Афанасий
Афоня, проснувшись, как раз собрался пойти к ней. Но она жила вместе с другой пришлой женщиной - Идой, которая была матерью Антона. София и Ида воспитывали его вдвоём. Афоня не мог пойти к ним один, потому что он боялся странного мальчика. Его мать пришла в деревню 5 вёсен назад уже беременная. Сначала София просто пустила её переночевать в грозу, но после не отпустила дальше. Ида быстро освоила язык, и даже охотно практиковалась в нём, рассказывая о своих приключениях, но про отца Антона ничего не было сказано. Ида была женщиной грубой и яркой, но с доброй душой и острым умом, а вот что было с её сыном - никто точно не знал. Мальчик рос необычным. В прошлую осень он внезапно заговорил, причём сразу целыми предложениями, минуя лепет. Даже не заговорил, а заорал. Он был тих, даже родился без криков, но с трёх лет мог без причины начать выкрикивать фразы или повторять одно и то же слово, а потом так же без причины успокоиться и затихнуть. Хотя эта особенность и была самой жуткой в нём, пугал Антон не только этим. Афоня не мог смотреть ему в глаза. Ему казалось, что глаза у мальчика были мёртвые. Движения тоже были не те - они были непредсказуемыми, хоть и осмысленными. Афоня ещё боялся того, что большую часть времени не знает, где Антон находится. Он мог оказаться где угодно, где ему быть вообще возможно и не запрещено. Не то, что бы он постоянно перемещался, но ведь Афоня так же не знал, когда этот чертёнок соберётся куда-то пойти. В таком поведении не было ничего сверхъестественного, подобным образом можно рассуждать про каждого в деревне, но почему-то именно Антона Афоне хотелось запереть, например, в погребе того же дома, где живут София и Ида, чтобы никогда больше с ним не столкнуться. Запереть и никогда не открывать, чтобы не убедиться, что Антон всё ещё живой.
Такие фантазии часто мучили мальчика перед сном. Он знал, что не должен так думать, но он не мог себя исправить. Ему было не по себе от того, что кто-то может понять по его поведению с младшим мальчиком, как плохо он на самом деле к нему относится. Приходить к Софие домой было сложно, но в зиму все проводят большую часть времени в домах, а с ней порой вовсе не хотелось расставаться.
Афоня хотел зайти за Еленой и вместе с ней пойти к ним в гости. Елена жила по соседству вместе со своим отцом, который был родным братом отца Афони. Они жили в двух самых ближних друг к другу домиках. Двоюродные брат и сестра каждый день проводили вместе. Афоня присматривал за Еленой, как мог, и развлекал её почти с самого её рождения. Девочка росла подвижной, чувствительной и игривой. Она пока не набралась ума, но душа, которая пришла в этот мир с её рождением, была необычайно широкой и красочной. С Еленой хотелось играть, хотелось болтать, даже если не о чём, хотелось просто видеть её чаще. Она делала этот мир по-настоящему живым и желанным. Афоне нравилось, что она считает его почти всемогущим, искренне верит, что он может нарушить любой, даже самый разумный запрет, может сделать всё, даже если это кажется невозможным. Ему всей душой хотелось быть таким, каким его порой видит эта девочка. Они могли гулять и играть целыми днями, особенно зимой, когда никаких других забот не было.
Мать Елены умерла спустя неделю после родов, и девочка осталась с одним отцом, который стал мрачен, холоден и равнодушен, но для дочери старался пересиливать себя, чтобы быть хоть немного участным. Родич учил, что умерших надо забыть как можно скорее, чтобы их души свободнее переходили в новую жизнь, чтобы ушли из деревни, но дух Веры никак не хотел покидать своего мужа. Нигде её давно уже не было, но зайдя в их дом, многие сразу вспоминали о ней. Смотря на Радослава, все неизбежно вспоминали его жену. Может, из дома она со временем и выветривалась, но от него не отрекалась точно, рядом с ним все отчётливо ощущали её присутствие. А всё от того, что он никак не переставал о ней думать, никак не мог остаться без неё, а может, это она его с ума сводила, чтобы не расставаться. Случай был крайне запущенным. Она не покидала его мысли, не покидала сердце, каждую ночь снилась, а пару раз и вовсе мерещилась как живая. Она в общем-то и оставалась скорее живой, чем мёртвой, только за счёт своего мужа. Единственное, чем могли помочь окружающие, - не заводить о ней разговора с Радославом и самим о ней не думать.
Афоня протёр глаза и встал с печи, почувствовав себя достаточно отдохнувшим, что бы начать новый день. Родители куда-то ушли, и он был один дома. Мальчик спрыгнул на пол и направился к двери, разминая затёкшее за ночь плечо. Открыв дверь, он ощутил прилив холодного воздуха. Афоня считался мерзлявым и даже изнеженным ребёнком, что было для него обидно. Он ведь никак не заслужил сам такое к себе отношение, дело было исключительно в том, что в его доме - в единственном на всю деревню - была печь. Он был самым новым домом из всех семи, и его строили вместе с каким-то пришельцем, в родных местах которого зимой было невыносимо холодно, и все дома были с такими печами. Родич в то время был ещё ребёнком, он остался последним живым свидетелем этого строительства.
Тогда людей в деревне было почти 30, и всем было тесно в 6 домах. А когда пришёл тот человек, ему разрешили остаться только с тем условием, что он построит новый просторный дом. Ему, конечно, помогали, но почти вся работа была на нём. В конце концов, никто из местных не знал, как вообще дома сооружаются. Дом вышел уютный, довольно просторный и тёплый, но вместе с этим будто бы чужой. Все просто смирились с этим, по крайней мере в нынешнее время, только сам Родич иногда сокрушался, и никто с ним не спорил, что дети пошли нежные и легко погибнут, стоит только отобрать у них неестественные удобства. Афоне в таких рассуждениях доставалось особенно, от того ему и было обидно.
Мальчик постоял на пороге, чтобы привыкнуть к холоду, и побежал по мёрзлой земле к соседнему дому, к Елене. Громко распахнув дверь, он резко замер, изучая обстановку в доме. Его дядя лежал на лавке отвернувшись к стене и, по видимому, спал, а двоюродная сестра сидела на полу вполне бодрая. Что она делала, в каком была настроении, даже в какой позе сидела, Афоня не успел разглядеть, потому что девочка тут же подскочила и улыбаясь побежала к нему. Она с разбега врезалась в вошедшего, обняла так крепко, как только могла, и задрала голову, чтобы посмотреть в глаза. Дождавшись ответное улыбки, она поздоровалась, оторвалась от него и поспешила на улицу, утягивая его за собой за рубаху.
- Пойдём к Софье? - Спросил Афоня, наблюдая, как Елена осторожно закрывает дверь, чтобы не разбудить отца, будто до этого не было ни звука.
- А мы будем играть с Антоном?
Елена, в отличие от Афони, да и от всех в деревне, не испытывала к Антону неприязни в силу своей лёгкости и невнимательности. Для неё он был действительно только товарищем по играм. Афоня был согласен присоединиться, но далеко ни ко всему. Так, например, после единственно игры, когда он до чёртиков напугался спрятавшегося в темноте Антона, он поклялся никогда не играть в прятки, если тот тоже в игре. А вот в салочки, например, соглашался играть значительно легче. Он изо всех сил пытался избавиться от своей неприязни и просто быть как Елена, но никак не мог у неё это перенять.
- Да, конечно…. Если хочешь…. - Неуверенно ответил он ей.
Девочка покосилась на него, старательно щурясь, изображая недоброе подозрение, а потом резко прыгнула на него с крыльца, уронив на землю. Афоня болезненно ойкнул, а Елена со всех ног побежала вдоль домов, громко рассмеявшись. Мальчик немедля вскочил, побежав за ней, и стремительно догонял. Догнав, он прямо на бегу попытался поднять хохотушку, а она резво вырывалась, уже задыхаясь от звонкого смеха и сбитого бегом дыхания. Поднять её на бегу оказалось тяжелее, чем показалось Афоне, так что он замедлился, всё ещё не опуская тяжеленного ребёнка на землю. Наконец ему удалось перекинуть её через плечо, но она продолжала вырываться, занимаясь этим для игры, точно зная, что не сможет на самом деле его одолеть. В конце концов она устала, успокоилась и стала медленно слезать. Афоня охотно спустил её на землю, и последние шаги до нужной двери они прошли вместе.
Мальчик хотел сначала набраться смелости постучать, но Елена опередила его, просто открыв дверь. Он хотел её осадить, но она уже прошла вглубь дома, ища глазами кого-нибудь. Никого не было, только погреб был открыт. Девочка, недолго думая, подбежала к дыре в полу и склонилась, чтобы сверху видеть всё помещение. Она просияла и крикнула:
- Здравствуйте!
- Здравствуй, милая. - Отозвалась с шепелявым акцентом Ида.
Елена спрыгнула вниз. Афоня подошёл ближе и увидел в почти полной темноте всех троих - Елену, Иду и Софию. София разбирала на ощупь подвешенные к потолку яблоки и складывала в подол Иде гнилые. Девочка встряла между ними, тоже потянувшись к подвешенным яблокам, ей хотелось поучаствовать, но она была в два раза ниже Софии, и кончики её пальцев не доставали даже до самых нижних сухофруктов.
- Посади её наверх. - Сказала Ида, обращаясь к подруге, потому что сама держала переполненную юбку уже двумя руками.
София сняла одно хорошее яблоко и дала девочке, которая охотно принялась кушать. Она плавно подняла её за подмышки, не испытывая, по видимому, никакого напряжения, поцеловала в светлую макушку и подняла над головой, передавая жующего ребёнка Афоне, который чуть не упал вместе с Еленой в погреб. София, на миг испугавшись, застыла готовая ловить ребят, но мальчик удержался и поставил подругу на пол. Она остановилась, посмотрела на него своими круглыми голубыми глазами и разломала оставшееся яблоко почти пополам, предлагая ему. Он жестом отказался и сел на край дыры в погреб.
- Ты что-то готовить будешь? - Спросил мальчик в темноту.
- Нет, просто София в погреб полезла, я за ней. Она так делает иногда. Мы просто гниль выкинем. Ничего готовить не будем, но можешь смело угощаться чем-нибудь.
- Не хочу.
- Ты сегодня ел?
- Нет, просто не хочу.
- А где Антон? - Вдруг спросила доевшая яблоко Елена.
- А вы его на улице не видели?
- Нет. - Отозвался Афоня.
София оторвалась от своего занятия и подошла к дыре. Афоня встал с края, освобождая пространство, чтобы она могла свободно подтянуться на руках. Женщина вылезла из погреба, помогла подруге с полной юбкой вылезти тоже и поспешила на улицу. Все трое отставая двинулись за ней. Выйдя за дверь, София остановилась и завертелась на месте, осматривая окружение и ища глазами ребёнка. Наконец она увидела его стоящим рядом с только что открывшиеся дверью. Он просто стоял и смотрел куда-то мёртвыми глазами как каменный. Афоне стало не по себе от мысли о том, что он мог стоять там в то же время, когда они с Еленой заходили.
- Тебе не холодно? - Спросила Ида у сына, который стоял в одних штанах. Он не ответил.
Он опустил голову, а потом, продолжая круговое движение, поднял её на стоящих перед ним. Его зелёные глаза не двигались, но голова остановилась в таком положении, что взгляд был устремлён почти на Афоню, но совсем чуть-чуть мимо. Он очень светло улыбнулся, будто всё время до этого страдал без того, на что смотрел теперь. Эта улыбка выглядела искренней, но причина была неясна.
София подхватила Антона на руки и понесла в дом, а Ида пошла выкидывать испорченные сухофрукты из юбки. Елена побежала за Софией, и Афоне пришлось неуверенно пойти туда же. Женщина посадила ребёнка на сундук, а сама открыла соседний. На самом верху была тёплая детская одежда.
Когда Афоня был очень маленьким, настолько маленьким, что не помнил этого, его двоюродные тётки - Краса и Люба - притащили из другой деревни тёплые одежды и ещё одну девочку даже младше себя. Они и до этого, несмотря на переживания родных, могли ходить как-бы в гости в другие деревни, будто забывая, что это не соседи, а совсем другие, неизвестные люди. Там они и нашли себе новую подругу и притащили с собой жить вместе. Они ушли жить втроём в отдельный дом, где никто не хотел поселяться много лет, хотя до этого Краса и Люба жили с отцом и дедом. Новую девочку - Светославу - приняли, но всех троих стали считать легкомысленными девицами, и их мнение никогда больше не воспринималось всерьёз. Впрочем, им было неплохо и так. А одежды, которые они принесли, приняли как что-то чужеродное, но в общем-то полезное…. для нынешнего поколения изнеженных детей. Иногда, конечно, в особо холодные зимние ночи и взрослые могли зайти к девицам за чем-нибудь тёплым, чтобы не обмёрзнуть во сне, но только если это стоило насмешек со стороны хозяек. А вот одежды поменьше были отданы родителям сразу и на совсем. Над детьми шуток не было, только забота, и в противовес ей рассуждения о слабом поколении. Зимой всем детям полагалось ходить в тёплом, но Афоня чаще остальных пренебрегал этим. Мальчику хватало и того, что он жил в доме с печкой, ему хотелось чем-то показать, что он жизнеспособный. Елена была свободна от этого и спокойно принимала всё хорошее, что давала ей жизнь, а что было в голове у Антона,- решительно непонятно, но периодически и он оказывался раздетым на холоде.
София достала одежду и натянула на сидевшего мальчика. Тот послушно просунул руки в рукава и аккуратно слез с сундука. Елена, следовавшая точно за Софией, тут же обняла мальчика, сказав запоздалое «здравствуй», и почти бегом повела за рукав на улицу. Антон не сопротивлялся. Афоня, задержавшийся в дверях, отступил в сторону, давая им двоим выйти, а после тоже пошёл за девочкой, не сопротивляясь и не задавая вопросов. Она вела их к тому месту, где разжигали общий костёр.
Все 7 домов окружали каменное кострище, но были от него на расстоянии. Образовывалось большое пространство, где детям было предпочтительней играть. Места было много, прямо посреди безопасности, на виду у взрослых, но, естественно, дети не всегда оказывались там. Афоня был склонен уводить Елену куда-то далеко, а Антон…. был непредсказуем. Но теперь девочка привела ребят именно сюда с конкретным планом - салки. Впрочем, это было ожидаемо - она обожала эту игру. Елена довела мальчиков до самого кострища, остановилась, с важным видом прошлась мимо них и, шлёпнув Афоню на плечу, крикнула:
- Догоняла!!
После чего рванула от него подальше. Антон знал правила и убежал тоже, но в другую сторону. Они отбежали на достаточное расстояние и остановились, следя за Афоней, чтобы оценить, куда он направится. А Афоня решил первым делом осалить Антона, чтобы побыстрее сковать его правилами. Он побежал за ним, а Елена, заметив это, побежала туда же. Антон бежал прочь с предпочтительного места для игр - он побежал в примыкающий лес и стал вилять между деревьями и кустами, пытаясь затеряться. Он был всё ещё маленький, и для победы в этой игре пользовался больше доступной ему хитростью, чем скоростью. Афоня бежал за ним, а его подруга бежала рядом, дразня его и отвлекая ещё больше, путая в зарослях. Мальчик действительно в конечном итоге запутался и бежал просто туда, где замечал движение, не разбирая, кто это.
Движения в зарослях привели его обратно к домам, а точнее, к одному конкретному дому. Рядом больше никого не было - ни Антона, ни Елены. Он был один перед жутким, ветхим домом, к которому боялся ходить. Все жители его так или иначе боялись настолько, что не решались изгнать от туда то, что там поселилось. Афоня не знал, когда, но однажды в старом доме, где никто не жил, поселился жуткий чужак. Он пришёл не от людей, а от леса. Его назвали Дурый, потому что спрашивать имя у него не решались. Его избегали и запрещали детям подходить к ветхому дому. Росин однажды предложил его поджечь, но никто не решился. Боялись, что Дурый не погибнет, а только разгневается.
Афоня слышал об этом только урывками и ничего более не знал о Дуром. Он тоже боялся его и искренне хотел уйти, но заметил Антона, стоящего за углом дома. Убедившись, что догоняющий его увидел, тот скрылся за стеной. Афоня решил не идти туда, он хотел развернуться и побежать искать Елену, но вдруг услышал её звонкий смех всё там же за стеной. Невозможно было предположить, что заставило бы её так смеяться. Девочка смеялась повторяя один и тот же звук. Афоне ничего не осталось, кроме как пойти туда. Повторяющаяся часть укорачивалась по мере приближения к углу. Афоня осторожно выглянул из-за него, но не обнаружил ни Антона, ни Елену. Только открытую настежь покосившуюся дверь, откуда и шёл смех. Елена никак не могла успокоиться и смеялась всё чаще. Афоня стал подкрадываться к двери. Смех укорачивался и укорачивался, и когда мальчик достиг проёма, от него остался почти только вздох, который повторялся и повторялся. Афоня решил, что девочке явно нехорошо, что было логичным следствием того, что она забрела в этот дом. В его голове уже крутилась заботливая ругань, которую он обязательно ей выскажет, когда они будут в безопасности. Он уставился в темноту проёма, маленькую часть которого наблюдал сбоку, собрался с духом и шагнул вперёд, открывая себя тёмному пространству внутри.
