Подарки-подарочки

Нестерпимо тошнило, наверное, от духоты. По лицу Аякса текли ослепляющие струи пота, затекая в глаза, в уши – жгли, щекотали, не давали стоять спокойно. Ахеец заставлял себя не шевелиться, выглядывая то и дело наружу через щель, оставленную мастером Эпеем на стыке ног и корпуса огромной деревянной скульптуры, коварного подарка непокорнойТрое. Щель эта располагалось довольно высоко и Аяксу каждый раз приходилось подниматься на цыпочки, чтобы посмотреть наружу. Из-за этих вынужденных упражнений ноги воина быстро уставали, их сводило болезненной судорогой. Поменяться, что ли, местами, с товарищами, что стояли сзади, раздумывал он. Но любые перемещения внутри полого корпуса ахейского подарка выдали бы их ударный отряд: сделанный умело, но наспех, конь-обманка был очень хрупким.
С наступлением темноты боевому отряду надлежало выскочить наружу, проломив расписные бока коня-подарка, и горе всем, кто попадется им на пути – мечи прячущихся ахейцев затекли, кажется, так же, как и руки воинов. Только дай им волю – вырвутся на свободу и будут разить без разбора всех, кто попадется им на пути! Пара десятков ударов мечами – и можно открыть ворота товарищам, которые ждут снаружи, заждавшись боя и скорой победы. Сегодня ночью, наконец, все закончится, этот бесконечный боевой поход. И домой, через столько лет – домой! Лица родных почти совсем стерлись из памяти Аякса – шутка ли, столько лет не виделись. Дочь Ифигения была совсем малюткой, когда Аякс уходил в боевой поход. А теперь уже скоро замуж отдавать, шуточное ли дело!
Куда лучше он помнил лица друзей – умерших под стенами Трои от ран, убитых в бесплодных атаках, унесенных болезнями, их было немало.  Теперь мстить, вот его долг! Поэтому Аякс и согласился поучаствовать в авантюре с конем, предложенной хитроумным Одиссеем. Этот коварный подарок давал ахейцам верный шанс на победу. Лишь бы теперь дотерпеть до темноты, не выдать себя ничем, сохранить свой шанс на внезапность.
Тем временем солнце клонилось за крыши троянских домов. Аякс посильнее вцепился в меч, поиграл мышцами, чуть разминая затекшие плечи и ноги – скоро в бой, да пребудет с ними Кратос-бог силы и сестра его Ника победоносная. Боги видят сверху кто заслужил победу и сделают правильный выбор, иначе и быть не может. Холмы вокруг покрыты костями ахейцев, стервятники и беспощадное солнце отполировали их добела, в них теперь и человеческие кости не сразу опознаешь. Эта война истощила обе стороны и должна закончиться сегодня ночью, больше ни у кого не осталось сил продолжать! Человеческие останки должны лежать под могильными камнями, к ним должны приходить горюющие родные, оставляя после себя цветы и слезы, а не валяться будто бесплодные камни там и сям.

Жрец Лаокоонт молча сидел в углу парадного зала с недовольным лицом. Царь Трои, Приам, готовился к вечерней агоре – народному собранию на самой крупной площади города, что уже шумела под царскими окнами. Главное событие вечера – вот оно, видно из царских окон: огромный расписной деревянный конь, щедро преподнесенный троянцам ушедшими греками. За годы осады Трои у горожан было так мало поводов для радости. Сегодня их день – наверняка до самого утра будет гулять счастливый народ Трои, петь и пить изо всех сил. Сорок лет правит городом Приам – сегодняшний праздник должен стать таким, чтобы народ снова полюбил своего правителя, будто он не устал от старого царя, будто и не было мучительных десяти лет осады города, гибели лучших сынов Трои – чьих-то мужей, братьев и сыновей. Прочь, горе, сегодня надо праздновать и веселиться, это царский приказ!
Лаокоонт старался не смотреть на царя. Дар бога Аполлона, умение предвидеть, иногда были невыносимой ношей для жреца: Лаокоонт отчетливо видел мертвую фигуру царя прямо тут, в этом зале, безвольной куклой лежащую у огня камина, совсем скоро, буквально через несколько часов. Видел жрец рядом с мертвым Приамом и себя – такой же безвольной куклой, порубленой горячим мечом ахейца с такой силой, что окровавленная одежда глубоко проникла в раны, да так и осталась в них засыхать.
Сердце жреца ныло предчувствием. Нехорошо ему стало как только огромного деревянного коня вкатили в раскрытые ворота города. К сердцу будто подползла и обвила его кольцом черная коварная гадюка, этих змей так много среди здешних холмов. Да так и лежала теперь слева в груди, покусывала, покалывала, пророчила беду – и жрецу, и царю, и всем троянцам. Попытки предупредить царя оказались тщетными: Приам лишь отмахнулся, назвав жреца глупцом и трусом. Жрец молчал, тосковал, поглядывал в окно, односложно отвечал на вопросы царя – раздражал господина еще больше, это понятно, но поделать с собой ничего не мог.
