Прошение

Рассказ
Пожелтевший листок из тетрадки «в клеточку». Неровный почерк явно не часто пишущей руки. Текст без знаков препинания, короткий. «Директору совхоза Ивану Александровичу заявление от ...» – после имени заявителя сразу – сама просьба...
Этот листок – или черновик заявления, или не отправленное по каким-то причинам само «прошение» – обнаружился среди родительских «бумаг» после похорон матери, упокоившейся на песчаном, в сосняке, косогоре, где почва даже зимой сухая, легкая, рядом с отцом, ушедшем годом раньше – таким же изумрудно-теплым июньским днем. Совершив при несуетливой и деликатной поддержке соседей все скорбные дела и полагающиеся в таких случаях ритуалы поминовения, после девятого дня  они, осиротевшие дети – братья с женами и сестры с мужьями, – стали решать, как быть с родительским домом.
О продаже (хотя все жили «в городах») речь даже не возникла; было понятно, что в этом случае родовое гнездо, пусть и невеликое родительское «наследство» попадет в неизвестно еще какие руки. Уже не приедешь погостить в родные края… Дом, всегда вкусно пахнущий пирогами – мать не любила покупного хлеба, пекла свой; светлый – на три стороны света окна в тюлевых занавесках, с жаркой печью-лежанкой дом трудно было представить заселенным не весть кем. Дом, в котором – только глаза закрой – в кути, по-городскому, – на кухне, так и видится обряжающаяся мать, худенькая, светлоглазая, с сухими, в синих прожилках вен руками, с легкостью, казалось, управляющаяся с любой работой. Дом, где за цветастой ситцевой занавеской стоит отцовская, кованого железа кровать; отец все последние годы едва ли не большую часть времени проводил на ней и только неотложные и естественные нужды заставляли его, держась за стены, покидать, как он сам говорил, «опостылевшее железо».
Но и «бесхозным» дом не оставишь; надо кому-то следить за его состоянием, опять же приусадебный участок обихожен – не успеешь оглянуться, враз зарастет травой да сорняками.
Андрей на правах старшего первым начал «наследственный» разговор, сразу оговорившись, что сам «ни на один из четырех углов» никоим образом не претендует, благо дело в городе у него благоустроенная квартира, семья не бедствует да от продажи дома не шибко и разбогатеешь.
Младший брат, Иван, тоже отказался от доли. Андрей подумал тогда: отказался больше из гордости. Ивана после профтехучилища почти сразу призвали в армию. Отслужив положенный срок, он вернулся домой, но помыкавшись на деревенских куда пошлют работах, подался в дальние края – в поисках лучшей доли. Живя в городе, шоферил дальнобойщиком, обитал в «деревяшке», как сам именовал многотрубный двухэтажный дом барачного типа постройки не весть какого года, и чтобы свести концы с концами, двоих сыновей, оставшихся в одночасье без матери, поднять, «пахал» за троих. Характером он – для других, что называется, последнюю рубашку с себя снимет, а чтоб пожалиться на жизненные трудности, попросить помощи – ни-ни. И тут остался верен себе; в деревню, сказал, все -равно не вернусь; не хочу, чтобы мои дети по интернатам мыкались, а, повзрослев, «хвосты быкам крутили».
Самая младшая, Анна, может, и по-другому как думала, да последовала за братьями; скорее, из солидарности и из-за робости своей природной. Уж она-то никогда не была курицей; которая, как известно, всегда скребет «от себя», и знала цену копейке, которая рубль бережет. Выросшая в семье «последышем», с малолетства привычная к труду, она сразу после средней школы пошла работать. Вскорости вышла замуж и уехала из деревни, чтоб шкерить рыбу на большом северном рыбокомбинате, родила друг за дружкой двух парней и девку. И вот – тоже написала «отказное» заявление, хотя семья трудно, как и многие семьи тогда, вставала на ноги, и деньги, понятно, не были бы лишними. Как, впрочем, и хлопот не убавилось бы – за домом-то следить надо.
