Глава десятая
Но в одно промозглое январское утро затишью пришёл конец. Едва закончилась ранняя будничная месса, как со стороны большака донёсся глухой перестук копыт и скрип тяжёлых рессор. К церковной ограде подкатил чёрный крытый возок, запряжённый парой вороных лошадей, — такие экипажи в этих краях водились только у епархиального начальства.
Из возка неспешно выбрался священник лет сорока в безупречной сутане из дорогого тонкого сукна, подбитой чёрным мехом. У него было узкое, бледное лицо с тонкими, плотно сжатыми губами и холодными, водянисто-серыми глазами, которые тут же впились в покосившийся крест на колокольне.
— Мир сему дому, — произнёс гость ровным, скрипучим голосом, переступая порог пресвитерии без приглашения и брезгливо отряхивая с подола прилипший снег. — Каноник Себастьян Валуа, секретарь епархиального совета. Его преосвященство епископ обеспокоен тем, что из вашего прихода уже полгода не поступает ни отчётов о требных сборах, ни сведений о состоянии паствы. Я приехал провести полную ревизию.
Отец Гийом, сидевший у очага, медленно поднялся навстречу, опираясь на палку. На лице старика не дрогнул ни один мускул, лишь в глубине прищуренных глаз мелькнула привычная жгучая ирония:
— Добро пожаловать в наше болото, господин каноник. Боюсь только, в приходской казне вы найдёте разве что три медных су да прошлогодний долг за свечной воск. Но если вас интересуют живые души, а не бухгалтерские книги — милости просим к огню.
Валуа не улыбнулся в ответ. Он обвёл внимательным, цепким взглядом низкую комнату, задержался на связках сушёных трав под балками, скользнул по замершему у стола Луи, а затем медленно повернул голову к грубым деревянным полкам у стены, где среди молитвенников теснились толстые картонные тетради и потёртые тома без крестов на переплётах.
Каноник не стал подходить к очагу. Он медленно, словно сыщик на месте преступления, прошёлся вдоль стены, приглядываясь к корешкам книг, и остановился прямо напротив стопки толстых картонных тетрадей, исписанных убористым почерком отца Гийома.
— Любопытное собрание для бедного сельского прихода, — протянул Валуа, вытянув длинный бледный палец и едва касаясь переплёта женевского анатомического тракта. — В Реймсе за такие издания полагается строжайшее взыскание. И не только это беспокоит епархию, отец Гийом. До консистории дошли весьма тревожные письма от ваших прихожан. Пишут, что вы вместо молебнов поите людей какими-то сомнительными зельями, высмеиваете чудеса и даже запретили читать чин экзорцизма над бесноватой девицей на мельнице.
Луи почувствовал, как внутри всё похолодело. В памяти мгновенно всплыло злое, морщинистое лицо старой Марты, которую отец Гийом тогда выгнал из избы мельника. «Значит, она всё-таки написала донос в город, — с ужасом подумал викарий. — Старая карга не простила унижения».
— Мои зелья, господин каноник, спасли от смерти полдеревни в декабрьскую лихорадку, — спокойно, даже с лёгкой скукой в голосе ответил отец Гийом, снова усаживаясь в своё кресло у огня. — А девица на мельнице объелась ядовитой белладонны. Если бы я читал над ней заклинания вместо того, чтобы промыть ей желудок, сегодня вы бы ревизовали не приходскую казну, а свежую могилу на погосте.
Валуа поджал тонкие губы, но спорить не стал — он перевёл свой холодный, стеклянный взгляд на стоявшего у окна Луи. Молодой викарий выпрямился, стараясь скрыть предательскую дрожь в коленях.
— А вы, викарий Моро? — голос каноника стал вкрадчивым и оттого ещё более опасным. — Его преосвященство направил вас сюда, чтобы вы привнесли в эту глушь дух истинного благочестия и порядка. Но в тех же письмах говорится, что вы слишком много времени проводите в усадьбе старого вольтерьянца маркиза де Вильера... и его молодой внучки. Надеюсь, ваши визиты туда носят исключительно пастырский характер?
В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина. За стеной пресвитерии глухо ухнула сорвавшаяся с крыши снежная глыба, а Луи почувствовал, как кровь горячей волной приливает к лицу. Он с усилием взял себя в руки, стараясь, чтобы голос звучал ровно и твёрдо, хотя сердце колотилось где-то у самого горла:
— Маркизу де Вильеру скоро восемьдесят пять лет, господин каноник, и он тяжело болен. По поручению настоятеля я отношу ему лекарственные сборы и оказываю духовную поддержку, как того требует долг священника. А мадемуазель Клер в декабрьское поветрие наравне с нами ходила по крестьянским избам и выхаживала больных детей. В Сен-Мартене нет ни одного двора, где бы не молились за её здоровье.
Каноник Валуа долго и пристально смотрел на молодого викария, словно взвешивая каждое его слово на невидимых весах. В серых глазах ревизора не мелькнуло ни капли сочувствия — только холодный, расчётливый интерес чиновника, нащупавшего слабое место.
— Похвальное рвение, юноша, — сухо произнёс Валуа, оборачиваясь к двери. — Однако напоминаю вам, что прихожане любят придумывать сказки не только о чудесах, но и о молодых священниках, слишком часто бывающих в гостях у незамужних девиц. Берегите своё доброе имя, викарий Моро. В Реймсе умеют ценить способных юношей, но отступников и соблазнителей Церковь вычёркивает из своих рядов без жалости.
Он бросил последний, тяжёлый взгляд на стопку картонных тетрадей на полке и добавил ледяным тоном: — Я остановлюсь на пару дней в уездном городе, чтобы опросить старосту и свидетелей. В понедельник я вернусь сюда с предписанием от его преосвященства. Советую вам обоим к этому времени привести в порядок и приходские книги, и собственные мысли.
Тяжёлая дубовая дверь глухо захлопнулась, и через минуту за окном снова заскрипели полозья уезжающего экипажа. В комнате стало тихо, только в очаге треснуло полено. Отец Гийом медленно повернул голову к побледневшему Луи и негромко сказал:
— Ну вот, сын мой, тучи сгустились. У нас есть всего два дня, а потом этот стервятник вернётся сюда снова.
Свидетельство о публикации №226111701527