В окно тоже было страшно глядеть: дар Лаокоонта показывал там своему хозяину ужасные картинки. Вместо мирной рыночной площади и ярко раскрашенного деревянного коня – обломки подлого подарка и вражеские воины, с дикими криками мощными взмахами рубящие растерявшихся троянцев налево-направо. Кровь как вода после дождя текла по булыжным мостовым. Враги не пожалели даже ребенка: мать, не успев спрятаться за калиткой, с перерубленным пополам младенцем лежала прямо в сточной канаве. Мертвый старик с красной от крови бородой последней хваткой сжимал ручку корзины с рыбой.
Жрец встряхнул головой, отгоняя страшные видения. Хотелось поднять голову и завыть, как выл соседский кобель вчера на полную луну. Да ведь не поможет, хоть вой, хоть молчи, насупясь, – не верит своему жрецу Приам, спасибо хоть из дворца не гонит, позволил дожить ему свои годы при щедром столе, кому нужен одинокий старик, будь он хоть сто раз бывший жрец. Копить Лаокоонт не умел, старость нагрянула быстро, он встретил ее практически нищим. Может, и хорошо, что смерть будет быстрой? Оставалось надеяться, что и безболезненной: ахейские мечи рубили быстро и уверенно. Осталось потерпеть всего несколько часов до развязки.
Приам в углу выбирал себе одежду к вечернему праздненству, тихо руководя действиями двух чернокожих слуг. Царь остановил свой выбор на оранжево-красной тунике – немало драгоценного шафрана ушло на окраску ткани, но для царской одежды в Трое ничего не жалели. На ней почти не видно будет разводов крови, удачный цвет, с тоской подумал Лаокоонт. Невозможно было думать о чем-то другом, предчувствие сдавливало горло – жрец точно знал, что жить им с царем осталось несколько часов.
Он выглянул в открытое окно еще раз. На рыночной площади уже начал собираться городской народ. «Слава данайцам, дары приносящим!» то и дело раздавалось в остывающем предвечернем воздухе. Легкий бриз принес с собой облегчение от дневного зноя и едва уловимый запах морской соли. Фигура подаренного коня темным пятном отчетливо виднелась в сумерках. Что ж, значит, именно так угодно богам, подумал жрец. Мойры уже сплели нить судьбы для Трои. Осталось только заставить себя подчиниться провидению, хотя так хочется кричать и бежать, бежать и кричать.

* * *
«Быть тебе одной, как в жопе дырочка! Богатая будешь, но одинокая». Эту жопу с дырочкой Ира помнила потом всю жизнь: цыганка нагадала, еще в юности, а цыганам у нас верят, это не просто какое-то там гадание – это, считай, наверняка. Помнится, скользко тогда было, сыро, самое начало весны, март, что ли. Ира шла на рынок маме за цветами к 8 марта, смотрела только под ноги, боялась упасть или в лужу дорогими сапогами нырнуть. И тут толстая, с золотыми зубами, в сером кучерявом платке цыганка из-за машины шасть, за руку – хвать, и давай бубнить! Отдельное спасибо златозубке за «жопу»: бранное слово тогда мало кто решался произносить громко и вслух, от этого страшное пророчество вроде как меньше пугало. Ире было и страшно, и смешно одновременно. Ее тогда какой-то незнакомый мужик отбил: схватил за рукав модной куртки и прямо-таки выдернул из рук цыганки, та уже нависла на Ирой как удав над кроликом, вот-вот заглотит целиком и пуговицы выплюнет.
Аэроэкспресс останавливался и трогался на частых остановках так мягко, что кофейная поверхность в бумажном стаканчике почти не колебалась, не угрожала выплеснуться на колени и испортить Ире новые светлые брюки. Брюки, подарок Ильи, любимого мужа, любимого бывшего мужа… Говорила ей мама, что «на чужом несчастье счастья не построишь», да плевала Ира на все эти бабские предрассудки. Да и так-то посудить: где она, Ира, и где Ритино несчастье? Илья к моменту их знакомства уже ушел от Риты, разлюбил, возвращаться не собирался, они обсуждали это с Ильей не раз. Ну, а то, что Рита все равно продолжала его любить – то, как говорится, такое. Своему сердцу не прикажешь. А Ирино то счастье тут при чем?!