Окна были заколочены.
Дверь захлопнулась за мальчиком.
В темноте сидела фигура на стуле.
Она вздымалась с каждым вздохом.
Это была не Елена.
Это было ничто иное.
То, что пришло из леса.
Это был Дурый, которого Афоня никогда не видел, но не мог ошибиться.
Голова м е д л е н н о свернула в сторону.
Глаз не было
Глазниц не было.
Был рот.
Огромный.
Больше головы.
Больше дома.
Больше мира.
Огромный рот, который смеялся голосом Елены.
Раз за разом.
Р;а;з; ;з;а; ;р;а;з;о;м;.;
;;;;;;;;;;;;
Внезапно перед Афоней возник мужчина в странной, но удивительно опрятной одежде. Он сидел на сундуке за столом внутри своего дома. За окном была ночь. На столе горела свеча, он изучал что-то сверкающее в руках в её свете. Мальчик опешил, но мужчина вызвал у него внезапное доверие. Он подошёл и спросил:
- Что это? - Кивнув на то, что было в руках.
Мужчина поднял на него глаза.
- Зачем ты тут?
Афоня не ответил. Ему показалось, что этот мужчина находится отдельно от всего, что с ним было до сих пор, и не поймёт, о чём речь.
-
Лицо провалилось, тело провалилось, сундук провалился, комната самопоглотилась, и осталась только блестяшка в сердце этого поглощения. Афоня зачем-то схватил её и со всех ног побежал прочь. Из глубины провала потянулся Дурый, он и был провалом. Он продолжал смеяться своим огромным ртом, который поглощал и поглощал с каждым вздохом, сотрясался с каждым всхлипом. Афоня вырывался, отбивался, убегал из темноты дальше и дальше, и наконец дверь. Она туго тянулась, но всё же поддалась, и мальчик выскочил в нормальный мир перед проходом в ветхий дом.
Перед ним стоял Антон. Он выглядел обычно, даже с понятной эмоцией на лице - обеспокоенность. Одна бровь была приподнята, а в глазах переливался лёгкий, абсолютно человеческий детский испуг. Афоня легко заставил себя откинуть хотя бы теперь неприязнь к нему. Он осалил мальчика и спросил:
- Чего ты?
Внезапно Антон закричал, не двигая ни одной мышцей, кроме губ и нижней челюсти:
- В лес, лес. Круг в лесу, пройти вкруг 3 раза в лесу по кругу. Сердце круга, сядь, нырни, прыгни, утонешь, вернёшься - расскажу тайну.
Его интонация неестественно скакала. Афоня отшатнулся, чуть было не вернувшись в дом, но вовремя сменил направление, выскользнув мимо мальчика. А он закричал вслед громче, потеряв всякую эмоцию в лице и направление взгляда:
- Тайну! Тайну расскажу! Хочешь тайну.? - А я расскажу! Утонешь - расскажу! Вернись утопленным через 500 зим, скажу тайну.!
Афоня бешено нёсся, не разбирая пути. Он про себя решил, что сам спалит дом, найти бы огонь. Крики сзади резко оборвались. Афоня обернулся и увидел только чернеющий проём ветхого дома. Антона даже близко не было на прежнем месте. Дверь всегда была закрыта, теперь же она так и осталась отворённой настежь. И никто не осмелится подойти и закрыть её, даже сам Афоня, что было ужасно. Он узнал дом рядом и скорее ворвался внутрь, чтобы ощутить хоть какую-то безопасность. Мальчик захлопнул за собой дверь, так и не задавшись вопросом о том, к кому вломился, и его тут же окатила лихорадочная истома, заставившая его издать дрожащий стон. Он сполз на пол, но резко вспомнил, что не знает, что с Еленой. Эта мысль съела его изнутри, оставив только воздушную оболочку, легко подчиняемую любому порыву ветра. Оболочка вылетела обратно на улицу и понеслась к лесу, куда они втроём изначально убежали. Но Елена обнаружилась ещё до достижения леса. Она растерянно стояла у кострища. Оболочку дунуло в её сторону, руки легко подхватили ребёнка, и Афоня влетел на полной скорости обратно в дом, куда попал ранее. Он уже сообразил, что это дом его двоюродного дяди - Алёна.
Вернувшись, мальчик опять хлопнул дверью и осел на пол, держа подругу как в тисках. Успокоившись, он осмотрел дом - внутри была только Инга, жена дяди, которая беспокойно смотрела на влетевших детей. Она тоже была пришлой, появилась здесь только позапрошлым летом. Она говорила редко, коротко, но неплохо. О её прошлом было известно только самому Алёну, который не делился этими историями. Все, кроме него, относились к ней скорее холодно, делая ей одолжение, что хоть как-то принимают. Да и Алён любил её не особо жарко. Отношение к Инге всё ещё не ушло далеко от отношения к чужаку. Она почти всегда была дома, а когда забеременела, вовсе перестала выходить. Афоня не знал, как ему к ней относиться, стараясь избегать какого-то чёткого определения в этом вопросе и относиться к женщине максимально никак. Но теперь она стояла перед ним, желая разобраться в произошедшем.
- Закрой дверь! - Взмолился Афоня, глядя Инге прямо в глаза. Он не хотел объяснять слишком много.
- Закрыта. - Отозвалась та.
- Там!… Там дверь…. Закрыть надо! Закрой, пожалуйста! - Мальчик стал звучать жалобно. - Я Дурого видел, он там…. Его надо закрыть….
- Ты видел Дурого?! - Воскликнула девочка.
Афоня не успел ответить. Дверь, на которую он облокотился, открылась, и он вывалился к ногам своего дяди, вместе с которым были и родители Афони. Мама попыталась поймать его, но не успела. Алён вопросительно посмотрел на Ингу, а та сказала:
- Закрой дверь.
Он и закрыл дверь обратно, но Афоня его поправил:
- Да там дверь! Там!! - Закричал мальчик, указывая на ветхий дом.
- Он Дурого видел!! - Высунулась Елена из дома.
Все сжались и уставились туда, куда указывал Афоня. Мила медленно прижала к себе обоих детей, немного пряча их за собой.
- Закройте дверь!… - Глухо повторил он.
Мила первая выступила вперёд и решительным шагом направилась к чёрному проёму, но мальчик крикнул вслед:
- Мама, не ходи! - Он побежал за ней, схватил за руку и потянул назад.
Внезапно земля задрожала. Женщина остановилась в замешательстве, взяла сына на руки и побежала обратно к Алёну, Радомиру, Инге и Елене, которые спешили к ним, подальше от угрожающе трясущегося дома. Столкнувшись, они сцепились вместе и кучей осели на землю, не зная, что предпринять дальше. Тряска становилась сильнее. Афоню так зажали взрослые, что он мог видеть только один-единственный дом неподалёку и своего двоюродного деда застывшего в дверном проёме, он упёрся руками, чтобы не потерять равновесие. Послышался страшный грохот, Афоню сжали ещё сильнее, да и он сам сжался и закрыл глаза.
После пика грохота стало быстро стихать. Гул разлетался всё дальше, но его источник уже унялся. Мальчик открыл глаза и стал осторожно вылезать из толпы. Он встал на непослушные ноги и увидел глубокое ущелье, которое растянулось от горизонта до горизонта. Река, которая текла рядом с деревней, теперь разрезалась бездной, и вода утекала в неё двойным водопадом. Афоня как завороженный смотрел на невероятно огромную, бесконечно длинную щель в земле. Мысли долго к нему не возвращались, было только всепоглощающее чувство с неизвестным именем. Никогда раньше Афоня такого не испытывал, потому и названия не знал. Он изучал взглядом огромное новообразование, пока взрослые медленно поднимались на ноги и собирались с мыслями. Когда его завороженный взгляд дошёл до деревни, он обнаружил то, на осознание чего ему потребовалось много времени, - образовавшаяся бездна поглотила ветхий дом.
В ушах вновь зазвенел голос Антона - «Тайну! Тайну расскажу! Утонешь - расскажу!» Возвращаясь в свой ум, Афоня заметил, что к нему прилипла Елена. Она сжимала его руку, в которой всё это время до сих пор была та самая блестяшка. Афоня боялся упоминать о ней.
К толпе на улице подбежал Мелкий, который всё землетрясение простоял в дверном проёме своего дома.
- Что это было? - Спросил он.
Афоня видел, что его подруга хочет рассказать про Дурого. Пока на них никто не смотрел, он мягко поднял её подбородок, чтобы она смотрела ему в глаза, и приложил палец к губам. Елена считала с его лица жуткой силы напряжение и даже не задумалась о том, что бы перечить. Она вжалась в него сильнее.
- Да кто же знает? - Отозвался Алён, который приходился Мелкому сыном. - Я домой захожу, там эти, - он указал на детей как раз в тот момент, когда Елена попросилась к другу на руки, а Афоня аккуратно поднимал её, - одна орёт, что Дурого видела, другой, что дверь надо закрыть, жена то же сказала, думаю, может от дома дверь, а потом смотрю - у Дурого дверь открыта! Мила пошла туда, и тут грохот! Мы все припали, и…. - Мужчина тараторил, возбуждённо размахивая руками, но отцу удалось его перебить.
- Елена ходила к Дурому?!
- Это я туда ходил. - Неожиданно отозвался Афоня, плавно покачиваясь на носках в попытках успокоить Елену, которая сжалась вокруг него. Он почти укачивал её, будто она была младенцем.
К этому моменту к ним подошёл Родич в сопровождении Росина.
- Ты зачем попёрся к Дурому, мелочь?! - Прогаркал старик.
Афоня не ответил, не зная, как объяснить то, что именно его туда привело.
- Что ты наделал?! -Не унимался прадед.
Афоня неловко протянул руку, в которой была блестяшка, которую до сих пор он не разглядывал. Она представляла из себя почти прозрачный камешек с гладкими гранями. Он переливался на солнечном свете разными цветами, так что было не понятно, какой у этой прозрачности настоящий оттенок.
- Он тебе её отдал?
Мальчик промолчал. Он виновато опустил голову, крепче обнял подругу, как-будто факт того, что он её укачивает, как-то его оправдывает, и пробубнил едва слышно:
- Нет.
- Украл?! - Неожиданно подключился отец Афони.
- Угу…. - Через паузу ответил тот.
- Зачем? - Строго спросила Ида, которая тоже уже успела подойти ко всем. Они вместе с Софией незаметно для всех вышли из своего дома после того, как земля замерла.
Мальчик молчал, стараясь спрятать глаза в светлых волосах Елены. По мере расспросов он утыкался в неё всё глубже и глубже.
- Для чего красть камень? - Громко и чётко разрезая слоги спросил Родич.
- Я не знал…. - Протянул загнанный к краю бездны Афоня.
- Чего ты не знал? - Включился Алён. - Что взял не своё?! Ты посмотри, что случилось!! - Он развёл руками, чуть не попав собственной жене по лицу. - Что он тебе сказал?
- Ничего….
- Антон сказал, - внезапно заговорила Елена, не показывая лица, - сказал, что бы шёл в лес, искать круг и нырнул в сердце круга….
Все немного остыли и вслушались в слова девочки.
- Сказал, что бы вернулся утопленным через 500 зим…. - Елена показала заплаканное лицо. - Он что, пойдёт топиться? - Девочка стала всхлипывать и стукнула влажной, ледяной щекой в щеку Афони. - Он теперь должен утопиться??! - Она совсем расплакалась, а Афоня ясно почувствовал, что этот ребёнок - его единственная, но очень хлипкая защита от пропасти, в которую его постепенно толкали напирающие взрослые, и которую, похоже, он создал сам.
- Ну мало ли, что Антон сказал. - Через толпу пробивался отец Елены - Радослав. Он говорил тихим, мягким голосом. - Давай, иди сюда. - Он хотел забрать Елену у Афони, но она закричала при попытке отца отлипить её от друга. Да и сам Афоня вцепился в девочку мёртвой хваткой.
- Где он теперь? - Обеспокоенно спросила Ида. Её зелёные глаза резко округлились, и всё лицо приняло до пугающего непривычный вид. - Где он, где?!
София замешкалась, закрутилась, ища глазами Антона.
- Куда он пошёл? - Ида подошла к детям ближе, напирая вопросом. Вся её фигура, её поза, напоминала хищную птицу, нагнавшую с воздуха свою жертву. Девочка слезла с рук на землю и спряталась за Афоней.
- Афанасии, где Антон?!! - Уже кричала женщина, с чего-то решившая, что мальчик точно знает, что с её сыном, а может, и напрямую виноват в его исчезновении.
Осознав, что она от него ничего не добьётся, она пересилила себя и оторвалась от него, переключившись на Елену.
- Где…. Где он был, когда говорил про утопленника? А? - Она старалась говорить как можно ласковей, чтобы разговорить напуганного ребёнка. - Милая моя, скажи нам….
Видя, что это не помогает, Радослав присел на уровень дочери и так же мягко повторил:
- Ты не помнишь, где он был?
- Он пошёл в дом.
- В какой?
Девочка повернула голову к провалу. Её лицо опустело от ступора. Она смотрела на ущелье, ничего не отвечая. Ида догадалась, но не могла спросить. Её челюсть опустилась и поднялась обратно, но не прозвучало ни звука. Во второй раз её голос всё же смог пробиться через тишину:
- Он зашёл к Дурому?… - Голос звучал ни тихо, ни громко, ни строго, ни нежно, он звучал как-то неправильно. Неправильно в сути самого звука. Елена перевела взгляд на неё, и больше слов не требовалось. Всё легко читалось в самих голубых глазах, на которые опять набежали слёзы.
- Дурый сам забрал его к себе. В обмен на кражу. - Сказал Родич. - Это говорил уже не он, а сам Дурый его устами прежде, чем забрать и уйти. Надо сделать, как сказано, а то может стать хуже.
- Топиться? - Пискнул Афоня.
- Что именно он тебе сказал? - Спросила Мила.
- Обойти круг в лесу 3 раза…. нырнуть?…. в его сердце…. и вернуться…. Тайну расскажет….
- Ясно…. - Пробормотал старик.
- Мне не интересно!…
- Это говорил не он. - Громко перебил Родич. - Это говорил Дурый, он ушёл обратно….
- Обратно? - Спросил Афоня и посмотрел позади себя в бездну. - Куда?… - Его голос сильно задрожал. Повисла тишина.
- Туда. - Сказал серьёзно прадед. - Вот и думай, кого ты обокрал! Тебе надо спуститься к нему…. С камнем! - Он схватил Афоню за руку и всунул блестяшку обратно. - И вернуть украденное! Но впредь ты должен помнить об уважении к существам вроде него, понял меня? Тебе сказали, что вернёшься. Только не смей оставить Антона там!! - Родич схватил правнука за подбородок, больно скомкав щёки всё ещё сильными пальцами. - Это твоя вина! Мы все можем пострадать из-за тебя ещё больше….
- Я знаю, что за круг в лесу. - Напомнила о себе почти остывшая Ида. - Я отведу тебя хоть сегодня.
- Завтра! - Вставила Мила, обняв сына.
Ида скорчилась в недовольной гримасе, её тонкие губы сжались так плотно, что вовсе исчезли, она пригрозила трясущимся кулаком, но смягчилась и шепеляво процедила сквозь зубы:
- Завтра.
Женщина развернулась и ушла, на ходу прихватив опешившую подругу, которая с послушностью куклы последовала за ней. София обернулась один раз, чтобы посмотреть на Афоню, в её глазах отразились разочарование, горе и глубокое сочувствие, он захотел пойти за ней, чтобы хотя бы извиниться, но не смог отойти от мамы, хотя бы потому что та крепко его обхватила, прижав к своему бедру.
Мальчик перевёл уставшие глаза в сторону. Из самого ближнего к Дурому дома высунулись его тётки со своей подругой. Они не были напуганы, не были заинтересованы в причине общего собрания, девушки вовсе не обращали внимание на вышедших соседей, они были заинтересованы провалом, образовавшимся прямо около их дома. Как раз в тот момент, когда на них обратил внимание Афоня, самая старшая в этой компании - Люба - обратила общее внимание на толпу. Светослава тоже отвлеклась от разглядывания недр и уставилась на соседей, что-то обсуждая с Любой, а Краса явно делала вид, что ничего не слышит. Когда все стали медленно расходиться от Афони, Милы и Елены, и даже отец мальчика пересилил себя и отошёл от него, недобро сверкнув глазами, девушки пошли в их сторону. Краса, осознав, что у неё нет выбора, пошла за ними, стараясь догнать их уверенный скорый шаг.
- А что это здесь было? - Игриво спросила Люба, резко наклонившись к мальчику.
- Да вот…. - Через тяжёлый вздох ответила Мила. - Стащил зачем-то у Дурого камень…. А тот забрал Антона и ушёл под землю вместе с домом.
- Вот как…. - С серьёзным любопытством протянула Светослава, заглянув в пустоту новым взглядом. Она задумчиво подняла бровь и глубоко ушла в свои мысли.
- А покажи камень. - Попросила Краса.
