пути. У неё, говорит, ноги-то болят. Обе. Ровно обе.
Так что, дорогие читатели, если у вас есть машина — берегите не машину. Берегите ноги зоин. Пока ваши колёса живы — живы и её ноги. Это та самая всеобщая взаимосвязь, о которой я писал в шестой главе. Учёные, небось, до этого ещё не дошли, а я уже.
Приложение третье. «Колоссально!»
У меня в переписке с одним арзамасцем завелось слово. Одно. «Колоссально!» Так он в поезде восклицал: проспит полчаса — проснётся, воскликнет и снова проспит.
Я сначала думал, он про храп свой восклицает. Оказалось — нет. Он просто так засыпает, с оценкой. Человек, значит, даже во сне остаётся критиком.
Теперь он мне открытки присылает. На всех написано одно слово. Разным почерком, потому что почерк у него меняется по погоде, но слово — одно.
Однажды я не выдержал и позвонил ему. Спрашиваю: «Вы что же, колоссально у вас всё?» А он отвечает:
— Смотря который день. В четверг — колоссально. В пятницу — уже не колоссально. В субботу я, бывало, вообще молчу.
И вот я вам говорю: счастливый человек. У него жизнь расцвечена оценками, а всё остальное — не важно. Я, когда продаю «Ладу» и отдаю рояль, теперь тоже так делаю: говорю «колоссально» и иду дальше. Младший сын перенял. Учится по этому слову в третий класс. Учительница в недоумении.
Приложение четвёртое. «Это не обои, это глаза»
Мы с женой купили обои. Семьсот метров. Поклеили, покрыли лаком пол — тут, как вам известно, помогала Надя Фалалеева. И вот что мне сказала жена, когда я вернулся с работы:
«Это не обои. Это ты полтора года глаза закрывал».
Я, признаться, сперва не понял. Думаю: обои — они обои и есть. Двести семьдесят рублей за рулон, рисунок «василёк», ширина пятьдесят сантиметров. Какие ещё глаза?
А потом дошло. Полтора года я в свою квартиру не вглядывался. Вглядывался, как смотрят на пьющих: через плечо, быстро, чтоб не прилипло. А теперь стою посреди кухни и вижу: розетки кривые, потолок пожелтел, шифоньер скрипит на трёх ножках, а на четвёртой стоит на честном слове.
Тёща говорит: «Неужто за эти годы не замечал?» А я и не замечал. Я тогда другим замечал: как в сберкассу ходить да как присутствовать при процессе, не участвуя.
Теперь-то я понял главную вещь: обои — дело наживное. С чем приехал — то и наклеил. А глаза, которыми живёшь в этой квартире, — они покупаются каждый день заново. И это, товарищи, самая выгодная покупка: на неё сберкасса не влияет.
Приложение пятое. «Не в морду, так в обморок»
Дружки мои, когда рука не поднималась, почитали Витьку Тютчева. Теперь я его почитываю и я — дома, вслух, жене.
Начитался, значит, я про «бурю мгновенною с силою» и пошёл к жене с этим делом. Прочитал: «Люблю грозу в начале мая». Жена слушает. Потом говорит:
— Что-то у тебя, Жухарев, всё про погоду. Ты не про погоду говорил бы. Ты про меня бы что-нибудь сказал.
Я думаю: а что в Тютчеве про жену? Ищу. Ищу — и нахожу:
«Догорай, моя лучина!»
Жена так посмотрела на меня, что я, признаюсь, чуть не обмороковался. А она мне и говорит:
— Не в морду, так в обморок. Тоже мне, Тютчев.
В общем, дорогие читатели, теперь у нас в семье такой порядок: я Тютчева читаю — она Тютчева комментирует. А я, слушая комментарии, начинаю понимать, что Тютчев-то писал, оказывается, не только про грозу. Он про всех нас писал. Просто у него, как и у меня, жена была с комментариями.
А сберкасса целуется, как я уже говорил. В остальном — порядок.
Свидетельство о публикации №226111701463