Не стоило им тогда изображать из себя «о, мы такие современные!», не надо было звать на Ирин день рождения Риту с ее новым молодым человеком, как бишь его? Блин, и не вспомнить, ну, да и фиг с ним! Что-то такое иностранное, кажется, Альберт или Роберт. Хотя может это и не имя, а типа никнейм, как нынче модно? А, да неважно все это, особенно теперь, когда все эти люди остались в большом и шумном городе, а аэроэкспресс уносил Иру все дальше и дальше, позволяя ей забыть и не думать, хотя у нее пока не получалось. Но как в народе говорят: с глаз долой – из сердца вон. Пока не «вон», не получается пока. Но народная мудрость она не зря мудрость, видимо, надо просто подождать. Она, Ира, ждать умеет. Вон Илью сколько лет ждала, свой первый брак. И теперь подождет, хотя и наоборот надо ждать. Но с глаз уже он долой, остается дождаться второй части мудрости.
А вот подарок Ритин, решивший судьбу, она запомнит надолго, в отличие от имени ее бойфренда: ручное зеркало от известного западного модного дома. Коллекционное, в серебряной витиеватой оправе, с удобной костяной ручкой, сияющий кристаллами известный логотип с обратной стороны – тонкая вещица, статусная, вроде безделушка, кто сейчас такими пользуется? А вроде и шикарно, не для всех, сто процентов дорогущее, расстаралась Рита. Гости, увидев, что именно достает хозяйка из тонкой папиросной бумаги упаковки, восхищенно загудели.
Ира тогда и растерялась, и изумилась даже несколько: фигасе бывшая жена подарок принесла какой! Тем более, что она была уверена: Рита терпеть ее не может, считает разлучницей, разбивательницей их с Ильей семьи, а тут такие подарки. Ира думала, она безделицу какую-нибудь дешевую принесет, или вообще скажется больной и не придет. А она вон что. Если б знать тогда, если б знать.
С зеркала все и началось. Илья говорил Ире о ее красоте, а Ира смотрела на себя в подаренное зеркало и точно видела: врет он! Ну, какая она красивая?! Жесткое почти мужское лицо, не зря мама всю жизнь говорила «страхуня моя» и кудряшки ей все норовила накрутить, смягчить этот жесткий профиль. Зеркало на то и зеркало чтобы не врать: показывало правду, Ира морщилась. Ей нужна была любовь и красота, раз Илья все время про это говорит – ему это важно. Но в зеркале красоты не было. А, значит, и любовь попадала под вопрос.
А Илья все продолжал говорить ей про ее красоту. Зачем? Да все просто, что же она, умная такая, так долго понять не могла что происходит: расчет, все бабы любят про красоту, про любовь и ах-ах жить без тебя не могу, прямо ум у них за разум заходит как услышат. Засиделся Илья в рядовых менеджерах, и пути вверх ему надежного нет: не те карты на руках, как говорится, не то пальто. Умный, красивый, с образованием – все при нем. Кроме карьеры и, следовательно, денег. А время то идет, а часики тикают.
И тут такой сильный ход, жениться через Иру на статусной семье, с ее газетами-заводами-пароходами и правильными знакомыми за правильными дверьми. И карьера, считай, в кармане. Мама, кстати, сразу ей на этот расчет намекала, но Ире так хотелось любви.
Все всё понимают. И понимали. Кроме нее, Иры. Она, как в плохих фильмах, последняя отдуплилась. Ишь, красотку нашел! В зеркало все было видно, вся правда, спасибо Рите. Она, кстати, да, красавица, глаз не оторвать, не то, что она, Ира. А Илья будто не видел. Ира ему «Рита же красивая такая!». А он ей «Да какая она красивая?! Вот ты да, ты – красавица у меня!». Врал как дышал, все же понятно.
Эх, Илья. Лучше бы как мама говорил, что она, там, умная, например, успешная – больше похоже на правду. Всем известно, что Ира и умная, и успешная. Успешный успех был бы с нею и без денег семьи, а уж с этими деньгами и подавно. А теперь что? Еле она успела вывернуться, как говорится, практически из-под венца – и бежать подальше, от вранья этого, от зачарованности своей глупой. На островах, куда через три часа унесет ее самолет, Илья ее никогда не найдет. Там и гиды то клиентов находят исключительно после предварительных созвонов. Иначе какие это острова, кому нужно место для уединения без возможности надежно уединиться.
Как все же легко обмануть одинокую бабу, думала Ира, пока аэроэкспресс мчал ее прочь – вон отсюда, из этого стылого каменного города, забыть обманщика срочно, как временное помрачение! Эх, Илья, был бы ты честный, не лепетал бы про красоту, которой типа ослепился и впечатлился, и все у них было бы хорошо. Наверное. А то, что Ира его еще любит, ну, это пройдет. Проработаем с психологом, Мария Арнольдовна и не с такими задачами справлялась, сжала зубы посильнее Ира. Просто морок, просто проклятое женское одиночество. Пройдет. Но пока все еще очень хочется кричать и бежать, бежать и кричать…


Рецензии