Мальчик неуверенно протянул ей камень, но мама его остановила:
- Нет! - Она грубо втиснула его руку ему в грудь. - Храни как зеницу ока! Слышал, что сказал Родич? Больше никакого неуважения!
- Вот даже как! - Светослава зажглась ещё большим любопытством, полностью изменившись в лице.
- А вы идите отсюда, это не ваше дело!
- Ладно…! - Сказала Светослава.
- Хорошо! - Понизив тон сказала Люба. Она уже кое-что придумала и поспешила увести подруг, чтобы рассказать им, что именно.
Афоня оторвал руку от груди и стал аккуратно осматривать красивый камень, виня себя в том, что вообще его видит. Мама ещё раз вздохнула и молча повела его домой. Елена побежала за ними.
Дома никого не было. Мила усадила сына на печь, будто бы тот сам не мог туда залезть. Она хотела максимально позаботиться о нём, осознав, что больше не будет иметь возможности что-либо ему дать. Завтра она отпустит его в совершенно непонятный мир, и теперь хотела быть как можно более уверенной, что у него есть всё, что он может иметь.
Она стала искать две сумы, которые были где-то в их доме. Мила полезла в ту часть на печи, где лежали вещи, которые редко использовались, и нашла обе сумы удивительно быстро. Она обратилась к девочке, которая сидела на полу с потерянным видом:
- Иди к Софие, возьми у них еды из погреба. Побольше разного набери. Скажи Иде, что это важно, пусть только попробует поспорить или дать порченное!
Девочка без вопросов побежала к соседкам, а мама продолжила собирать сумы. Сложила в одну тёплую одежду, которая заняла почти всё пространство, а оставшегося места как раз хватило на сушёную горлянку, полностью наполненную водой. В доме, где жили Афоня с родителями, такая бутылочка была всего одна и лежала там же на печи. Вода всегда была под рукой в большой бочке, и горлянка могла пригодиться только разве что в далёком походе, если рядом не найдётся чистой воды. Да и то Радомир, если и уходил куда-то далеко на охоту, предпочитал брать попить у других. Теперь можно было хотя бы какое-то время не переживать, что ребёнок умрёт от жажды. Мила ещё на всякий случай положила в суму клинок, который был довольно нужной в доме вещью, и Радомир точно бы не одобрил её исчезновение, но Мила не стала из-за этого менять своё решение. Она взяла нож, молча демонстративно выставила его пред лицом сына, стараясь сделать как можно более серьёзный вид, без слов показывая, что отдаёт важную вещь для важных целей. Она пыталась увидеть в лице Афони ответную серьёзность, но не уверилась в этом до конца, однако всё равно не могла не положить клинок в суму.
Была ещё одна пустая сума, которую женщина планировала нагрузить сушёными овощами и грибами из погреба, оставалось только дождаться Елену. Афоня всё это время неподвижно сидел с виноватым видом, явно подавленный всей серьёзностью происходящего и тем, что он всё это сам случайно устроил. А стыд за своё отношение к младшему мальчику достиг неосязаемого уровня, он уже сожрал Афоню, и тот был вынужден принимать всё, что с ним делают теперь. Он не был готов куда-то отправляться, тем более так внезапно и так неясно. Куда его отправляют? Как он будет выживать вне своей деревни? Как вообще жить ВНЕ деревни?! Что ему нужно делать теперь? Потом? Но он не мог даже задать вопроса, оставалось только принимать. Всё это больше походило на сон или замороченный способ преподать ему урок.
Дверь открылась, и в домик зашли сразу трое - Елена, София и, внезапно, даже сама Ида, хоть и с очень недобрым лицом. Все трое держали в руках сушёные овощи и грибы, действительно свежие на вид. Настолько свежие, насколько возможно к концу зимы. Столько еды едва поместилось в суму, чем Мила осталась довольна. Она поспешила выпроводить Иду и Софию, их общество действовало на женщину угнетающе. Даже их взгляды, - что одной, что второй, - переносились Милой тяжело. Оставшись только с детьми, она села на лавку и обхватила голову руками, которые упёрла локтями в ноги, и, совсем сжавшись, замерла.
Дети не знали, что делать. Афоня чувствовал себя слишком виноватым, чтобы напоминать о себе, так что он, наоборот, спрятался за печной трубой, не желая контактировать с мамой. Он понимал, что ей сложно, но посчитал, что сделает хуже. Обнаружив, что может случайно сделать всё тяжёлым, сложным и серьёзным, он не хотел существовать вовсе. А Елена просто оказалась потеряна. Она попробовала подойти к женщине и обнять её, но это не помогло. Не изменилось ничего, кроме того, что Мила покачала спрятанной черноволосой головой, глухо извинилась и снова замерла, но уже на совсем. Тогда она попробовала залезть к другу, но не смогла из-за роста. Иногда она ночевала в этом доме на печи вместе с Афоней, но тогда она оказывалась наверху, потому что он поднимал её наверх. Теперь же он забился куда-то глубоко и не высовывался. Не зная, что можно предпринять, девочка неуверенно покинула дом, неудержимо стремясь найти что-то более естественное.
Елена направилась к себе домой, уверенная, что там всё по-прежнему нормально, но внезапно кто-то сзади поймал её. Это была Краса, которая бесцеремонно понесла девочку к себе в дом, а та и не сопротивлялась. Ей не было интересно, просто странно приятно, что её кто-то подхватил и куда-то несёт, лишая её бремени самостоятельного поиска чего-то естественного. Между поимкой девочки и попаданием в дом не прозвучало ни единого слова ни от одной из них. Краса не знала, зачем её сестре понадобилась Елена, но была полна любопытства и готовности поучаствовать во всём, что та предложит. Никогда между ними скучные идеи не заходили так далеко, что бы давать задания одной из них, а особо интересные идеи часто не раскрывались придумщицей так долго, как это было возможно, поэтому девушка торопилась исполнить поручение.
Их дом стоял теперь на самом краю обрыва, а прямо из окна, у которого стоял общий стол, можно было смотреть на только что образовавшееся ущелье и водопад из разорванной реки (второй успел иссякнуть). Ущелье заканчивалось как раз там, где начиналось поле, так что пейзаж стал, кроме всего прочего, широким и свободным. Люба сидела как раз у этого окна, рассматривая новый вид заместо вида на ветхий дом. Светослава сидела напротив неё и вышивала на своей юбке красной нитью. Когда зашла Краса, небрежно держащая девочку одной рукой под боком, Люба отвела взгляд от окна и жестом пригласила к свободному месту. Елена заметила, что в их доме стало приятно светло из-за того, что одно из окон больше не упиралось в сосны и соседний дом. Краса подошла к столу и усадила ребёнка на единственный свободный стул, а сама встала сзади, оперевшись локтями на его спинку.
Люба явно не спешила начинать. Она блаженно смотрела в окно, ясно помня, что хотела поговорить с Еленой. Она отвлеклась от созерцания и своим глубоким низким голосом спросила девочку:
- Хочешь молока?
Услышав этот вопрос, Краса без уточнений пошла за одной из частично прозрачных, стеклянных бутылок, сложенных в углу.
В их деревне не было коров, да и вообще домашних животных. Мясо добывали в лесу, хоть с годами и приходилось отходить всё дальше, а питались в основном тем, что было в общем огороде. Некоторые ближние деревни заводили прямо дома млекопитающих животных - вроде коров или коз - и в основном держали их для мяса, но иногда и сцеживали молоко. Елена об этом не знала, но само слово «молоко» было ей известно. Матери кормили новорожденных молоком из груди, иначе те погибали до того, как научатся есть. Девочка знала, что сама чудом выжила без мамы, но никогда никому не задавала вопросов о том, как именно. Но пить молоко в своём возрасте казалось ей крайне странным и даже унизительным, неуместным, так что она, смущённо улыбаясь, помотала головой.
- А зря…. - Люба всё-таки приняла бутылку у сестры и стала пить сама, чем смутила Елену ещё больше. - Хорошее молоко. Там, - она указала рукой куда-то в сторону, - вверх по течению есть огромный остров шириной в половину реки, а длинной…. - Девушка одним взглядом изобразила внушительный масштаб. - Вот там весь остров занимает ещё одна деревня, побольше нашей. - Девушка сделала ещё один глубокий глоток. - Её жители никогда не покидают свой остров. На нём когда-то был густой-густой лес, но теперь деревьев там почти не осталось - всё место занято домами, дворами и огородами. У них есть всё, что им может быть нужно. Они считают своих многочисленных соседей единственными людьми в мире. Остальных они приравнивают к животным, но не тем, которых держат, - ещё один глоток, - а тем, которые на суше. Как-то различать то, что на суше, они считают излишним. - Люба замолчала и задумалась, глядя в окно. Её мысли пошли явно не в ту сторону. - А, ну так вот! Их дети очень любят молоко. Они прямо-таки обязаны пить молоко, пока всё ещё дети. Это считается полезным для их развития.
- Ну детишки у них и правда хорошенькие. - Неожиданно вставила Светослава, не отвлекаясь от вышивки. Её обычный, живой голос зазвучал пугающе звонко, громко и грубо на контрасте с голосом Любы.
- Так и молоко хорошее! - Люба только на мгновение перекинула взгляд на подругу и снова обратила своё обволакивающее внимание на девочку. Елена чётко ощутила, как синие глаза девушки завораживали и усыпляли что-то важное внутри. Что-то важное, но тяжёлое, без чего приятней. - Мы были в разных деревнях, где есть молоко, но на тот остров попасть особенно сложно. Из-за воды и недружелюбных жителей. Но однажды мы туда попали. - Голос перешёл на шёпот. - Мы пошли туда ночью. Хотели тихо-тихо, - она изобразила двумя руками движение, напоминающее неуклюжие шаги, - прокрасться, но у нас не вышло. - Голос вернул свою силу. - Нас заметили и за нами погнались. Нас хотели убить. Однако мы спаслись, прихватив с собой их молоко.
- С чего это «однажды»? Это было позапрошлой ночью. - Лихо улыбаясь за спиной Елены, уточнила Краса.
Люба ответила слабой улыбкой.
- Теперь это «однажды». - Люба снова обратилась к Елене. - Оно скоро испортится. Лучше попробуй сейчас, больше возможности может не быть. - Она протянула бутылку ребёнку. - Это самое вкусное, что ты когда-либо пробовала, и я тебя этим угощаю.
Девочка поддалась и взяла неловкими руками удивительно гладкую бутылку. Елена никогда не держала ничего подобного в своих руках. Гладкое стекло начало медленно сползать по ладоням и пальцам, которые не могли ни во что упереться. Заметив это, Краса осторожно подхватила дно, удерживая сосуд в руках ребёнка. Елена неуверенно поднесла горлышко к губам и, поддаваясь Красе, наклонила руками бутылку. Послышался незнакомый, но манящий запах. Белая жидкость была всё ближе, пока наконец не достигла языка и не приобрела вкус. Вкус был сладким точно в меру. Молоко было чуть тёплым, несмотря на холод на улице и в доме без печи. Девочка продолжала пить, чувствуя, как к ней подкрадывается приятная расслабленность. Она быстро устала пить, отстранилась и спросила:
- А сколько можно?
- Сколько влезет. - Ответила Краса, стараясь подражать манере речи старшей сестры.
Елена опять припала губами к бутылке и стала пить. Расслабленность плавно перетекала в сонливость, и вот здесь девочка решила, что больше не надо. Она отодвинула руками бутылку, полностью отдавая её Красе, и откинулась на спинку, закрыв глаза.
- Солнышко, ты устала? - Тихо спросила Люба, бесшумно пододвинувшись к Елене. Она мягко обняла девочку. - Ну, конечно. Столько всего успело случиться за сегодня, да? - Первое «ну» и последнее «да» одинаково, мелодично звякнули в речи. Елена не сопротивлялась и облокотилась на мягкую, тёплую грудь девушки, прикрыв глаза. - Конечно…. А мы всё пропустили…. Что там случилось? - Она усадила ребёнка на свои колени, освобождая место младшей сестре, которая подсела рядом, готовая слушать. Светослава же продолжала вышивать юбку, полностью погружённая в своё занятие, но точно не пропускавшая ни единого слова.
- Мы играли в салки с ребятами, - начала девочка, - они побежали в лес - я за ними. Я их потеряла в лесу и вышла обратно в деревню, искала их глазами. Я увидела Антона. Он стоял прямо около дома Дурого. Потом он пошёл в дом.
- К Дурому в дом? - Подняла брови Люба.
- Так у него же закрыто. - Подхватила Светослава, оторвав глаза от вышивки.
- Открыто было. Дверь была раскрыта настежь.
- Долго? - Спросила Краса.
- Кто открыл? Антон? - Дополнила вопросы Люба.
- Не знаю.
- Ты не видела, как она открывается? - Краса наклонилась к Елене. Она смотрела сконцентрировано и слишком серьёзно для уже сонной девочки, которая от неё закрылась, и Люба грубо отодвинула любопытное лицо, чтобы сестра ничего не портила.
- Ну, видела? - Переспросила Светослава.
- Нет, она была.
- То есть, когда ты увидела дом, рядом с ним УЖЕ стоял Антон, и УЖЕ была открыта дверь? - Чуть мягче, но не менее настойчиво продолжала Краса.
- Нет, Антон вышел потом.
- Из леса вышел? - Стараясь звучать как можно более ненавязчиво, мягким голосом уточнила Люба. Она провела тёплой рукой по плечу ребёнка.
- Ну, с той стороны шёл. - Елена вяло махнула рукой в сторону оставшихся деревьев. Всё происходило близко с их домом, так что можно было ориентироваться.
- И что он сделал, когда вышел? - Продолжила допрос Светослава.
- Развернулся и встал у угла. И стоял…. И смотрел…. - Девочка закрыла глаза, впадая в дремоту.
- Ммм…. - Тихо протянула Люба, поглаживая Елену по плечу. - И что было потом?
- Он пошёл в дом. И Афоня….
- Туда же? - Мягко шепнула Люба.
- Туда же. - Повторила Елена, окончательно заснув.
- Ладно, потом. - Сказала Люба и повернулась к сестре. - Видела Афанасия?
- У себя он.
- Не видел, куда она пошла?
- Нет, он не вышел.
Люба остановилась, обрабатывая мысли.
- А отца её не видела?
- Нет, но он точно дома и меня не заметил.
- Это хорошо….
- Тебе нужен мальчик?
Люба недовольно посмотрела прямо в глаза Красе. Та догадалась о части.
- Мне нужен мальчик. Не надо, что бы нашу деятельность заметили. Нужно втянуть только детей. Положи её….
Краса, не дослушав, аккуратно взяла Елену на руки, стараясь не разбудить, и унесла на гору мягких тканей, где предпочитали спать девушки. Это было в другой части дома. Она вернулась и села за стол рядом со Светославой. Обе смотрели на Любу, которая возвышалась над столом, уперев в него кулаки. Она серьёзно, почти грозно смотрела на них, усиленно анализируя.
- Значит так…. - Теперь она могла говорить свободнее, когда спящая была на расстоянии. - Ты, - она оторвала правую руку от стола и ткнула указательным пальцем в Светославу, - иди на улицу и разожги костёр. Сядь рядом и наблюдай обстановку. Кто куда пошёл, кто с кем говорил и, желательно, о чём. Я хочу знать как можно больше о причине переполоха, о том, что наш племяш натворил, и кто что думает об этом. Если услышишь разные версии, меня интересуют только общие детали. Что с мальчиком - тоже интересно, но вовсе не так важно. Думаю, он подавлен и от того не высовывается. Было видно, что на него давили. Мы придём, когда он покажется.
Светослава неохотно отложила свою вышивку и направилась на улицу, прихватив деревянный стержень. Девушка пошла к кострищу, через пару минут развела костёр и села рядом греться. Огонь разгорался довольно быстро. Первым показался Росин. Он подсел к Светославе и вытянул руки к расходившемуся огню.
- Здравствуй. - Начал он.
- Да, привет. - Бросила в ответ девушка.
Подумав, парень продолжил:
- Как…. Как дела у тебя? Как там твои соседки?
- Хорошо у нас.
- А Краса как?
Светослава устало вздохнула и посмотрела на него. Росин давно не старался быть изобретательным, весь его потенциал оказался бесполезным. Теперь он пытался напрямую изъясняться в своём интересе к Красе. Пытался прямо выражать своё холостяцкое одиночество, свою тоску по девушке и озабоченность её жизнью. Но и это не помогало. Красе не нужно было никого, кроме сестры и подруги, она не знала, как вписать мужчину в свою жизнь так, что бы всё, что ей важно, осталось при ней. Хотя Росин в сущности не был плохим вариантом. Во-первых, кроме него и несвободных Радомира и Радослава, все мужчины в деревне приходились Красе родственниками, так что если и выбирать себе мужа, то только Росина. Более того, он и человеком был открытым и простым, относился к похождениям девушек с интересом, хоть и не активным. И дело было не только в Красе. Он сам, например, искренне любил охоту именно за то, что это повод далеко отойти от родных домов, в то время как для других это было минусом. Что-то неясное держало его от того, что бы в один день просто уйти без цели и никогда не вернуться. Это была не Краса, а что-то более неопределённое, что набирало с возрастом силу. Его жаждущая приключений душа всё больше приковывалась к месту каким-то жестоким проклятием. Хотя, может, просто детство закончилось, и человек стал более степенным.