Так дом, а вместе с ним и приусадебные двадцать соток, остались за Галиной, вторым ребенком в семье. Знания ей, от природы наделенной сообразительностью и любознательностью, давались легко. По окончании школы поступила в пединститут, потом, чтоб родителям быть не в тягость, перевелась на заочное отделение, тем более что в роно из-за нехватки учительских кадров студентке предложили место учительницы начальных классов в одной из школ родного района. Проучительствовав несколько лет на селе, Галина вышла замуж и вскорости вместе с мужем тоже перебралась в далекий северный город, впрочем, не оставляя надежды «на старости лет», когда дети вырастут и встанут на ноги, вернуться в родные края.
Вместе братьям и сестрам, живя в разных городах, собираться под крышей родительского дома в последние годы как-то не получалось. А поврозь – «в отпуск» – ездили. Правда, только летами. Только уходы родителей и собирали всех вместе…
Вот тогда-то после «семейного совета», связанного с уходом матери, разбирая в «балетке», когда-то сестринском учительском чемоданчике, бумаги – бережно сохраненные письма от покинувших родительское гнездо детей, поздравительные открытки, фотографии и иные свидетельства человеческого бытия – и обнаружился этот тетрадный листок, исписанный отцовской рукой.
«...разрешите мне дров сухих в разделанном виде по цене какая у вас установлена 10 кубов, - просил отец, - сам я вы знаете не в силах а остальные заготовщики плохи, вот была надежда на сына Ивана но вот срок что положено отслужил а его отправили на уборку урожая. Вот мы теперь остались на зиму без дров. когда его отпустят это еще далеко а сырые дрова ведь зимой в печь не сунешь. Хотелось бы чтобы не отказали в просьбе». И дата в конце: «15.7.1973 год».
Андрей тогда оставил отцовскую «бумагу» у себя, запоздало досадуя, что узнал о той, «дровяной», проблеме родителей-стариков только теперь, когда их уже нет и не вернуть никак ни на мгновение, хоть весь дровяник доверху заполни жаркими березовыми поленьями. Сердце царапнуло и то, что отец, может быть, не без определенного расчета на положительную директорскую реакцию, упомянув о задерживающемся на уборке урожая «дембеле» Иване, ни словом не обмолвился о нем, старшем брате. Девчонки-сестры, понятно, не в счет, в самом деле «заготовщики плохи». Но он-то, старший, ведь не на срочной службе был. Или и не рассчитывал родитель на старшего, далеко не каждый год объявлявшегося в родительском доме?
Хотелось успокоить, оправдать себя тем, что если не совхоз, то деревенские обычно старались к соседским заботам-нуждам относиться с пониманием, помогали, если что. Уж без полена дров зимой точно бы не оставили, тем более – за плату. Хотя дрова дровам рознь. Одно дело - березовые или из сухостоя; их и колоть легче и горят хорошо. Они больше ценятся. И другое – райтоповская осина; если «под заказ» сырую привезут, замучаешься растапливать, да и жар от нее – никакой, разве что дымоход хорошо от сажи очищает.
А может, и брат по осени вернулся домой; дольше, чем до конца декабря, подлежащих демобилизации солдат и матросов срочной службы держать «под ружьем» запрещалось. Спросить же об этом Ивана, невольно акцентируя внимание на тогдашней родительской нужде, было неловко. А зарубка где-то на сердце осталась.
В памяти оставалась и зарубка из далекого теперь уже детства. Ему было лет шесть-семь, когда однажды мать взяла его в лес – «по дрова». Дело было зимой. Поутру они ходко доехали, скрипя санями, по неглубокому еще снегу до старых вырубок за деревней, посреди которых высилась сосна, видимо, в свое время специально оставленная в качестве семенника. Теперь высохшая, выбеленная дождями и солнцем деревина одиноко высилась посередь молоденького сосняка, цепляясь оставшимися на вершине сучьями за само, казалось, небо.
Мать, оставив поодаль сани с лошадью, деловито отоптала снег вокруг могучего ствола, споро сделала топором подруб. А вот двуручная пила между тем все норовила, сбивая мать с ритма, выскользнуть из обозначившегося пропила, вторая ручка вместе с полотном упрямо вибрировала; пилить двуручной одному и впрямь одно мученье, не то, что, например, лучковкой. После материнского «Ну, помогай, сынок» Андрей поймал эту непослушную вторую ручку, силясь хоть как-то помочь матери, потянул на себя. Потом еще и еще. Дело, вроде, пошло бойчее.
