Глава одиннадцатая
— Он вернётся в понедельник с предписанием из Реймса и жандармами из уезда, — негромко произнёс кюре, не оборачиваясь. — Валуа не из тех, кто отступает. Он перевернёт здесь каждый камень, заглянет под каждую половицу и первым делом сгребёт мои тетради. Для него это не просто бумага — это готовое обвинение в ереси, которое обеспечит ему место в консистории.
Луи решительно шагнул к книжным полкам. Сомнения, терзавшие его ещё вчера, вдруг отступили перед лицом живой, осязаемой опасности.
— Мы не отдадим ему ваши записи, отец Гийом, — твёрдо сказал юноша, начиная снимать с полки толстые картонные тетради, исписанные убористым почерком. — Я отнесу их в усадьбу де Вильеров. У маркиза Анри огромная библиотека, и в дом дворянина епархиальный сыщик без королевского ордера сунуться не посмеет. К тому же мне нужно предупредить Клер и её деда о доносе старой Марты.
Старик обернулся и посмотрел на молодого викария долгим, пристальным взглядом, в котором смешались тревога и тихая гордость.
— Ты понимаешь, на что идёшь, Луи? Если Валуа узнает, что ты помог укрыть запретные рукописи, твоя сутана сгорит быстрее, чем эти листы в очаге. Дороги назад у тебя больше не будет.
— Я уже сделал свой выбор, отец мой, — тихо ответил Луи, аккуратно укладывая связку тетрадей в холщовый мешок и пряча его под широкий шерстяной плащ.
Выждав, пока на деревню опустятся сумерки, викарий выскользнул за калитку пресвитерии. Чтобы не попасться на глаза любопытным соседям, он пошёл не по накатанной дороге, а свернул в заснеженную буковую рощу. Ветер крепчал, поднимая колючую позёмку и заметая глубокие следы его сапог, но Луи упрямо шагал вверх по склону, прижимая к груди драгоценную ношу, словно от неё зависела не только судьба старого кюре, но и его собственная.
Стоило Луи углубиться под чёрные своды буковой рощи, как ветер сорвался с цепи. Снег повалил стеной, мгновенно скрыв и слабые огоньки деревни позади, и очертания холма впереди. Сугробы доходили до колен, полы намокшего шерстяного плаща путались в ногах, а в густых кронах вековых деревьев стоял протяжный, похожий на звериный вой гул.
На середине подъёма Луи вдруг замер, прижавшись спиной к шершавому стволу старого бука. Сквозь свист позёмки до него донёсся глухой, мерный скрип шагов и тусклый жёлтый отблеск потайного фонаря, мелькнувший меж кустов в полусотне шагов ниже по склону. Кто-то поднимался по тропе со стороны деревни. Сердце викария бешено заколотилось: если это староста или кто-то из соглядатаев старой Марты решил проследить за пресвитерией по приказу Валуа, спрятанный под плащом мешок выдаст их с головой.
Луи затаил дыхание, чувствуя, как ледяной пот стекает по вискам, и крепче сжал рукописи. Тёмная фигура с фонарём остановилась на развилке, постояла минуту, вглядываясь в белую мглу, затем выругалась сквозь зубы на непогоду и повернула обратно в сторону лесопилки — видимо, это был всего лишь припозднившийся батрак. Только когда жёлтый огонёк окончательно растаял в метели, Луи перевёл дух и, увязая в рыхлом снегу, продолжил тяжёлый подъём к усадьбе.
Когда Луи, засыпанный снегом с ног до головы, поднялся на крыльцо усадьбы и дёрнул медное кольцо колокольчика, дверь распахнулась почти мгновенно — словно его там ждали. На пороге стояла Клер со свечой в руке. Увидев бледное, заиндевевшее лицо викария и тяжёлый мешок, который он прижимал к груди, она без лишних слов отступила в сторону и тихо проговорила:
— Проходите скорее к камину, Луи. Весь вечер сердце было не на месте — я знала, что вы придёте.