Он проживал 22 зиму своей жизни. Не был уродом. У него уже отросла русая борода, которая пушистыми кудрями закрывала долговязую, как и всё его телосложение, шею. Глаза у него были точь-в-точь как у его троюродной сестры - круглые, голубые и очень красивые, разве что не такие большие, как у ребёнка. Но выразительности этим глазам было не занимать. В них можно легко влюбиться, если отключить голову. Ничего более живого любопытные девушки в жизни так и не встретили. В этих глазах плескалась та самая тяга, которая всё более сковывалась в поведении парня. В глазах была жажда свободы, которая, несмотря на свой объём, почему-то не имела достаточно сил, что бы вырваться. Он был на них похож духом, но всё равно не вписался бы в их общество. Оно бы ему подошло, но вот он обществу Любы, Красы и Светославы просто не нужен.
- Всё хорошо с Красой. - Наконец ответила девушка.
- А где она сейчас? Почему ты одна вышла?
- Не знаю. Я хотела погреться у огня, а подруги сказали, что подойдут позже.
Парень выдавил смешок.
- Вы так часто…. вместе. Это так мило…. Мне бы друга вроде вас.
- Чего ты не пойдёшь в соседние деревни, если здесь друга нет?
Он опять засмеялся и тихо повторил:
- «Соседние…. деревни»
- Что смешного?
- Соседи…. это наша деревня. Чужие деревни СОСЕДНИМИ быть не могут.
- Ну, в чужую деревню, найти человека по душе. Я вот нашла себе своих замечательных подруг именно в чужой деревне. Я здесь чужая, напомню, и со мной всё хорошо.
Росин смотрел на огонь и не отвечал. Он выглядел печальным.
- Что тебя держит? - С искренней заботой спросила Светослава.
Он продолжал молчать, пока вдруг не ответил:
- Не знаю…. Мне и здесь неплохо.
- Ты говоришь, друга нет.
- Ну, и без него можно. А вот без Красы никак. - Он посмотрел на девушку своими глубокими глазами. - Такую, как Краса, нигде не найти.
- Откуда ты знаешь, много где искал?
- Не хочу искать.
- Да забудь ты о ней, - выдохнула Светослава и отвернулась, - поверь мне, в мире много девиц, ты вполне можешь найти такую же, с нужными тебе чертами, но такую, которая ответит взаимностью…. Девиц очень много в мире.
Росин помолчал и ответил серьёзно:
- Я бы, может, и хотел странствовать, но не хочу к людям. Я хочу изучать места, красоты, поля и леса. А люди опасны…. Да и незнакомые места тоже опасны, это всё глупости, что я говорю.
- Нет, не глупости. Это увлекательно.
- Да и ты глупая тоже, вот и увлекаешься.
- И Краса глупая?
- И Краса глупая. - Нехотя выдавил он. - Этим вы мне и нравитесь.
Больше они не говорили, молча грелись вместе у расходившегося огня, скучно наблюдая всё, что только можно было наблюдать. Они видели, как Мила вышла из своего дома. Она сначала направилась куда-то в сторону соседних домов, но увидев разведённый костёр, пошла к кострищу. Светослава также заметила, что Радослав почти незаметно выскользнул из своего дома и пошёл к реке. Мила присела на мёрзлую землю с противоположной стороны костра так, что Светослава и Росин едва ли могли её видеть. Немного помолчав, Росин начал разговор:
- Ну, что…. Как там Афоня?
- Спроси что-нибудь другое. - Нервно отозвалась Мила.
- Как ты? - Спросила Светослава.
Женщина спрятала лицо рукой, а когда снова показалась, с трудом ответила:
- Не знаю…. Всё это так…. Внезапно…. И жестоко. Я не знаю, как правильней себя вести.
- Всё будет хорошо, Родич же сказал, что он вернётся. - Попытался поддержать Росин.
Мила выдавила что-то между вздохом и стоном и спросила шёпотом:
- А он там был? Родич…. Что он знает-то? - Она осмотрелась и продолжила мягче. - Я не спорю…. Не могу спорить, что он знает больше нас всех, и много, где стоит его слушать, - шёпот вернул прежнюю жёсткость, - но сейчас-то! Никто не может знать, почему образовалось это….
- Щель. - Подсказала Светослава.
- И он ведь такого не видел! Просто земля провалилась, Дурый провалился, и Антон тоже, - Мила перешла на тихий шёпот, - ну и хорошо! - Она продолжила обычным голосом. - Антон ещё прокричал что-то. Это был ребёнок! Он нёс чушь! Тем более Антон, когда он говорил что-то вразумительное? Я, - она хлопнула себя обеими ладонями в грудь, - безусловно, Иде сочувствую. Сын - есть сын, но мой-то здесь при чём?! Этот старый…. - Она не договорила, но на лице, мелькавшем за языками огня, было написано, что она имела в виду. - И эта ещё, только рада поддакнуть, ещё и куда вести знает! Я не удивлюсь, если они его действительно где-нибудь в лесу утопят. - Мила вздохнула и продолжила устало. - Нет, я не пущу. Не смогу.
- Не переживай так сильно. - Как можно мягче сказала Светослава, поднимаясь на ноги, чтобы сесть ближе к Миле. - Я уверена, Родич знает, о чём говорит.
- Я тоже так думаю. - Поддержал Росин. - Ты пойди завтра с ними и убедишься, что они его не утопят. Я живу с Родичем, я знаю, что он мудр и знает больше, чем может показаться. Он бывает груб, но не будет же он желать смерти родному правнуку.
- И Ида не такая жестокая, что бы вот так мстить. - Светослава села рядом с Милой и обняла за плечо.
- Да отстань ты! - Отмахнулась женщина. - Ты-то много чего понимаешь? У тебя даже детей своих нет, чтобы хотя бы пробовать рассуждать со мной об этом!
Светослава скривилась в непонятном выражении и отстранилась.
- Ну я же вижу, что тебе плохо, я могу тебя понять по лицу. И про Родича я просто знаю, что он мудр, хоть и вредный порой. Но не до такой степени, что бы намеренно или даже случайно навредить твоему сыну.
Мила не хотела больше болтать с ними и стала игнорировать все попытки продолжить разговор. Так они и сидели втроём. Девушка заметила, как Радомир перешёл от Алёна к себе домой.
Тишина длилась недолго - в примыкающем к деревне лесу незаметно зашаталось довольно здоровое на вид дерево. Само шатание видела только Светослава, а вот когда дерево упало на дом Милы, Радомира и Афони, это услышали и заметили все. Дерево было действительно здоровым, толстым и тяжёлым, но то, что дом разломился под его тяжестью, всё равно всех удивило. Сосна снесла добрую половину дома, обнажив печь, на которой всё ещё сидел мальчик. Он выглядел растерянным. Мила подскочила и побежала к месту происшествия, а Росин и Светослава среагировали не так быстро. Они медленно поднялись на ноги и тоже осторожно двинулись в ту сторону. Девушка крадучись шла позади, как-будто прячась за спиной Росина, да и он шёл осторожно, стараясь не привлекать внимание.
Мила перелезла через сосну и сняла сына с печи.
- Всё хорошо? Ты в порядке? - Она его судорожно спрашивала, но Афоня не отвечал, только ошалело глядел на упавшую сосну, после чего закрыл глаза и отвернулся от дерева. Одна Светослава поняла причину настолько дикого взгляда: его отец так и не вышел из дома, а на уцелевшей стороне его не было.
Женщина не знала, что предпринять. Она в ужасе осматривала то, что случилось с домом, собирала уцелевшие вещи, попутно вслух ужасаясь произошедшему. Раньше Росина со Светославой к дому подоспел Алён. Не зная, что ещё сказать, он предложил двоюродной сестре с мужем пожить с ним, но та его не слышала. Люба и Краса высунулись из своего дома, так же, как и Ида. Они молча наблюдали происходящее издалека. К собравшимся уже спешил Родич в сопровождении Мелкого, который помогал ему идти так быстро, как только можно. Старик спешил разрешить проблему своим мудрым словом. Много наблюдать ему не надо было, он уже прекрасно понимал, что случилось и почему.
- Это всё из-за него!! - Прогаркал старик, стоило подойти достаточно близко. - Это потому, что он всё ещё здесь!
- Подожди! - Пыталась остановить его Мила.
- Я говорил, будет хуже! Я не понимаю, зачем вы его здесь оставляете!
- Но….
- Вы собираетесь ждать, что будет дальше?! Я - нет! Ида!!! - Он обернулся, но Ида осталась стоять у себя. - Позови Иду! - Родич обратился к подкравшемуся Росину, и тот немедленно побежал исполнять поручение. Светослава тоже побежала, но к подругам, чтобы рассказать, что всё кардинально меняется, а те уже спешили навстречу, не разбирая на расстоянии всех слов, но прекрасно ощущая накал. Светослава столкнулась с ними на полпути, круто развернулась и поспешила рассказать всё, что важно, шагая в ногу:
- Всё изменилось, они сейчас поведут его в лес. Родич считает, что поступок Афони - причина несчастий. Вот что Антон орал - то и хотят сделать. Ида знает, где круг, сейчас и поведёт, хотя планировала только утром. Мила считает, что они просто убьют Афоню.
- А что с камнем? - Спросила Люба на ходу.
- Не знаю.
- Из-за Афони упала сосна? - Спросила Краса.
- Да, и придавила его отца, но сам Афоня в порядке. Росин побежал за Идой. Родич больше ждать не хочет, не хочет, что бы случилось что-то ещё.
- Он считает краденый камень проклятым? - Продолжала Люба.
- Скорее всего.
- Почему с мальчиком-то избавляться надо?
Светослава не ответила. Они как раз подбежали к разрушенному дому. Пока не подоспели Росин с Идой, девушки перебрались через дерево к Афоне с матерью. Люба загородила их собой, Светослава с Красой поступили так же, пока не особо понимая сути происходящего.
- Я могу найти способ избавиться от проклятия без того, что бы жертвовать ребёнком.
- Люба, ты…. - Пыталась шёпотом прервать сестру Краса, но та её отодвинула назад, а сама встала на ствол дерева, возвысившись над всеми и всё ещё загораживая мать с ребёнком. Она жестом указала сестре с подругой оставаться с ними рядом.
- Да Родич сказал!… - Надрывающимся шёпотом попробовала достучаться до Любы Светослава, но Люба её перебила.
- Мальчик останется с нами, если вы его боитесь.
Никто, кроме находящихся за её спиной, не собирался её слушать, и она это знала, поэтому решила не тратить много времени на речи. Она уже обозначила свою позицию ясными словами, оставалось только действовать. Родич тоже знал, что спорить излишне, поэтому просто ждал Росина и Иду. Когда те подбежали, он сказал женщине:
- Сейчас же веди его в лес!
- Он устал, ему надо выспаться! - Краса наконец поддержала сестру.
- Мы всё возьмём на себя, это на наш дом свалится дерево. - Включилась Светослава.
Люба знала, что это бесполезно, но зато теперь видела, что девушки всё ещё на её стороне. Это было ожидаемо, но всё ещё приятно. Что от одной, что от другой. Любе никогда не приестся их преданность.
- Не дайте забрать мальчика, ведите его к нам. У нас будет ночевать. - Сказала она назад, а сама слезла с дерева, не сводя глаз с соседей. Она уже поняла, что самое главное - не подпустить Иду к Афоне. Краса и Светослава стали переводить его с Милой через дерево, а Люба старалась держать их за своей спиной, чтобы не терять шаткий контроль над ситуацией. Но Ида всё равно не стала долго мешкать и попыталась пробиться через девушку. Люба схватила её за плечи и попыталась удержать, но так, что бы не переводить всё в драку. Движение за спиной ускорилось, и девушки уже побежали на полной скорости к своему дому, уводя в первую очередь Афоню, а Мила бежала за ними следом. Они успешно проскочили мимо Росина, который едва ли попытался их задержать, несмотря на вопли старика:
- Сейчас же уведите его в лес! Ему нельзя здесь оставаться, мы все умрём!! Росин!!!
Но Росин растерялся и больше ничего не предпринимал, а вот Алён бросился в погоню без приглашения. Сцепленная с Идой, Люба крикнула убегающим:
- Он за вами!!
В этот момент Ида ухитрилась подкосить девушке ногу и окончательно повалила её на землю. Женщина хотела побежать за Афоней, но Люба не дала ей встать. Она перевернулась, оказавшись сидящей на Иде, и зафиксировала её так, что бы та не могла подняться, но Любе быстро прилетел мощный удар в правый висок, от которого её сознание помутилось. Это ударил палкой-клюкой Родич, сбивая надоедливую дуру с важного ему человека. Люба старалась не теряться, но время на каком-то промежутке просто исчезло, что осложнило её деятельность. Росин помог ей подняться, от этого боль усилилась, но девушке надо было в первую очередь стоять на ногах. Он помог ей пойти в сторону её дома, и с каждым шагом его помощь требовалась всё меньше.
Алён преградил беглецам путь к двери и пытался криками доказать Миле своё:
- Ну что за глупости! Ну кто важнее: твой сын….
- Твой племянник! - Перебила ещё громче женщина.
- Двоюродный. - Поправил Алён абсолютно спокойным тоном и продолжил дальше прежним голосом. - ….Или вся деревня?! Посмотри, что происходит, - он постарался говорить тише и сжаться телом, чтобы понятнее показать, что обеспокоен, - один дом на ровном месте провалился под землю вместе с невинным ребёнком….
- И давно вы по Антону скучаете? - Прервала его Краса.
Хоть это и было грубо, никто не нашёл, как ей ответить. Подбежала Ида, но, видя обстановку, решила охладить пыл и не лезть в новую драку, если удастся убедить Милу словами.
- …. Другой дом, в котором вы жили, - он сделал паузу и выражением лица подчеркнул всю значимость сказанного, - сбит совсем абсолютно здоровым и толстым деревом, которое не могло просто переломиться!
- И всё это подряд! - Поддержала Ида, постепенно приближаясь к девушкам сзади.
Мальчик был зажат между мамой, Светославой и Красой, не находя ни единой возможности как-то повлиять на ситуацию, даже его руки были скованы - он держал при себе те самые сумы, которые ему собрала мама. Единственным его оружием самообороны было слово, но его никто бы не послушал. Он не хотел мириться с ролью носителя камня, ролью вещи, которую перекидывают из рук в руки. Он сам не замечал, как пытался показаться из-за окруживших его родственниц, Афоня хотел, что бы его хотя бы видели. Хотел, что бы видели, что он настроен решительно, и что это важно. Но внутренне он был потерян, эти позывы были лишь гулким эхом в пространстве, где был его внутренний стержень. По-хорошему, он не знал, что мог сделать, и эта мысль была достойной того, что бы её избегать.
К толпе подоспели Мелкий с Родичем. Они прижали беглецов с третьей стороны, так что теперь бежать было некуда. Все трое - Мелкий, Ида и Алён - не сговариваясь распределились вокруг так, что бы больше стоявшим в сердце круга не получилось вырваться из оцепления.
- Ну нам же даже сказали, что именно делать. Ситуация проще некуда, зачем вы усложняете? Что вам с этого?! - Продолжал настаивать Алён.
- Кто сказал, Антон?
- Краса, уймись! - Рявкнул Алён.
- Как ты вообще смеешь наговаривать на моего сына? - Поддержала Ида, возвращаясь в былой пыл.
- Остановитесь! - Объявил Родич. Все замерли и смиренно смотрели на него, ожидая того, что он скажет.
Но он не успел сказать, его опередила Люба, с трудом добравшаяся до всех. Она без лишних слов и пауз растолкала всех, добралась до своего племянника, который, как и все, пришёл в короткое замешательство от такого резкого появления, закинула его одним движением на плечо и прошла оставшееся расстояние до своей двери. Уже пришедшие в себя соседи не успели что-либо с ней сделать, дверь уже захлопнулась, но Алён, стоявший ближе всех к ней, тут же схватился за ручку и потянул на себя, упираясь в стену ногой.
Алён был хорошо сложен - в свою 31 зиму он был высоким, крепким и всё ещё молодым мужчиной. Все кости и мышцы были выточены природой с особым старанием, как-будто она в какой-то момент смертельно заскучала за своей работой и решила одному-единственному мужчине уделить несколько месяцев бессонного труда, чтобы разгрузить голову от бесконечного перебора несовершенств. Всё его тело было настолько правильно, крепко и красиво, что его можно смело считать человеческим идеалом во всех отношениях. Такое телосложение Алёну досталось от отца, который уже не мог хвастаться своей силой в полной мере, так что Алён был самым мощным жителем их деревни. Конечно, Люба была его полнокровной сестрой, и тоже могла продемонстрировать недюжинную силу, но она всё-таки значительно уступала Алёну. Люба не могла перетянуть дверь на себя, чтобы запереть, потому что та уверенно открывалась обратно. Краса и Светослава поспешили к девушке, но Ида успела раньше и помогла отворить дверь рывком настежь. Ручка выпала из побелевших пальцев Любы, и она осталась стоять в проёме с беззащитным видом. Афоня, уже оказавшийся на полу, сделал было шаг к соседям, чтобы хотя бы попробовать решить проблему самостоятельно, да и те шли именно к нему, но его подхватила Краса, опередившая всех и унёсшая его вглубь дома. Афоня уже не видел, как именно Светославе и Любе всё-таки удалось запереть входную дверь, но это было уже и неважно. Он высвободился, молча и с раздражённым видом накинул на одно плечо одну суму, на другое плечо - вторую и направился ко входной двери. Пока он шёл, воспоминания за день прокатывались комом в голове. Перечислить можно вполне конкретно, но в голове мальчика всё это превратилось в один огромный ком, который однако не мешал идти, он мешал только думать. Но Афоня знал, что сделает, - он выйдет и поговорит. Он извинится, отдаст краденое, сделает всё, что надо да ещё и так, как никто не смог бы. Он обязательно разрешит всё, стоит только вмешаться.