Когда спиленная сосна  дрогнула и неторопливо с тяжелым вздохом ухнула в снег, мать присела на поверженный ствол передохнуть. Поправив сбившуюся на голове шаль, притянула к себе, обняла Андрея: «Отдохни, помощник. Устал, небось..?» Ей еще предстояло распилить сосну на коротыши, пластаясь в снегу, с помощью батогов завалить – два внизу, одно сверху – бревна в сани; больше трех бревен в сани не поместилось бы, да и для коняги тяжело. От Андрея при погрузке толку – разве что батог вовремя подать. Мать насилу закатила бревна на сани, с помощью веревки закрепила их как следует, и они, чуть передохнув, тронулись в обратный путь – уже начинало смеркаться.
Андрей вскоре забыл и об этой поездке «по дрова», как обычно говорили деревенские, и о сосне, которую они тогда повалили. И только много позже, когда стал взрослым и жил вдали от родительского дома, та давняя поездка с матерью нет-нет да и всплывала в памяти – явственно, ярко, как навсегда закрепившаяся в ее тайниках. И воспоминание о той поездке всякий раз вызывало у него какие-то неизъяснимо теплые и в то же время щемящие чувства...
С этим тетрадным, исписанным отцовской рукой листком, Андрей с тех пор не расставался. Много лет для него находилось место сначала в офицерской полевой сумке – рядом с армейскими уставами, картами, курвиметром, карандашами и другим обычным ее содержимым. Позднее – в периодически меняющих друг друга рабочих блокнотах-ежедневниках, а когда «вышел на заслуженный отдых» – уже просто в бумажнике, с прочими документами.
Всякий раз, глядя на до буковки запомненное отцовское «прошение», он мысленно возвращался в то время, когда мать и отец были живы. И почти всякий раз мысли так или иначе приводили его к исходной точке: как же он-то тогда, в семьдесят третьем, не приехал в родительский дом, не помог старикам наладить дров, чтоб было вдоволь тепла в доме в зимние стужи! Ведь знал же, что брат – в армии, сестры – учатся! Малодушно успокаивал, получается, себя тем, что отец и мать по обыкновению, даже в письмах, ни о чем не просят – «сынок, у нас всё есть», обычно отписываются. А выходит, что не всё.
Родители сошлись перед войной. У матери это был уже третий брак; от первого мужа, за которого Анастасию, единственную, купеческую, дочь, выдали вопреки ее воле, она вернулась в родительский дом, не прожив в чужом и медового месяца. Не повезло и со вторым; дитё народить не успела, как мужа закололи – с сослуживцем, ходили слухи, схватились на саблях из-за чего-то. Молодую вдову-красавицу и сосватал, увез в свою деревушку-починок на одиннадцать дворов, входивший вместе еще с тремя в полтора-два километра отстоящими дуг от друга починками в колхоз «Красный октябрь», отец, средний сын в небогатой крестьянской семье.
Только жить начали – грянула война.
Мужики все поголовно ушли на фронт. В деревнях остались только старики со старухами, да бабы с детьми или без.
Андрей помнил скупые рассказы матери о военном лихолетье. О том, как люди от мала до велика с раннего утра до позднего вечера рвали жилы на колхозных полях и лугах с весны до осени, а зимой валили и таскали на склад, под деревню, зачастую, чуть ли не на себе лес; особенно большая нужда была в березняке, который, как говорили, шел на изготовление прикладов, снарядных и патронных ящиков. Грохоча где-то далеко, много западнее, война напоминала о себе и здесь, в глуши, и особенно ощутимо – похоронками.
Отец с фронта вернулся зимой сорок четвертого инвалидом – перебитая осколком нога волочится, отказывается шагать, правая, рабочая, рука и ложку-то с трудом держит, так как запястье неудачно срослось после ранения. «Не убили, живой вернулся, и то ладно», – говаривала мать, когда речь заходила о войне, о деревенских мужиках, вернувшихся и не вернувшихся с фронта.
