Глава двенадцатая
Отец Гийом уже сидел за столом, неторопливо помешивая оловянной ложкой горячий ячменный отвар. На старой деревянной полке у стены теперь зияли пустые просветы — там, где ещё в субботу теснились толстые картонные тетради и женевские фолианты, теперь одиноко стояли лишь потрёпанный римский требник, жития святых да старая латинская грамматика.
— Выспался, сын мой? — спокойно спросил кюре, поднимая на викария усталые, но ясные глаза. — Сегодня нам понадобится холодная голова. Валуа не заставит себя ждать.
Старик не ошибся. Едва пробило девять утра, как со стороны большака донёсся звон бубенцов и хруст полозьев. У ворот остановился знакомый чёрный возок каноника, а следом за ним подъехали розвальни, в которых сидели уездный жандармский вахмистр в треуголке и растерянный деревенский староста, переминавшийся с ноги на ногу от холода и страха.
Каноник Валуа вошёл в пресвитерию стремительно, словно ястреб, уверенный в лёгкой добыче. На его лице играла холодная, торжествующая усмешка.
— Именем его преосвященства архиепископа Реймсского, — отчеканил ревизор, разворачивая пергамент с висячей печатью, — я уполномочен произвести досмотр приходского дома и изъять недозволенные сочинения, в хранении коих вас уличают показания благочестивых прихожан. Вахмистр, приступайте!
Вахмистр с подчеркнутой неспешностью шагнул к книжным полкам, пробежал пальцем по корешкам оставшихся книг, заглянул за них и обернулся к канонику:
— Ничего запрещённого тут нет, господин каноник. Одни молитвенники да приходские метрики.
Улыбка мгновенно сползла с лица Валуа. Его водянисто-серые глаза сузились и впились в пустое пространство на средней полке, где ещё позавчера лежали заветные тетради.
— Где они? — тихо, с едва сдерживаемой яростью прошипел каноник, поворачиваясь к отцу Гийому. — Не смейте играть со мной в прятки! Я сам видел здесь в субботу дюжину рукописных тетрадей и запрещённые женевские издания! Куда вы их дели?
Отец Гийом даже не пошевелился в своём кресле. Он посмотрел на ревизора с тем самым невозмутимым, чуть насмешливым спокойствием, которое приводило столичного чиновника в бешенство.
— Полноте, господин каноник, — ровным голосом произнёс старик. — Глаза мои уже не те, что в молодости, но и вам, видать, в субботу с дороги померещилось лишнее. Были старые приходские ведомости да черновики проповедей десятилетней давности — так я ими вчера утром растопил очаг, чтобы в доме не так тянуло сыростью. Можете сами поглядеть, коль не верите.
Валуа подскочил к каменному очагу, схватил железную кочергу и принялся яростно ворошить серую остывшую золу. Вверх взметнулось облачко мелкого пепла, осевшее на безупречном чёрном сукне его дорогой сутаны. Сгоревших переплётов или обугленных остатков картона в золе не было.
Каноник с глухим стуком бросил кочергу на каменный шесток, отряхнул испачканные в саже пальцы и медленно повернулся к Луи. Взгляд ревизора стал ледяным и колючим, словно кончик шпаги.
— Вы тоже утверждаете, что никаких книг и рукописей здесь не было, викарий Моро? — тихо спросил Валуа, подходя вплотную к юноше. — Вспомните, чему вас учили в семинарии. Лжесвидетельство перед лицом церковного начальства — тяжкий грех, за который срывают сутану без права на прощение. Я вижу по вашему лицу, что вы не привыкли лгать. Скажите правду: куда старик унёс эти бумаги? В усадьбу де Вильеров?
В комнате стало так тихо, что было слышно, как за окном порывами свистит ветер и тикают старые ходики на стене. Жандармский вахмистр у двери неловко кашлянул в кулак, а деревенский староста испуганно втянул голову в плечи, переводя взгляд с бледного лица ревизора на молодого священника.
Луи почувствовал, как в груди гулко стукнуло сердце, но взгляд его не дрогнул. Он впервые в жизни стоял перед выбором между послушанием церковному сану и честью, и вдруг понял, что врать ради спасения доброго человека ему совсем не страшно.
— Я прибыл в Сен-Мартен всего три месяца назад, господин каноник, — твёрдо и ясно ответил Луи, глядя прямо в водянисто-серые глаза Валуа. — Всё это время я занимался приходскими метриками и помощью больным. Никаких еретических сочинений в доме настоятеля я не видел, а в усадьбе маркиза де Вильера бывал исключительно по долгу службы, принося лекарственные травы престарелому человеку.
Каноник Валуа несколько долгих секунд сверлил молодого викария взглядом, словно пытаясь силой вытянуть из него признание, но лицо Луи оставалось спокойным и непроницаемым. Поняв, что при свидетелях ему ничего не добиться, а в усадьбу родовитого дворянина без королевского предписания жандармы не пойдут, ревизор с усилием сдержал ярость.
— Хорошо, господа, — ледяным, звенящим от сдерживаемой злобы тоном произнёс Валуа, сворачивая пергамент и пряча его за пазуху. — Вы отлично спелись в этом медвежьем углу. Бумаг я не нашёл, но в архивах консистории не горят ни доносы прихожан, ни свидетельства о вашем вольнодумстве. А вас, викарий Моро, ждёт особый разговор.
Он остановился на пороге, бросив на юношу короткий, торжествующий взгляд: — В пятницу к полудню вы обязаны явиться в Реймс, в епархиальную канцелярию. Его преосвященство лично желает услышать ваши объяснения — и о ваших отлучках в усадьбу де Вильеров, и о том, чему вы на самом деле учитесь у этого старого вольтерьянца. Не явитесь — будете объявлены беглым отступником по всей провинции. Вахмистр, уходим!
Тяжёлая дверь захлопнулась, и вскоре за окном растаял перезвон колокольчиков уезжающего возка.
В комнате повисла тишина. Староста, виновато поклонившись, бочком выскользнул за дверь, а отец Гийом медленно поднялся из кресла, подошёл к застывшему у окна Луи и положил ему на плечо сухую, тёплую ладонь.
— Ты солгал ради меня, сын мой, и сделал это так красиво, словно всю жизнь только и занимался спасением грешников от судей, — тихо сказал старик, и в голосе его впервые зазвучала неподдельная тревога. — Но теперь Валуа ударит по самому больному месту. В Реймсе они попробуют купить тебя обещанием карьеры или сломать угрозами опозорить имя Клер. Подумай хорошенько, Луи: готов ли ты войти в эту клетку с хищниками?
Луи посмотрел на заснеженную дорогу, по которой только что умчался чёрный экипаж каноника, и твёрдо кивнул. Он знал, что поездка в Реймс станет главным испытанием в его жизни, но уклониться от неё не мог — слишком многое теперь стояло на кону.
Свидетельство о публикации №226111701645