За дверью барабанили люди, а Люба знала, что могла расслабиться. Замок, который стоял на их двери, было не сломать, как и саму дверь. Девушка обратила своё внимание на Афоню, который уже шёл в её сторону, хоть и не к ней. Она поняла, что он хотел выйти, но не позволила даже подойти к двери. Ей не терпелось расспросить его о том, где он был, что видел и что спёр. Она подхватила его уже уставшими руками и усадила за стол, приземлившись напротив. Он попытался встать, но Светослава подтолкнула его обратно, встав настолько близко, что мальчик больше не имел возможности слезть со стула.
За дверью Родич позвал:
- Люба!
- Что?
- Что бы завтра утром его отпустили, вам ясно?!
- Конечно! - Девушка резко встала и заговорила тихо и низко. - Ты здесь до утра! - Она злорадно улыбалась во все щёки.
За дверью стихало. Мальчика опять зажали с двух сторон, не давая что-либо сделать. Тут Афоня и сдался. Он ясно ощутил, что обстоятельства, в которых он оказался, намного сильнее него и откровенно с ним не считаются, даже жестоки к нему. Он не хотел больше в них участвовать, они его пугали, но у него не было выбора.
Краса тоже присела рядом, но на расстоянии и немного устало спросила:
- Ну чего тебе от него надо?
Люба остыла, присела. Светослава тоже отошла - Афоня больше никуда не рвался. К сидящим сзади подошла заспанная Елена, разбуженная криками и стуками. Увидев Афоню, она побежала к нему, и они крепко сцепились, успев соскучится. Они попытались уместиться вместе на одном стуле и нашли решение в том, что бы девочка сидела на коленях Афони.
- Давай спокойней. - Начала Люба. - Елена рассказала нам, что ты зашёл в дом к Дурому, так?
- Да….
- Ты пошёл за Антоном?
- Да.
- Ладно. - Она остановилась и откинулась на спинку стула, ясно понимая, что мальчика уже передавили сегодня, и хорошо бы вести разговор мягче и размеренней.
- Что ты там видел? - Продолжила Светослава, усаживаясь на сундук поблизости.
- Я смех с улицы слышал. Ты, - он повернул голову так, что бы видеть глаза девочки, - ты была там?
- Где? - Спросила Елена очень слабым голосом.
- У Дурого….
- Я на улице была…. Я тебя видела. Ты за Антоном шёл.
- А он…. А…. С тобой…. всё хорошо?
Девочка смутилась этим вопросом и замолчала, обдумывая, что он имел в виду.
- В…. Н-ну да….
Афоне окончательно захотелось исчезнуть, но он всё ещё не мог. Всё было неправильно и продолжало идти своим странным, неконтролируемым ходом. Сон хотя бы заканчивается, а это продолжалось и продолжалось.
Он не нашёл, что на это ответить. Мысль мариновалась в голове, но так и не оформилась во внятную речь, однако мальчику показалось, что он всё-таки что-то сказал. Он обнял Елену крепче, держась за мысль о том, что в её глазах он всегда знает, что сделать и что сказать.
- Так, - напомнила о себе Люба, - вы с Антоном пошли к ветхому дому, он пошёл внутрь, а ты - за ним.
- Да.
- И ты слышал, как Елена смеялась, хотя её там не было.
- Если бы не это, я бы за ним не пошёл. Мы играли в салки, а он прибежал туда. Я бы не пошёл с ним, если бы не смех. Он звучал странно и шёл из дома.
- Ты подумал, что она там, и с ней не всё хорошо?
- Да.
- А что было странным?
- Он повторялся. Раз за разом. - С лица мальчика пропало выражение. - Никто так не смеётся. - Он уставил взгляд прямо в глаза Любе. - Я не заходил. Я только посмотреть хотел.
- Да, он крался вдоль стены. - Подтвердила Елена.
- А что было внутри дома, ты видела? - Спросила Краса.
- Нет, там…. Была сплошная темнота. Такая сплошная, что Антон просто…. резко…. исчез…. когда достиг её.
- И Афоня исчез? - Продолжила Люба.
- А вот и…. - Она подалась вперёд и вперила свои большие круглые глаза в Любу. - Он не заходил!! Он встал напротив и…. просто исчез!! - Голубые глаза чуть намокли. Девочка отстранилась, снова усаживаясь на колени друга, но сидела теперь как на иголках. Она посмотрела на него с недоверием и опаской. Мальчик и сам испугался этого лица, он прижал её так, что бы она не попадала в его поле зрения, и провёл рукой по её плечу.
- Ах вот что…. - Задумчиво протянула Светослава. - А ты что видел в доме?
- Там…. а…. Дурый….
- Как…. Как он выглядел? - С волнением спросила Люба.
- Там темно было. Окна заколочены.
- Так они давно заколочены, ты не замечал? - Вставила Краса.
Афоня смутился и замолчал, а Люба нетерпеливым жестом попросила говорить дальше.
- Он сидел на стуле….
- Больше ничего в доме не было?
- Да нет…. Я не увидел.
- А это не тот был, который твой отец выточил лет семь назад?
- Я не помню его. Я знаю, что он был и пропал, но….
- Ладно, не важно. Продолжай.
- Он сидел на стуле и…. содрогался…. как-то…. вздыхал резко: раз! раз! Он ко мне повернулся и…. - Афоня не знал, какими словами описать произошедшее далее. Он старался что-то показать руками, лицом, но всё это было невнятно. Он резюмировал, - рот был. Огромный. Он смеялся. К-как…. - Он посмотрел на Елену, но не смог продолжить.
- Как что?
Афоня не отвечал.
- Ладно, давай дальше.
- Потом был…. Дом тоже…. Там окна были открыты.
- Что в окнах, ты увидел?
- Луна была. Ночь, но какого-то странного цвета.
- Ночь? Так а это…. - Начала рассуждать Светослава.
- Это днём было, уже Солнце поднялось. - Краса перевалила голову через плечо.
- А какая у Луны теперь фаза? - Продолжала Светослава.
Все задумались, и Люба ответила:
- Ещё пару дней не покажется на Солнце.
- Хорошо, продолжай. - Обратилась Краса к мальчику опять.
- Вот…. окно…. - Он попытался вернуться в то место, где остановился. - В доме был сундук, он на нём сидел.
- Кто он? Дурый? - Продолжила Люба.
- Нет…. Не знаю…. Мужчина….
- Какой? Ты видел его раньше?
- Кажется, да, но он…. Не живёт с нами….
- Ты общался с кем-то из соседних деревень?
- Нет…. Я не знаю. Он знаком, очень знаком, но я не знаю, где его видел. Может, он мне снился или в лесу, может…. - Афоня не нашёл, как объяснить лучше.
- Ладно, опиши его.
- Он был стар.
- Старше Родича?
- Нет-нет!… Нет, конечно! Моложе лет на 10, я думаю. Но уже с сединой. Её, наверное, должно быть больше. Волосы были тёмные с сединой, но очень короткие…. И не похоже, будто срезанные, просто…. такие вот. - Мальчик пытался показать руками. - Вот, и даже бороды не было! Как-будто и не росла никогда, голые щёки совсем! - Он остановился и продолжил неуверенно. - Глаза у него были…. серо-голубые такие.
- С переливом в смысле?
- Нет, просто…. ну, цвет такой…. Вообще всё лицо такое, будто не жил никогда, а только сейчас в таком виде появился.
- Что ты имеешь в виду?
- Ну…. Да я и не знаю, просто…. Да и одежда такая, будто не носили ни часа, а только-только сшили прямо на нём.
- А как выглядела одежда?
Афоня не знал, как правильно описать и с чем сравнить. Одежда была ни на что не похожа, да и не отпечаталась в памяти. Вот лицо отпечаталось, а всё прочее - едва ли. Мальчик повёл плечом, окончательно устав. Он сжался вокруг девочки, совсем спрятал лицо и закрыл черноволосую голову рукой. Краса потянулась к нему, положила руку на плечо, но Афоня не шевельнулся. Она только ненадолго коснулась его и одернула руку, решив оставить в покое. Люба тоже видела, что всё-таки передавила, не расспросив обо всём.
Но Афоня был едва ли доступен. Он не мог быть в таком состоянии прямо перед лицом трудности, однако выбраться никак не получалось. Мальчик чувствовал себя так, будто здесь и сейчас больше не находится, будто за него весь разговор ведёт что-то другое, то, что должно быть здесь и сейчас. Но теперь и оно исчезло. Вместо ребёнка осталась звенящая бездна, которая не могла говорить и участвовать, однако ситуация почему-то тянулась дальше вместе с Афоней.
- Э-эй…. - Попыталась позвать Люба. Её голос зазвучал тихо, низко и мягко. Он снова чаровал. - А что было дальше?
Мальчик выпрямился, спустил Елену на пол и потянулся к своей суме. Он достал из неё краденный камень, аккуратно положил его на стол и молча пошёл на гору тканей. Он завалился на неё и постарался закопаться, укутаться и спрятаться. Девочка пошла к нему.
Оставшиеся за столом зачем-то дождались, когда в доме окончательно стихнет, чтобы решиться изучить камень. Светослава первая подошла и взяла его, начав вертеть в руках. Идеально гладкие, похожие на стекло, грани перекатывались с пальца на палец. Светослава неловко уронила камень, но он не упал, а перекатился на тыльную сторону ладони и подобно капле воды скатился на самую нижнюю её точку, застыв. Девушка стала вертеть рукой, наблюдая, как камень перекатывается по ней. Она перекатила его к среднему пальцу, задержала на нём и положила на стол. Камень остался на столе. Она снова ткнула в него пальцем, но он не прилип обратно. Сёстры внимательно наблюдали за этим, ничего не говоря.
Девушка взяла камень двумя пальцами и посмотрела насквозь. Пока она не поднесла его достаточно близко к глазу, всё выглядело обычно, но с какого-то расстояния всё начало преображаться. Всё, что было достаточно близко к девушке, исчезало. Чем ближе был камень к глазу, тем дальше эта область продолжалась. На границе были видны внутренности сестёр, дальше - стен, деревьев, земли, и чем ближе камень к глазу, тем больше было видно. Светослава могла видеть даже то, как глубоко продолжалось ущелье, а продолжалось оно не бесконечно глубоко. Когда она могла видеть дно ущелья, на поверхности уже исчезли все преграды между деревней её подруг и родной деревней Светославы. Она могла видеть родные дома, которые были едва различимы с такого расстояния, но девушка знала, что это они. Под ними земля проваливалась идеально округлым и ровным склоном, полусфера продолжалась прямо под ногами девушки, она находилась над огромным пространством, даже не видя своих ног. Поверхность дрожала от движения пальцев, в этом движении едва угадывалась пульсация, которая всё ускорялась, терялась в прочем движении. Сфера сужалась - Светослава осторожно уводила камень от глаза, но когда на поверхности довольно близко мелькнуло что-то похожее на разбухшего мёртвого человека под землёй, девушка выронила камень. Но он не упал, а опять прилип к руке. Светослава стала судорожно пытаться его стряхнуть, и вскоре он действительно упал на пол.
- Что там? - Спросила Люба.
- Можешь посмотреть. - Ответила успокоившаяся Светослава.
Люба медленно потянулась к камню на полу. Она осмотрела его - не повреждён. Тогда она стала подносить его к глазу как Светослава и поняла, что такого захватывающего было в том, что бы смотреть насквозь. Люба была заворожена, но внешне спокойна.
- Дай глянуть. - Потянулась к ней Краса. Люба без уговоров поделилась.
Светослава села за стол и спросила Любу:
- Как думаешь, мы сможем обменяться этим с той…. тварью в лесу?
- Ну, нет. Она и сама такое может предложить. Ей интересно обратное - простые и понятные вещи. Они её чаруют своей обыкновенностью, а вот это её может и разозлить.
- Мы её не уважим этим. - Подхватила Краса, убирая камень от глаз.
Повисла тишина.
- А я вот думаю, - начала Люба, - чем это всё-таки было для Дурого? Это его часть? Или его какой-то…. инструмент? Его порождение? Или просто завалялось в его жилище?
- Это надо было у Афони узнать. - Вздохнула Краса, откидываясь на спинку стула.
- Я до этого не дошла, он устал.
- Ну и стоили того вопросы о внешности?
- Ну ведь интересно, почему в доме у Дурого человек, который показался Афоне таким знакомым и таким странным. Кто он такой, как они встретились, и почему он оказался у Дурого, тем более, что у него всегда было закрыто?
- Ну, это да. - Согласилась Краса.
- А вы его не узнали? - Спросила Светослава.
Люба подняла брови.
- Мы его встречали? - Спросила она с искренним любопытством.
- Я не помню, но…. вдруг.
- Получается, - после некоторого молчания начала Краса, - если этот человек из нашего мира, у Дурого было закрыто не всегда, а только когда мы дёргали за ручку.
- Не верится, мы делали это часто. - Возразила Светослава.
- А может, мы открывали неправильно. Или есть другой вход. - Поддержала сестру Люба.
- А этот человек знает о других способах войти в дом, кроме как через дверь или окно? - Возразила уже Краса.
- Я предполагаю, что он мог быть связан с Дурым, если не быть им. - Продолжила Люба. - Если Афанасии описывает его вид, его одежду как «странное», то я больше склоняюсь к его потустороннему происхождению.
- Ты считаешь, что Дурый мог покидать дом? - Спросила Краса.
- Я не знаю…. Я не считаю ничего, я просто выдумываю. - Девушка зазвучала устало. Она взяла камень в руки и спросила. - Вот что мне с тобой делать?
В доме повисла тишина, через которую послышался осторожный, но всё набирающий силу треск. Трещало прямо над столом. Сидевшие подняли глаза, но не могли разглядеть ничего необычного. В последний момент Люба заметила, что старые деревянные балки медленно, но верно опускаются и вот-вот вывернутся в обратную сторону, обрушившись на девушек вместе с соломой. Она подскочила и успела схватить только младшую сестру, которая сидела ближе всего к ней. Они отбежали вглубь дома, а вот Светослава успела только забиться в угол.
Всё произошло слишком быстро: свет единственно свечи на столе погас, оставив всё во тьме и грохоте, Краса, чуть отстававшая от сестры, чувствовала прямо за собой смертоносное движение, которое неконтролируемо двигалось за ней, не оставляя пространства. Дом показался ужасно тесным, в темноте было сложно определить, где выход, хотя и тот был заперт, и не открылся бы в нужное время. Краса и Люба ощутили себя в ловушке, которая стремительно схлопывалась. О Светослава и говорить не приходится. Она была с самого начала забаррикадирована в углу той самой балкой, которая свалилась на стол и погасила свечу. Оценивать ситуацию было бесполезно, так что она позволила себе не смотреть, не слушать и не думать о происходящем. Она быстро села, прижала к телу ноги и голову и просто надеялась на лучшее.
Афоня с Еленой, естественно, тоже проснулись, но сон в явь перетекал очень нехотя. Не соображая, что именно происходит, оба ребёнка поспешили выбраться из-под тканей. Самое страшное для обоих было потерять друг друга во мраке. Они старались не переставать касаться друг друга плечом или локтем. Что-то проскочило рядом с Афоней, и он сам понял, откуда идёт грохот и жуткое движение. Мальчик поспешил за своими тётками и, уже окончательно проснувшись, потянул за собой Елену. Девочка не сопротивлялась, наоборот, была удивительно податлива и резво реагировала на любое направляющее касание.
От крыши ничего не осталось. Все балки одна за другой рухнули, обнажив далёкое небо. Люба была прижата к противоположной стене. Они с сестрой пробежали через весь дом. Девушка была цела. Бегло она осмотрелась вокруг - в свете луны она рассмотрела Красу рядом, Афоня с Еленой тоже были рядом с ними, прижаты к стенке. Девушка высматривала светлую голову подруги в руинах дома, уже чувствуя себя виноватой за то, что оставила её, но её сбил стон. Это была Краса. Стоя рядом, она протяжно завыла, не поднимая взгляда на сестру. Затем она осела вниз, встала на четвереньки и страшным голосом заорала, заревела, её голос надрывался, Люба даже не подозревала, что этот обычно тихий и спокойный голос может звучать так мощно. Краса пыталась лечь, но ей не хватало пространства из-за стены, девушка пыталась вытянуться как могла, продолжая страшным голосом орать от каждого своего движения. Она плакала, но продолжала пытаться, и у неё даже получилось хоть как-то растянуться, и вот тут Люба увидела, в чём было дело: её нога уходила под балку, она была придавлена. Люба поздно спохватилась, нагнулась, ища пальцами в соломе щель между полом и балкой, и наконец перевернула её. Краса вытянула освобождённую ногу назад и осторожно перевернулась, садясь к стене. Люба пыталась рассмотреть состояние стопы в лунном свете, но её отвлёк шум. У противоположной стены полностью упала одна балка, которая сама по себе оставалась упёртой в одну из стен. Из-за неё показалось движение.