Отец из-за этой своей беспомощности инвалидской переживал всю оставшуюся жизнь. В молодости, напоминали иногда соседи, – первый силач в округе, бревно на плечо взденет и не охнет, а тут сиди и смотри, как жена, росточком – в крестьянскую избу, не наклоняясь в притворе, входит, а вон приходится колуном махать, другую тяжелую работу выполнять за мужика. Пока мог, старался «не ходкую», т.е. не связанную с ходьбой, да и иную работу выполнять. Топорище вытесать, косу насадить, телегу, сани привести в порядок, а то и новые сладить, валенки подшить, что-то по столярной части – это запросто... А вот ходить – без палки никак, да и тяжелое поднимать в руке силы не хватало.
А о войне никогда ничего не рассказывал. В разговорах на эту тему обычно отмалчивался, как ни проси. «Не приведи тебе, Господи, этого лиха хватить», – отмахивался обычно и от расспросов Андрея.
Правда, как-то, будучи в отпуске на родине, Андрей взялся, больше от избытка досужного времени, написать для местной газеты зарисовку о фронтовике-однофамильце (впрочем, однофамильцев здесь было едва ли пол-деревни). Вот тогда-то ветеран и рассказал, что на передовую попал буквально на втором месяце войны, причем, вместе с отцом и еще одним земляком оказались в одной роте – стрелковой. «Тебе отец разве не рассказывал, как в контратаку, бывало, ходил со штыковой лопатой наперевес? Оружие-то ведь первое время, если до того не убивали кого, нередко в бою приходилось добывать.... И отступать приходилось, - поведал он. – Но за спины чужие Федор не прятался».
Ничего этого Андрей от отца – немногословного от природы – не слышал. Знал только, что отец после ранения, точнее – после очередного излечения из госпиталя до своей части даже не доехал; их эшелон попал под бомбежку, его снова тяжело ранило. Так что домой вернулся уже не силач, а форменный инвалид.
Сколько Андрей себя помнил, отец никогда не брал в руки ремня или вицы, чтоб наказать детей за озорство, за тот или иной проступок. Не занимался и долгими нравоучениями, никогда не срывался на крик. Потом, став отцом, Андрей не раз ловил себя на мысли, что невольно старается подражать ему, правда, не столь успешно. Отец был неисправимо добродушен.
А вот мать могла в сердцах и веник схватить. Впрочем, разве что замахнуться. Ведь деревенские дети в то время взрослели рано и сызмальства приобщались к труду. Мальцу семь-восемь лет, а он уже всё лето в помощниках у взрослых, обычно при лошади; по весне – боронить свежевспаханные поля, позже – таскать на волокушах, сидя верхом, сено к стогам, осенью же – собирать колоски, помогать копать картошку. День на лошади покатался – матери пол-трудодня в зачет. Ну а на такого помощника у кого рука поднимется!
Девчонки же в домашних делах помощницы первые. А мать, видя старание дочери, знай подхваливает: «Ну, вижу: будет кому матери на старости лет кусок пирога подать!». Вроде присказка, да не случайная. Может, не без дальнего прицела-надежды. Особенно прилежна была в работе Галина.
Увы, так уж складывается жизнь в маленькой деревне, почитай все последнее столетие так, что, «встав на крыло», торопится молодежь упорхнуть из родительского гнезда в иные просторы. Ладно, если хоть изредка, но находит дорогу обратно. Хорошо это или плохо, кто знает, но так есть.
В последнее время Андрей все чаще стал возвращаться мыслями в свое детство, впрочем, вполне счастливое, в пору взросления. Услужливая память восстанавливала сохраненные для этого случая картинки, совершенные в то или иное время поступки; мозг их тестировал, и – себя-то ведь не обманешь! – многое теперь виделось в новом свете, в иных красках.
Одна беда – ничего из прожитого, из совершенного уже нельзя переиначить, прожить или сделать даже в мелочах как-то по-другому. Без запоздало стыдных своих поступков, память о которых нет-нет да и всбередит душу, напоминая о былом. А так хочется иногда вырезать то или это, не так сделанное, залатать пробелы новым содержанием, погасить в себе запоздалое ощущение вины за то, что в том, теперь уже совсем далеком семьдесят третьем, он, старший из детей, не оказался рядом с родителями, не помог справиться с «дровяной» проблемой, которую при его-то тогдашних возможностях и силах и проблемой-то назвать стыдно.
Вот только прожитое, сделанное – не вырежешь из памяти, из сердца, не переиначишь на новый лад, как ни силься.
С тем и жить до остатних дней.


Рецензии