В библиотеке, где ярко пылали дрова в камине, маркиз Анри, не перебивая, выслушал рассказ юноши о визите каноника Валуа и доносе старой Марты. Лишь когда Луи упомянул грязные намёки ревизора на их с Клер встречи, старый дворянин сурово нахмурил густые серебряные брови, а тонкие пальцы его крепко сжали подлокотники кресла.
— Каков мерзавец! — глухо пророкотал маркиз, и в его голосе зазвенела сталь прежнего офицера королевской армии. — Посметь замарать имя моей внучки своими пошлыми подозрениями! Пусть только попробует сунуться на мой порог в понедельник — я спущу на него собак и напишу жалобу самому министру в Париж. А тетради моего друга Гийома мы спрячем так надёжно, что ни одна епархиальная ищейка их вовек не сыщет.
Клер молча подошла к дальнему книжному стеллажу, нажала на незаметную резную розетку в дубовой панели, и часть нижней полки с тихим щелчком подалась в сторону, открыв глубокий тайник в каменной стене. Луи бережно уложил туда перевязанные тетради, и панель снова встала на место, не оставив ни единой щели.
В библиотеке на несколько мгновений воцарилась тишина. Клер подошла к низкому столику у камина, налила в бокал тёплого пряного вина и молча протянула его продрогшему Луи, с которого всё ещё стекали ручейки талого снега.
— Пейте, Луи, вы весь дрожите от холода, — негромко сказала она, с тревогой вглядываясь в его побледневшее лицо.
Маркиз Анри задумчиво покрутил в пальцах серебряный перстень и перевёл тяжёлый взгляд на огонь в камине. Гнев старого дворянина сменился глубокой, сосредоточенной печалью.
— Тетради мы укрыли, юноша, но что будет с самим Гийомом? — глухо спросил старик. — Я знаю эту породу церковных чиновников. Если Валуа не найдёт в пресвитерии еретических бумаг, он прицепится к чему угодно: к неоплаченному воску, к заброшенному ремонту крыши, к жалобам этой полоумной Марты. Они не прощают тех, кто смеет жить своим умом и не кланяется им в пояс. Они могут вышвырнуть старика из прихода в разгар зимы, лишив его и крыши над головой, и куска хлеба.
— Я не позволю ему остаться на улице, господин маркиз, — твёрдо ответил Луи, ставя пустой бокал на столик. — Пока я ношу сутану и служу в Сен-Мартене, я буду делить с ним последний сухарь. А если епархия снимет его с места, я сам уйду вслед за ним и найду способ нас прокормить.
Клер подняла на него глаза, полные тихого восхищения и боли, а старый маркиз медленно кивнул, словно услышал именно те слова, которых ждал от молодого священника:
— У нашего дома ещё остались стены и кров, Луи. Если эти святоши посмеют тронуть Гийома, знайте, что двери усадьбы де Вильеров всегда открыты для вас обоих. Помните это в понедельник, когда будете смотреть в глаза этому ревизору.
Провожая Луи в полутёмной прихожей, Клер на миг задержала его у двери. В тусклом свете одинокого канделябра её глаза блестели тревогой, но голос звучал твёрдо и ясно:
— Вы рискуете всем ради нас и ради отца Гийома, Луи. Пообещайте мне только одно: когда этот человек вернётся в понедельник, не поддавайтесь на его провокации. Берегите себя.
— Обещаю, Клер, — тихо ответил он, на мгновение сжав её тёплую, доверчивую ладонь. — И что бы ни случилось, теперь я знаю, ради чего живу.
Обратно в Сен-Мартен Луи спускался сквозь по-прежнему воющую январскую метель. Ветер швырял в лицо колючий снег, но на душе у молодого викария было удивительно светло и спокойно: тайное сокровище старого кюре было спасено, а сам он больше не боялся ни каноника Валуа, ни его угроз.
Свидетельство о публикации №226111701584