- Светослава!! - Крикнула Люба взволновано.
- Ты в порядке? - Подхватила Елена значительно спокойней.
- Ну да. - Ответила та рассеянно. Она осторожно пролезала через обломки к противоположной стене.
- К нам иди! - Через силу выдавила Краса, уже переставшая так истошно орать после того, как удалось полностью вытянуть ногу.
- Что с тобой?
- Ногу придавило! - Отозвалась Люба за сестру.
- Сильно? - Девушка уже приближалась, но всё ещё не видела осевшую Красу.
- Ходить сможешь? - Спросила Люба у сестры.
Та не ответила. Она всё ещё боролась с болью и не могла анализировать своё состояние.
- Стена шатается!!! - Внезапно закричала девочка, засуетившись отбежать по обломкам от стены подальше. Афоня поторопился за ней, а вот Люба упёрлась спиной, не давая деревянному нагромождению обрушиться на Красу. Она силилась откинуть её в другую сторону, но та упорно клонилась именно на них.
- Это неправильно всё. - Злобно пробубнила она. - С чего вдруг наш домик стал таким хлипким?! Стоял и стоял, а тут вдруг раз - и сложился.
- Да кто его вообще строил таким?! - Подхватила Краса ещё злее.
- Вот стены точно не должны так просто падать! Должно же быть какое-то основание! Или что-то такое….
- Как он выстоял все годы так?
Это переругивание неизвестным образом давало сил обеим. Было легче выносить напряжение. Светослава была совсем близко, Люба закивала ей, показывая, что стена действительно вот-вот упадёт. Девушка пробралась наконец к Красе и, встав на обломках понадёжней, попыталась взять подругу на руки. Та оказалась через чур тяжёлой, но медленно спина всё-таки выпрямилась. Светослава, держа на руках Красу, осторожно двинулась туда, где стояли дети, её ноги шатались и постоянно теряли надёжное основание в обломках, а руки норовили ослушаться и отпустить тяжёлое тело, но девушка всё равно шла. Когда они отошли достаточно далеко, Люба, собравшись с силами, последним рывком откинула тяжесть назад и рванула вперёд, неуклюже, но быстро отбегая от стены. У неё едва ли выходило поддерживать скорость, но она успела. Опять страшный грохот, который показался даже громче и опаснее того звука, с которым падала крыша. Все замерли на какое-то время, смотря туда, где недавно была стена.
Светослава ступила на упавшую стену, уже не уверенная, что та не провалится ещё куда-то. Но ничего не случилось. Каким-то чудом невредимая деревянная стенка была даже удобна для шага. Девушка прошла по ней к земле, чтобы наконец опустить тяжёлую подругу на ровную поверхность. Она, как могла, осторожно положила её, едва не скинув на мёрзлую землю, и попыталась рассмотреть ногу. Она была целой, но деформированной - неестественно свёрнутой в сторону. На внутренней стороне в лунном свете чернела кровь, а на внешней не так явно синела жуткая растяжка, которую тянуло что-то жёсткое, выпершее под кожей. Светослава скривилась и поднялась на свои ноги, в моменте порадовавшись, что они здоровы.
- Ну что там? - С тревогой спросила Люба, приближаясь сзади.
- Я думаю, всё поправимо.
- Ну-ка. - Люба присела к сестре и без должной осторожности взяла за ногу, чтобы по-лучше рассмотреть. Краса тихо, но резко и болезненно вскрикнула, так что Люба сразу отдернула руку, решив рассмотреть потом. Тем более, что она заметила приближающуюся женщину. Афоня, сидевший вместе с Еленой на краю упавшей стены, по походке ещё издали узнал Иду и сам к ней пошёл.
Без слов они приближались друг к другу. Елена сначала неуверенно пошла за Афоней, но, не выдержав накала, замедлилась и наконец остановилась рядом со Светославой. Все четверо у обломков дома молча наблюдали, как напряжённо, но решительно Ида и Афоня приближались друг к другу. Наконец они сошлись. Ида уверенно, холодно кивнула мальчику и взяла его за руку, давая понять, что больше времени у него не осталось. Путь в лес неизбежен. В бледном, слабом свете луны её лицо выглядело мистически, почти божественно. Будто это смерть пришла за Афоней, неумолимая, но всё понимающая. И он не смел сопротивляться, особенно при таком её виде. Он кивнул в ответ и сказал:
- Веди, я готов.
- А где вещи, которые тебе мать собрала?
Он обернулся на дом.
- Я…. я не знаю. Там где-то остались.
Ида вздохнула.
- Ты опять время тянешь?! Тебе нужно уйти, дольше не получиться остаться. - В голосе зазвучала жалость.
- Я пойду так. Пойду какой есть, без всего. Я, правда, готов.
- Мама пыталась о тебе позаботиться! Всё без толку. - Она вздохнула и упёрла взгляд в землю. - Таким и поведу. - Тон стал ледяным. Женщина крепко сцепила его руку своими тонкими, жёсткими пальцами и повела в ночной лес.
- Может, всё-таки дождаться утра? - Спросила Светослава, но ей никто не ответил даже взглядом. Только девочка прижалась к ней сбоку. Светослава обняла её и решила пойти с ней следом за Афоней. Она подумала, что девочке это может быть нужно. Светослава взяла Елену за руку, забрала у подруги злополучный камень и поспешила вслед за Идой, пока та не пропала из виду в совсем тёмном лесу. Люба проводила их взглядом, но последовать не решилась - надо было позаботиться о ночлеге для Красы.
Светослава ещё до входа в лес поспешила взять ребёнка на уставшие руки, так как знала, что в этом месте нет тропинки, и так будет легче пробираться. Неизвестно, как именно Ида определяла путь в ночной темноте и лесных зарослях, но шла она уверенно. Афоня, более-менее знавший окружающий лес, не узнавал ничего, не мог даже сказать, в какой стороне остался дом, но это больше не было важно. Он осознал, что никогда не вернётся. Остался только он сам и Ида, которая больше не душила его заботой, но всё ещё была способна его понимать. Кажется, это именно то отношение, которое хотел Афоня. Кажется, это и было уважение как ко взрослому, однако оно оказалось тяжёлым. Ответственность за случайности, отречение от дома, путь в неизвестность, всеобщее решение, что он способен справится совсем один…. Примерить это на себя было сложно, но мальчик усиленно убеждал себя в том, что на самом деле он к этом готов Он знал, что роль нежизнеспособного малыша так и останется неприятной, если в неё вернуться, к тому же он уже и не мог вернуться. Женская фигура впереди увела его слишком далеко и вела всё дальше, чтобы где-то оставить вовсе.
Когда Афоня мысленно силился ото всех отречься, он услышал голос Елены сзади:
- Подожди, не уводи!
Ида остановилась и обернулась. Через деревья ей на лицо пробился лунный свет, осветивший только сомкнутые тонкие губы.
- Ида, он забыл самое важное!… - Обеспокоенно выпалила Светослава, спешившая следом за женщиной.
- Он сказал, что готов идти так, без всего. - Афоне показалось, что в этот момент Ида стала очень похожа на своего сына. Да, говорила она тихо, спокойно и связно, но лицо было именно тем. Мальчик не мог разглядеть его полностью, но был уверен, что взгляд у женщины такой же, какой обычно был у Антона, и что двигаются только губы и челюсть, а всё лицо остаётся неподвижным. Афоня даже был уверен, что и глаза у неё направлены так же в никуда, но на самом деле Ида смотрела чётко в глаза девушке, у которой всё лицо было освещено, однако глаз Иды никто не видел. Только тонкие губы и острый подбородок.
- Камень забыл! Куда ты его ведёшь?
Ида явно смягчилась и ослабила хватку. Светослава поставила девочку на землю, залезая рукой в карман, где вообще было много всякой всячины, помимо камешка. А Елена, освободившись, поскорее обняла друга, пока ещё была такая возможность, окончательно оторвав его от Иды. Ребёнок был на грани слёз.
- Не надо его топить! - Она обратилась к неумолимой фигуре перед глазами. - Он больше не будет! Он всем нужен!
- Солнышко…. - Афоня отклонился так, чтобы смотреть в глаза, хотя они оба были в полной темноте. - Я должен всё исправить. Я сделаю так, что всё будет как прежде, и вернусь домой. И всё верну.
В ответ он не услышал ни слова.
- Ты в меня веришь?
Руки девочки задрожали, и она снова прижалась к нему. Афоня почувствовал, что ткань под её щекой намокла. Если бы не это, он бы никогда не подумал, что его подруга может так беззвучно плакать. И без того замёрзшая в зимней ночи кожа обмёрзла ещё больше от её слёз, поэтому он отодвинул её от себя, присел и спросил как мог спокойно и уверенно:
- Я серьёзно, веришь мне? Ты же не думаешь, что я не способен исправить всё?
Отойдя чуть назад, Елена попала в луч света, который осветил только её правый глаз. Во влажном глазу не было уверенности, но это можно было исправить.
- Меня уводят не потому, что я какой-то ужасный, и меня надо утопить, а потому, что только я могу исправить всё, что сегодня произошло. Да, идти страшно, но только до тех пор, пока у меня не получится. Никогда ещё такого не было, и я не знаю, что именно произойдёт, но я, - он мягко обхватил её щёки руками, - могу всё.
И она действительно поверила. Она больше не нуждалась в объятиях, не плакала. Находясь в тёмном, холодном лесу, сопровождая лучшего друга в неизвестность, она была спокойна. Потому что он сказал, что всё хорошо, и что он всё может. Это его самого приободрило, хотя он в свои слова не верил до конца. Ида не верила тем более, потому что единственная знала, куда его ведёт, но не вмешивалась. Она едва ли могла терпеть ложь во благо, но заставила себя промолчать, хотя губы сомкнулись крепче и почти исчезли.
- Вот! Нашла!! - Напомнила о себе Светослава, до сих пор перебиравшая на ощупь содержание своих карманов. - А что значит: «готов идти без всего»?
Девушка передала камень мальчику, которого снова схватила за руку Ида. Схватила ещё жёстче, чем держала.
- Видела с ним сумки были?
- Ну.
- Ему их мать собрала. Одна была доверху набита едой, а другая - вещами. Я уверена, там была ваша тёплая одежда, может, оружие какое-то, не знаю. Но знаю, что Мила попыталась о нём позаботиться, а он сумки где-то оставил, сказал мне, что ему и не надо.
- Ида! - Светослава остановила её бессильным, возмущённым голосом, явно взывавшем к совести.
- Возвращаться я не буду.
- Ну разве так можно?
- Пусть учится отвечать! За рассеянность, за самоуверенность, - она сделала паузу, - за свою глупость наконец! - Ида заговорила строже и сделала шаг вперёд, показав своё лицо свету чуть менее, чем полностью. Теперь было видно, что она готова решиться на несвойственную ей бессердечность. Было похоже, что она через мгновение набросится на девушку, чтобы забить насмерть, но она только развернулась и пошла дальше по лесу, уводя за собой ребёнка.
Вдруг пошёл снег. В этих краях снег был большой редкостью, за всю зиму можно было наблюдать летящие с неба снежинки не чаще пары раз. Такие дни и ночи были особенными. Некоторые деревни той же местности проводили жертвоприношения только в снегопад. Это был живучий обряд, который активно переходил от деревни к деревне. Светослава насмотрелась такого, и теперь вид снегопада ассоциировался у неё с кровью. А кровь со снегом, с ледяным морозом. Особенно когда шёл такой густой и крупный снегопад, какой повалил теперь, который на открытой поляне похож на туман, в таком навстречу не может выйти никто, кроме окровавленного убийцы, не имевшего ни мотива, ни совести. После того, как Светослава с подругами наткнулась на целую вырезанную деревню, ей стали иногда снится кошмары, в которых она ходит в густом снегопаде одна, пытаясь найти хоть какой-то ориентир, чтобы вернуться домой, но вокруг ей не встречается ничего, кроме изуродованных тел, которые быстро теряют тепло. Все они совсем свежие, их ещё не доел мороз, а убийцы нигде нет. Но девушка знает, что просто не видит далеко. Она просыпается, когда кто-то живой касается её плеча сзади. После того случая девушка стала бояться выходить из дома в снег, как в общем-то и Люба с Красой. Люба вообще стала переживать о том, что напасть могут и на их деревню тоже. Если девушки встречали на улице снегопад, то бездумно бежали домой, чтобы запереться на замок, а если кто-то стучался в дом, хватались за сердце. Но теперь Светослава не развернулась, ей нужно было проводить Иду с Афоней. Дети, кстати, не знали о происходящем в других деревнях, девушки вообще не делились этим ужасом ни с кем, боясь, что такая традиция может прижиться и у них, больно легко её перенимали люди. Для Афони и Елены парящие снежинки были просто чарующе красивыми. Такая редкая красота даже успокоила обоих и помогла отвлечься, а вот в Светославе сама собой нарастала тревога без имени и направления.
- Нет, остановись! - Девушка не выдержала и встала на месте, борясь с порывом убежать домой и забрать с собой детей.
- Что ещё?! - Ида опасно резко развернулась, снова расправив локти, как хищная птица - крылья.
- Ну что ты делаешь? Ну нельзя так! Куда ты его ведёшь, ты знаешь?!
- Знаю. - Ида снова двинулась в своём направлении.
- Да остановись ты! - Светослава догнала женщину и схватила её за свободную руку. - Скажи честно, ты его убить собралась?
- Нет. - Ответила Ида бездушно. - Я веду его туда, куда сказано увести. - Она снова попыталась продолжить путь, но девушка сжала грубее.
- И ты думаешь, твои сын от этого вернётся?
Ида не ответила, но грозно сверкнула глазами в лунном свете, который через пару мгновений закрыли снежные тучи.
- Даже не пытайся на меня давить. Я знаю, что я делаю, Светослава. Я с такой дурой, как ты, подробно изъясняться не хочу. - Голос Иды, жёсткий и шепелявый, не был похож на речь человека, страдающего от чувств. Он звучал как приговор высших сил, с которыми разговора не выйдет. В темноте можно было представить перед собой всё, что угодно, но не низенькую сухощавую женщину, переживающую утрату. - Ты…. и твои подружки…. ни о чём, кроме собственного развлечения, не заботитесь. - Ида сделала шаг вперёд, резким движением высвободив локоть из обмякших пальцев. - Даже сейчас ты беспокоишься только о том, что бы быть самой правильной, наплевав на безопасность тех, кто тебя принял при том, что от тебя никакой пользы. - Она протяжно выдохнула и спросила мягче. - Дошло, что я не собираюсь тебя слушать?
Повисла короткая тишина. Светослава, перебарывая обиду, выдавила из себя:
- Дай хоть помочь ребёнку.
Она опять пустила руку в карман и быстро вынула то, что хотела. Это было самое крупное из всего, что там завалялось. Девушка спустила на землю уже задремавшую девочку, нашла в темноте Афоню, взяла за руку и аккуратно отдала совершенно гладкий шар, который едва ли можно было держать в одной детской руке.
- Ты можешь использовать это всего один раз. Тебе надо…. - она неловко запнулась, усмехнувшись нелепости своих слов, - надо представить то, что ты хочешь. Подробно, со всеми свойствами, ничего не пропустив. А потом…. сломать шарик. Внутри будет то, что ты загадал. - Девушка поднялась на ноги и добавила. - Только будь осторожен, не загадывай что-то слишком сложное.
С этими словами она пошла вперёд, взяв Елену обратно на руки. Дальше все четверо шли молча, пока Ида не дошла до крохотной полянки. Выглянула луна и осветила её ровной окружностью. Глазу не было видно причин отсутствия деревьев в этом месте: земля была ровной, камни под тонким снегом не выступали, пни тоже. Просто крохотный участок без деревьев и, кажется, даже травы. Где тут топиться, не было понятно, но это определённо был круг - ровный и плоский.
- Ну, - Ида мягким, почти материнским тоном обратилась к Афоне, - вот это место. Тебе надо, - она присела и взяла мальчика за плечи, - подойти к середине кругами. Ну, то есть не ровно по кругу, а приближаясь. Ты должен сделать три оборота. Тогда в середине найдёшь колодец, вот на край сядь и прыгай вниз. С тобой ничего не случится, ты просто…. спустишься вниз. Там не вода, не бойся. - Последнюю фразу она сказала с напором, почти шёпотом, с силой пройдясь руками по предплечьям Афони, будто это должно его расхрабрить. - Там…. Ну, ты увидишь.
- Так, нет! - Вмешалась Светослава, затаившаяся позади.
Она вновь спустила резко проснувшуюся девочку, скорым шагом направилась к середине поляны и потопала в окрестности того, где подозревала провал. Но под ногой глухо и твёрдо отзывалась мёрзлая земля, припорошенная снегом.
- Ты так его не найдёшь, надо по кругу идти. - Напомнила Ида.
Светослава скорчила недовольное лицо и нехотя пошла к краю. Она медленно зашагала по кругу, рассчитывая свой шаг так, что бы чётко за три оборота дойти до середины. Девушка смотрела под ноги, попутно рассуждая вслух:
- Однако это всё равно подозрительно. Ты привела мальчика сюда, потому что твой сын послал его к кругу в лесу, который надо обойти, чтобы утонуть. Потом он провалился вместе с Дурым, и Родич решил, что сказанное ребёнком должно исполниться, чтобы отвести несчастья. Но ведь Антон ни разу не сказал хоть чего-то осмысленного, он собирал в бредовую кашу всё, что слышал. Он был неразумен даже для своего возраста, для него слова - просто набор звуков, которые он воспроизводит. А слова про круг в лесу он мог услышать от тебя…. - она обернулась в сторону Иды, чтобы посмотреть ей в глаза и погрозить пальцем, но увиденное заставило её прерваться.
Там, где остались её соседи, замерли три неясные фигуры. Они не были живыми, они были неподвижны и даже не дышали. Черты их грубели и терялись, так что лица уж точно были неузнаваемы. Но всё равно ясно вырисовывались присевшая на корточки женщина, схваченный её руками мальчик и стоявшая в отдалении совсем маленькая девочка. А ещё заметно вырисовывались глаза всех троих. Белки, зрачки и ресницы смешались в единое тёмное месиво. Если бы девушка наблюдала за этой трансформацией в процессе, то могла бы, вероятно, сказать теперь, куда именно и что именно съехало, могла бы лучше узнать расплывшиеся черты, но она заговорилась. При этом сам лес остался собой, стал даже более детализированным, чем до этого. Несмотря на темноту, Светослава могла видеть очень далеко, и её глаз стал выцеплять из этой картины такие же застывшие призрачные фигуры, как и те, в которые превратились её соседи. Более того, в центре поляны был ещё один такой призрак, в котором хорошо угадывались очертания каменного колодца, но он, такой близкий, был больше похож на самые далёкие фигуры, чем на близких и хорошо различимых людей. В нём можно было рассмотреть только форму, только набросок, и никаких даже расплывшихся деталей. Девушка пошла дальше, отслеживая верный шаг, чтобы достигнуть середины ровно в 3 оборота, и одновременно наблюдая за колодцем и за фигурами на краю полянки. Колодец приобретал черты, становился всё больше похожим на что-то близкое, а фигуры - наоборот, смазывали свои очертания, и единственным ясным, что в них оставалось, были округлые чёрные очертания глаз. Всё остальное тело серело, а после и вовсе слилось с окружающим пейзажем.
Наконец девушка достигла полностью чёткого и реального колодца. Вокруг остались только деревья - всё остальное расплылось до полного исчезновения. Своим улучшенным зрением Светослава видела так далеко, как только позволяла густота леса, абсолютно все детали окружения так же хорошо, как если бы она могла до всего дотянуться рукой. Лес был абсолютно пуст. Девушка задрала голову - небо было намного светлее того, которое она увидела за обвалившимся потолком, к тому же оно было кровавого цвета. В ясном небе не было видно ни облачка, однако густой снегопад продолжался, а в лесу не лежал снег. Присмотревшись, Светослава увидела, что сизая земля поглощает снежинки, будто сама обманывает, только прикидываясь землёю, являясь в сущности огромным снежным покровом, под которым и нет настоящей земли. Девушка почувствовала, как сердце заколотилось чаще и болезненней. У неё закружилась голова, она опёрлась руками о край каменного колодца и безвольно опрокинула голову вниз. Глаза медленно открылись. Обострённое зрение, которое больше не ухудшалось от темноты и расстояния, устремилось в пропасть тоннеля. Воды не было видно, только бесконечно сжимающиеся под действием перспективы булыжные стенки колодца. Всегда можно было рассмотреть середину чуть лучше, но этого всегда мало.
- Бездна…. - протянула Светослава шёпотом, завороженная картиной.
У девушки затрещали виски от этого занятия, она нащупала на земле камень и бросила в пропасть, ожидая услышать всплеск. Она решила, что бесконечность ей мерещится. Как можно тише присев у края, девушка стала ждать.
С точки зрения Афони всё выглядело похоже на то, что наблюдала Светослава, но в меньших масштабах. Размазалась и в итоге исчезла только девушка, ходившая по кругу. Она начала о чём-то рассуждать, но с самого начала движения её голос стал искажаться и становиться похожим на то, будто она говорила в горлянку. Голос становился глуше, ниже, дальше, слова и интонации искажались самым невозможным образом. Всё это усугублялось до тех пор, пока голос не растворился в шорохах леса.
- Где она? - Осторожно спросил Иду Афоня.
- Понял, как надо? - Ида торопила мальчика осмелиться войти в портал самому. Она поднялась и подтолкнула его вперёд.
Тот по инерции сделал всего пару маленьких шажков и испуганно обернулся. Он увидел перед собой Иду, у которой на лице было написано, что она пытается от него избавиться, и Елену, сиротливо стоявшую в темноте леса. Девочка сжалась от холода и одиночества. Афоня уже пошёл в её сторону, но Ида его опередила, одним шагом подойдя к ребёнку, обняв её и резво, но бесчувственно поцеловав в макушку. Она её у него отобрала.
- Давай. Домой ты не пойдёшь. - Холодно нагнетала женщина. Афоня её испугался. Этот голос, этот мистический вид, эти крепкие тонкие руки вызывали отторжение. Как и все её слова. И раз уж он действительно не знал, как вернуться домой, уйти от Иды можно было только туда, куда она хотела - в круг. Это не ощущалось, как избавление от неё, а наоборот. Казалось, стоит ему сделать, как она говорит, и он будет съеден матерью в месть за сына, которого Афоня хотел давно убить и убил так легко, что и сам не понял, как. Но выбора не было. Мальчик был бесправным.
Афоня покорно пошёл по кругу. Он не старался рассчитать шаги так, что бы придти к середине ровно за три оборота, оно так получилось само. Он наблюдал то же самое, что Светослава, но его это почему-то не смутило. Всё казалось сном и переживалось легко. Когда он достиг колодца, около него сидела Светослава с закрытыми глазами. Она выглядела так, будто спала и видела кошмары. Мальчик подумал, что это не она, а мёртвый двойник. Может быть, что-то хотело его напугать. Он коснулся её плеча, но она не шевельнулась. Спустя значительное время её веки открылись. Девушка смотрела в лес, но потом вдруг уставилась на Афоню. Светослава смотрела ему в глаза тяжёлым взглядом.
- Прыгнешь? - Спросила она.
Мальчик не ответил, он молча сел на край. Бесконечная глубина колодца тоже казалась сном, но всё равно пугала. Он медленно перенёс сначала одну ногу, затем другую через край. Одно движение - и он полетит. В одной руке у него была злополучная кража, другой он прижимал к груди шар. Он был почти готов к тому, что бы оттолкнуться кулаком, в котором зажал камень, от края и спрыгнуть, но вдруг его плеча что-то коснулось.
- Это ещё один мой тебе подарок. - Сказала девушка, накрывая плечи Афони тёплой тканью, которой всю дорогу была укрыта сама. Она была по размеру ей, но всё ещё великоватой для мальчика, но это лучше, чем мороз. К тому же во внутренней стороне был пустой карман, куда он и сложил шар и камень. Он завязал проходящую под воротником верёвочку на шее, но не просунул руки в рукава, оставил их свободными даже от лишнего слоя одежды. Ему не хотелось чувствовать какую-либо скованность, особенно своих конечностей.
- Идёшь?
Мальчик кивнул, сжал ткань у горла одной рукой и оттолкнувшись сиганул вниз. Девушка машинально отвернулась, она не хотела точно знать, была ли там всё-таки вода или нет. Афоня этого уже не увидел, он на полной скорости свободного падения полетел вниз. Мальчик посмотрел вверх - край колодца стремительно удалялся, сужаясь в сердце спиралеобразного булыжного узора. Смотреть вниз казалось страшнее, потому что внизу и вовсе не было края. Был только тоннель, который бесконечно сужался, ни к чему не приходя. Вверху он сужался к кроваво-красному кружку, который пусть и отдалялся, но не исчезал. Но и это начало пугать тем, что какая-либо определённость обречена вечно отдаляться всё дальше, а мальчик обречён вечно проваливаться в никуда. Он закрыл глаза. Воздух, через который проносился Афоня, вздымал волосы и одежду. Тёплая ткань летала так резво, что кулачок у горла едва справлялся с тем, что бы её удержать, а лёгкая - колыхалась над самым телом, пропуская холодный воздух по коже. Держать голову кверху было легко, но опустить оказалось сложнее - воздушный поток не давал. Афоня с трудом наклонил голову вниз, попытался открыть глаза, но они не выносили потока воздуха и закрывались сами собой. Низа мальчик всё равно не увидел - колыхающаяся рубашка закрыла весь обзор.
«Выпали, наверное, и камень, и шар» - с тоской подумал он. Всё, что у него осталось, не имело смысла. Он попытался скоротать время мыслями о том, что сейчас происходит в деревне, что теперь с Еленой, с мамой, с Красой.…. Что с отцом…. Мальчик больше не наблюдал за отдаляющимся вверху краем колодца, привык к воздушному потоку, и так глубоко ушёл в мысли и обрывистые фантазии, что сам не заметил, как уснул, всё ещё продолжая падать. Сновидений почти не было, только бесформенный бред. Так глубоко заснуть в таком положении можно только от большой усталости или от полного нежелания просыпаться. В случае Афони это был скорее второй вариант. Он мог позволить себе спать так долго, как только было возможно. Находясь во сне, в своём бреду он твёрдо решил, что, если проснётся, тут же заснёт обратно, и в этом нашёлся удивительно полноценный смысл. Но стоило ему хоть немного выползти из таких уж глубин сна, как эта мысль становилась ужасно противной. «Нет, нет, я долечу.» - Думал он. - «Там должно быть ещё хоть что-нибудь! Для человека нет ничего вечного….» После этого его разум опять провалился куда-то глубоко, где ему начало казаться, что он не человек больше. Может быть, он пушинка, и его несёт ветер за своими нуждами. А может, и это показалось, и он на самом деле песчинка, плывшая по реке и неизбежно угодившая в водопад. Зачем песчинке способность осознаваться? Как она могла бы заслужить такое проклятье? Или это всё же дар для неё…. Нет, и это неправда. Фантазии перебивали одна другую, путаясь, сливаясь, уличая друг друга в обмане…. А Афоня продолжал спать. Крепко, беспокойно и без отдыха. Он не чувствовал тела во сне, даже не сразу понял, что ощущения изменились. Понял, только когда не мог спать дольше и всё-таки стал просыпаться.
«Отвратительно спать так долго. Ничего не делаешь, ничего не происходит, только варишься в мыслях» - подумал он, мысленно ища из сна свои руки, ноги, лицо…. Они плавали в жидкости. Мальчик испугался, обнаружив себя в воде, он быстро открыл глаза и дёрнулся, будто стряхивая с себя что-то. Всё тело, включая голову, ныло, так и не отдохнув, и подчинялось с неохотой. Афоня не мог сообразить, где он и откуда ждать опасности. Он живо осматривался, но ничего не видел. Было слишком темно, что бы что-то различить. Он точно был в воде, но не задыхался. Мальчик дышал, но как именно - понять не мог. Афоня никогда не обращал внимания на то, как именно он дышит, но теперь был уверен, что это происходило ненормально. Не лёгкими, а чем-то другим, путём, который был зашит куда-то глубже, но дышать так было неприятно. Афоня ощутил, что его проткнули так, что расковыряли этот путь для дыхания, который хоть и был, не должен давать о себе знать.
Мальчик заставил себя успокоиться. Он определил низ и верх - тело лежало горизонтально спиной вниз и медленно погружалось глубже. Сверху слабый тянулся свет, к которому глаза всё лучше привыкали. Афоня осторожно перевернулся, чтобы попробовать разглядеть тёмную глубину. Но глубины не было, было дно, которого он почти достиг, и которого почему-то резко испугался. Он его почти не видел, но глаз уловил чёрные провалы на поверхности, которые таяли и теряли форму в темноте. То место, куда мальчик вот-вот бы опустился, такого провала, вроде, не имело, но он чётко ощутил, что проверять дно на надёжность нельзя. Он очнулся очень вовремя, у него оставались последние мгновения, чтобы всплыть выше. Толкнувшиеся в воде руки едва не задели дно, чего Афоня опасался, но не мог проконтролировать. Он перевернулся ногами вниз и начал нормально всплывать, отгоняя лишние ощущения и мысли, держа себя на одной задаче - выбраться на воздух. Однако вскоре вода перестала поддаваться. Вместо того, что бы, повинуясь конечностям, утекать вниз, она обгоняла ребёнка и не давалась его силам. Сначала это было незаметно, и он действительно всплывал, но потом, по отдаляющемуся свету мальчик понял, что опять тонет.
«Утонешь, вернёшься - расскажу тайну.» - вспомнилось Афоне. «Может, так и надо?» Он нарочно посмотрел вниз, на нетерпеливое дно, которое ожидало его и тянуло к себе. «Вдруг оно неизбежно?» От последней мысли кольнуло паникой, которая быстро взяла в свои руки всё тело, заставляя его лихорадочно биться, будто вырываться из чьих-то желеобразных лап. Лапы продолжали тянуть вязко, но упорно, однако прыткая паника была сильнее. Ребёнок неумолимо всплывал вверх, приближаясь к свету, хотя поверхности всё никак не мог увидеть. Он не мог остановиться, не мог допустить того, что бы опуститься хоть чуть-чуть ниже. Пока он в этой воде, он должен плыть вверх. Света становилось всё больше, но в зеленоватой воде не было видно ничего. Возможно, там и не было ничего, кроме дна. «Утонешь, вернёшься - тайну расскажу»…. «А куда я?» - задумался Афоня, - « Вдруг если я не утону, то не вернусь?» Но он не мог остановиться. Он ни за какими разумными целями не мог даже обернуться на дно, даже показывать ему, что такие мысли есть, было недопустимо. Чем дальше он отплывал, тем более неправильно себя чувствовал. Неправильно, что напугался единственного, что существует тут, напугался притяжения к нему, как к выходу, напугался даже простой воды именно от того, что не захлёбывался ей.
Он замедлился. «Куда я? Что там вверху?» - эти мысли делали тело ватным, мальчик сдавался всё больше, пока наконец вода не начала брать своё опять. Он расслабился и позволил потоку унести его, хотя самого потока он боялся и дна боялся, но не знал, что можно ещё найти в этом пространстве. Всё уставшее тело Афони было напружено, но он больше ничего не делал. Он опять лёг горизонтально и вяло смотрел вверх, на свет, с которым прощался и мысленно готовился к чему-то страшному, чего не знал.
Но вдруг, когда поток уже набрал силу, мальчик увидел в вышине что-то, напомнившее блеск поверхности. Это вернуло былую прыть, заставило энергию высвободиться, дало более привычную надежду, что там всё-таки что-то будет, что-то кроме иррационального ужаса, возможно, его противоположность, хотя там точно не было дома. Афоня опять поплыл, вырываясь из потока воды, который старался казаться естественным и неизбежным.
Ему не мерещилось - вверху действительно очень неясно сверкала поверхность. Когда ребёнок увидел её совсем чётко, он вдруг ощутил - силы почти кончились. Хотя сама энергия осталась, уставшее тело моментами просто отказывалось слушаться. Более того, тот путь для дыхания стал затягиваться обратно по мере приближения к поверхности, и мальчик ощутил, что начинает абсолютно нормально задыхаться и тонуть. «А ниже было лучше» - промелькнула полусонная мысль, но Афанасий её откинул и пересилил себя так, как это вообще было возможно. Этого хватило, что бы всплыть на воздух и глотнуть его полной грудью.
Что-то продолжало потягивать его за ноги, но мальчик неплохо держался на воздухе. Он осмотрелся - ничего не было видно, никакой суши, только вода и небо, затянутое розовато-бежевыми тучами. Из реки ещё можно было бы выбраться, а вот из океана - нет. Бороться дальше было почти невозможно. Он плыл слишком долго. Он оказался слишком слабым. Родич, как видно, был прав в отношении него, но Афоня до сих пор не хотел с этим соглашаться. Он смотрел то в глубины туч, то в даль водной глади, ища что-нибудь, что дало бы форму его надежде. Но горизонт здесь казался чем-то более осязаемым, чем горизонт в мире реальном. Реальный горизонт скрывал за собой дали, которые есть, но не видны, а здешний - казался буквально стыком между океаном и небом. Как-будто не было ничего дальше того, что видно. Светило было где-то за тучами, прямо над мальчиком, но в углы этого купола свет явно проникал с неохотой. Здешний мир казался тесным, одиноким и тихим. Маленький мальчик, парадоксально оказавшийся в его сердце, был обречён истратить последний запас сил и утонуть, как бы ни была сильна его воля.
Вдруг в небе мелькнуло что-то длинное, будто ослепительно красная щупальца протискивалась через облака. Но это было уже не важно, потому что тело Афанасия ослабло окончательно. Он мог только слегка подёргивать отдельными мышами, но этого не было достаточно, что бы держаться на плаву. Тело пошло мёртвым грузом ко дну. Мальчик беспомощно наблюдал за тем, как от него отдаляется водная гладь, ощущал, как эта вода снова его протыкает, постепенно обнажая обходной путь для дыхания…. Тёплая ткань, накинутая ему на плечи Светославой, колыхалась вокруг, заслоняя ему обзор на отдаляющуюся гладь. Афоня обратил внимание на внутренний карман. Он неестественно выпучился в воде, как подумал мальчик, но решил дотянуться до кармана и проверить, что с ним на самом деле.
В кармане по-прежнему лежал шарик, который показался чем-то невероятным. Он едва не выпал из ослабших рук. Пока Афоня медленно опускался обратно, он пытался вспомнить, что именно с ним надо сделать, чтобы что-то извлечь. В памяти первой всплыла информация о том, что из шарика можно достать что угодно, и мальчик был не уверен, что хочет из него достать - оружие или нечто, что вытолкнет и удержит его на поверхности воды. Ничего, кроме этого шара, у него не было, только бесполезный камень, если ещё не вылетел. Мальчик очень медленно и тяжело перевернулся в воде животом вниз. Он не видел, но знал, что где-то там в темноте всё ещё прячется от чего-то очень жуткое дно, которое тянуло его к себе с непонятной целью. Мальчик не знал, чего именно боялся, и какое мог вынуть из шара оружие против своего страха, если его ничто не вытащит из воды. Думать было тяжело. Внезапно само собой пришло воспоминание о том, что с шаром делать: «Надо представить то, что ты хочешь, со всеми подробностями, а потом сломать шарик». Афоня выставил шар перед лицом и уставился куда-то в его глубь, пытаясь убедить себя, что там внутри есть нечто, что его вытолкнет наверх. Он не мог сосредоточиться на всём, слишком уж устал. Спать он не хотел, но мысли мешались, как сонные. Наверное, в голове всё же были все свойства, просто в связное описание они не складывались. Попытка себя убедить, что внутри есть нечто, что он сейчас сочинит, да со всевозможными полезными свойствами, переросло в ощущение того, что сейчас он сломает, и всё закончится. И можно будет полноценно отдохнуть, ни о чём не тревожась. Конкретные пожелания сливались с требованиями перенапряжения.
И вот наконец шарик был сломан. Из него вырвалось нечто, что стало быстро раздуваться, расправляться во весь объём и выпало из рук мальчика, подхватив его и понеся наверх. Эта масса была белой как облака в полдень. «Облако» несло Афоню вверх на полной скорости, через сопротивляющуюся воду, которая вдавливала его обратно, но он не мог провалиться сквозь упругую основу той массы, которая вырвалась из шара. Мальчик безвольно лежал, ожидая того, куда его вынесут сложившиеся обстоятельства. Он опять почувствовал удушье, но в этот раз оно закончилось значительно быстрее, прежде чем он наконец выплыл на свежий воздух.
Масса под ним обрела пушистый вид, ворсинки на воздухе просохли и расправились в незаметные мгновения. Ничего больше не вдавливало мальчика в «облако», и оно просто мягко подхватило его, упруго покачиваясь на потревоженной глади. Но волны улеглись. Всякое ощутимое движение прекратилось. Было только мерное, глубокое дыхание самого мальчика. Афанасий с усилием перевалился на спину, чтобы смотреть в розоватое небо. Такое небо мальчик мог застать и дома на закате в особенные вечера между летом и осенью. Когда природа ещё не вышла из расцвета, не состарилась, но уже дозрела. В родном мире Афанасия природа даже не успела отогнать холода и зародить в себе хоть что-нибудь из того, что было в предыдущем цикле. В их деревне не наступил ещё праздник плодородия, который знаменовал собой начало нового года, новых посевов в огороде, новый период работы, когда и детям не выходит целый день играть без дела. Но зато заканчивался этот период богато, сыто и как-то особенно ярко, особенно красочно. Природа багровела, плоды зрели, жара отходила, было ещё тепло, но Солнце уже начинало заметно уставать светить так долго и мощно. Вся работа - загребай щедрые дары и результаты собственного труда. В такие довольные и сытые времена, когда важно было успеть вобрать в себя, в свой дом как можно больше всего, в чём нуждается человек в жизнь, и приходили такие вечера, когда и само Солнце вместе с небом сочно багровели, и так жаль было, что нельзя и его снять и тоже забрать к себе в дом, пока совсем не пропало. Оставалось только смотреть и стараться запомнить, стараться не упустить ничего из этого момента.
Но осень проходила, мир холодел и умирал, оставляя только незаметные зародыши для будущей жизни. Даже люди прятались по домам, проводя на улице несравнимо мало времени, кучковались у костра, скудно заменявшего такое редкое и слабое теперь Солнце, и ожидали радости праздника только возрождения, только начала хоть какого-то тепла и возможности начать работу в огороде. Однако теперь Афанасий был в тепле и именно под таким небом, которое ещё и никак не темнело. Оно не вызывало того впечатления, что было дома.
Мальчику становилось скучно. Тело отдохнуло достаточно, что бы без чрезмерного напряжения снова им пользоваться. Он приподнялся на руках и стал дотошно рассматривать искусственный горизонт. Такого зрения, как тогда в колодце, здесь уже не было, но Афанасий всё равно умудрился рассмотреть что-то особенное, что темнело незаметной точкой вдалеке. Он лёг на живот и размеренно погрёб руками на своём мягком плоту в ту сторону. Из такого положения он не мог видеть, что впереди, поэтому периодически останавливался, приподнимался и корректировал направление. Но приближаясь к тёмным краям этого купола, мальчик не уплывал из-под источника света. Казалось, что это не он плывёт к краю-горизонту, а объект выплывает из тени к нему в сердце купола.
Наконец он приблизился к тому, до чего плыл, достаточно, что бы точно сказать, что это. Прямо на поверхности нескончаемого океана стояла дверь. Она была без крыльца, без стены и без помещения за ней. Пола тоже не виднелось, только водная гладь. Афоня продолжал плыть, ближе и ближе к объекту своего интереса, и стал замечать, что грести руками становится всё тяжелее. Вода становится вязкой и неподатливой, хотя на вид такая же, как и везде вокруг. Очень скоро мальчик уже с силой пропихивал своё «облако» через вязкую субстанцию, которая его деформировала и почти рвала. Пальцы с трудом впивались в то, чем стала вода. Когда Афоня окончательно застрял, он решил выйти сам на ту поверхность, в которую превратилась водная гладь. Он встал на ноги и вгляделся в воду - на вид всё та же, не выглядит так, будто на неё можно встать. Афоня протянул ногу за край своего плота и коснулся большим пальцем поверхности воды - тоже упругая и прохладная. Странно было ожидать, что ощущения руки и ноги будут разниться, но шагать прямо по воде было немыслимо. Субстанция походила на густой мёд, только не липла к коже, и на неё можно было встать. Опасливо мальчик перенёс свой вес на ногу на воде, а после и полностью на неё встал, зашагав к двери. Афоня усиленно не смотрел вниз, боясь увидеть себя застывшим над пропастью. С каждым шагом по направлению к двери ноги проваливались всё меньше, пока наконец-то мальчик не зашагал по воде как по полу.
И вот он здесь - перед дверью. Кажется, сюда он и шёл, но…. зачем? Зачем было уходить из дома ради…. этого? Где он вообще теперь? Афоня чувствовал себя глупо и потеряно, и даже не сразу вспомнил о камне, который так и не перепроверил. Мальчик сунул руку во внутренний карман и нащупал то, от чего до сих пор были все его беды - прозрачная блестяшка с гладкими гранями. Он достал его, положил на ладонь и засмотрелся - «Ну какая же мелочь! Хоть бы подсказал бы что-то хоть раз!». Он осмотрелся, задумался ненадолго и вслух заключил:
- Тут и подсказывать - лишнее.
Он взялся за вырезанную из дерева ручку и потянул на себя дверь, а дверь оказалась незапертой. Внезапно за ней была темнота, как-будто она действительно куда-то вела. Прямо из-под воды (или чем она стала?) круто выступала невидимая в глубине голая земля. Мальчик обошёл дверь по воде, но с другой стороны она была всё так же закрыта и никуда не открывалась. Тогда Афанасий медленно вернулся назад, завороженно наблюдая, как освещённый водный простор резко превращается в темноту с земляной поверхностью. Он предположил, что дверь ведёт в другой лес или куда-то ещё, где нет дома и темно хоть глаз выколи. «Жаль всё-таки, что шар был один» - с досадой подумалось мальчику. Всё-таки нож ему не помешал бы перед входом в тёмную неизвестность. Но делать было нечего, и он шагнул в темноту беззащитным.
Свет продолжался недалеко. Очень быстро мальчик пришёл к тому, что бы идти медленно и искать в темноте руками что-нибудь, во что он мог бы потенциально врезаться. Афанасий внимательно слушал - было подозрительно тихо. Ни шороха. Прошёл он недалеко - нащупал шершавую вертикальную поверхность. Ощупывая её он понял, что она достаточно велика. Похоже, это была стена. Афанасий положил руку на неё и пошёл вдоль, чем выяснил, что дверь-то вела не в лес и не куда-либо ещё, а в замкнутую довольно просторную комнату без окон. Поэтому в ней и было так темно и тихо.
Итак, прямо на поверхности океана, который оказался внутри скрытого колодца в лесу, обнаружилась дверь, ведущая в какую-то невидимую комнату без окон. Мальчика это резко мелькнувшее в голове осознание окончательно смутило и расстроило. Он и не думал, что за пределами его родной деревни может быть что-то подобное. Был бы с ним ещё кто-нибудь, желательно, из взрослых, с происходящим можно было бы справиться, но Афанасий был один посреди всего этого. Он не доверял всему непонятному, и это не играло ему на руку, потому что непонятным было всё. Он просто сел на эту же землю у самого входа, скрестил ноги и уставился на далёкий горизонт, который всё ещё казался ненастоящим. Так он посидел, походил по комнате, убеждаясь, что там вообще ничего нет, походил кругами вокруг двери по воде, побаловался с проходом (Он встал с закрытой стороны, а в открытый проём просовывал руку как бы в себя. Только, из-за того, что он стоял на воде, а рука уходила в пространство комнаты, они не пересекались.) и наконец закрылся в комнате изнутри.
Комната ушла во мрак полностью. Стало жутко и тесно, но ничего не случилось. Тишина так и осталась тишиной, а земля из-под ног никуда не ушла. Но что-то слишком резко изменилось. Мальчику захотелось запереться, он стал на ощупь искать на двери какое-нибудь приспособление для этой цели, но ни на самой двери, ни около неё ничего не было. Оставалось только держать дверь за ручку. Так и держал, не понимая, зачем, пока не решил, что ведёт себя глупо, и не приоткрыл дверь обратно.
Теперь там была дорога вместо воды. Каменная тропа, зависшая в воздухе посреди ярко-малиновой пустоты. Дорога вела от двери до чего-то чёрного и высокого на другом конце, напоминавшего полностью чёрное грациозное дерево с тонким стволом и раскидистыми ветвями. Больше мальчик ничего разглядеть не успел, так как сам же дверь и захлопнул.
- Всё! - Его голос дрожа прозвенел в темноте. - Я не вернусь! Я домой не попаду!!
Воды больше не было, как и дна, и единственного предположения о том, как можно возвратиться. Он опять достал камень, но теперь его руки дрожали и чуть не выронили его главную драгоценность. Он ждал подсказки, но её не было, была только тишина, темнота и единственная дверь, за которой безжалостная неизвестность. Он не хотел оказаться здесь. Он не знал, что делать теперь и чем руководствоваться. На глаза накатили слёзы. Он хотел сдержаться, но осознание того, что его точно никто не увидит, потому что он один, заставило его разрыдаться.
Успокаиваясь, он всё чётче вспоминал, что ему сказал Родич. То ли вспоминалось лучше по мере успокоения, то ли сами воспоминания его успокаивали. Он понял, что делать: найти Дурого в этом потустороннем мире, отдать ему кражу, извиниться и, забрав Антона с собой, узнать, как вернуться в свой мир обратно. Он представил, как возвращается в родные места, как его все встречают, как он рассказывает о пережитом Елене, Иде, Софие, маме….
И он опять вспомнил про отца. Вот тут слёзы прошли. Осталась только парализующая пустота внутри, будто то, что могло думать и чувствовать, куда-то провалилось. Он точно знал одно - отец погиб. По крайней мере, именно такое ощущение вызывали обрывки воспоминания об их последнем разговоре. Мысль о том, что он тут один, вспыхнула новым цветом. Больше некому о нём позаботиться, и нечего больше делать, кроме как снова открыть дверь и шагнуть туда, куда она ведёт.
За дверью обстановка опять изменилась. Было снова темно, но не совсем, откуда-то издали тянулся голубой свет. Афоня понял, что перед ним снова лес, но не тот, который он оставил. Деревья здесь были совсем тонкие, толщиной с руку мальчика, и стояли очень близко друг к другу. Афоня решил, что это всё-таки деревья, потому что где-то вверху с какой-то высоты они неистово ветвились такими же тонкими веточками, которые сплетались в единый покров и полностью закрывали собой небо. Ниже они тоже ветвились, но далеко не так густо. Мальчик ступил вперёд - ступню подхватила мягкая, шершавая трава, которой его ступня ещё не касалась. Подхватила и тут же растопталась под весом мальчишечьей ноги. Похоже, здешняя природа не привыкла к присутствию человека. Несмотря на то, что тёплая одежда была уже давно жаркой, Афанасий решил не оставлять её и вообще что-либо в комнате. Не так уж много у него и было.
Мальчик двинулся туда, где светлело. Деревья были хоть и тонкими, но жёсткими и частыми, так что местами приходилось протискиваться сквозь них с большим неудобством. Он шёл вперёд, чтобы увидеть, что светит, и наконец увидел, хоть и не сразу признал, - река. Или по крайней мере что-то очень похожее на реку. Она светилась и сверкала в темноте, теча чуть быстрее речки у дома Афони. Эта река всё ещё была чем-то непонятным, но её Афанасий смог не испугаться. Она вызывала искренний и уверенный интерес.
Подойдя к берегу, Афанасий обнаружил, что и над узенькой речкой ветви не открывают неба. Вспомнив о том, что Дурый буквально ушёл под землю, как и он сам, Афанасий решил не задаваться этим вопросом. Нет неба - значит, всё правильно. Он коснулся голубой воды - ни холодная, ни горячая. Чуть тёплая. Она мягко выталкивала руку обратно. Мальчик решил поплыть по ней и, осмотревшись, решил всё-таки повесить на молодой сучок свою тёплую одежду, как единственный ориентир, чтобы вернуться к той комнате обратно, если вдруг понадобиться.
Впереди по течению река опускалась, закрывая обзор. Не было известно, что там, но водопад был бы слышен Афоне, так что он убедил себя в том, что всё хорошо. Он вошёл в воду. Она всё так же мягко выталкивала его и ещё мягче толкала вперёд по течению. Вода была непрозрачной, но светилась и сверкала голубым светом. Было страшно погружать в неё ноги и тем самым терять их из виду, но мальчик вышел на середину речушки, оказавшись по горло в воде. Тут уже отчётливо ощущался ветерок гуляющий вдоль неё и дувший по движению течения. Он перебирал волосы мальчика, которые ещё не ушли под воду. Наконец-то Афоня решился прижать к себе ноги и окончательно всплыть, подчинившись движению воды и ветра. Даже в сидячем положении Афанасий не погружался глубоко в воду, которая старательно выталкивала его на воздух.
Он плыл так и дальше, миновал несколько развилок, запоминая обратный путь до оставленной одежды. Он ни о чём не думал, просто запоминал, прокручивал раз за разом последовательность поворотов, включая в неё новое слово с каждой новой развилкой. Его сбило само собой пришедшее воспоминание о том, что ему сказала Ида, перед тем, как он пошёл к колодцу: «Там не вода, не бойся.» После всего произошедшего эти слова отозвались в нём одновременно лёгкой обидой и неясным смешком. Знала ли она на самом деле, что здесь? Может, она не хотела, что бы Афонька боялся предстоящих испытании, потому что точно знала, что они преодолимы? Эти вопросы сами собой растворились в счёте поворотов.
Монотонный счёт, всё больше перетекавший в дрёму, вдруг прервало движение среди деревьев. Оно было ещё далеко от Афанасия, но он плыл именно в ту сторону. Мальчик старательно рассматривал то, что протискивалось сквозь тонкие стволы к реке, он желал узнать, что это, прежде чем окажется слишком близко. Фигура эта была явно человекоподобной, передвигалась человекоподобно, хоть и хромая. Как следует рассмотреть человека получилось, только когда он уже сам заметил Афоню, плывущего по воде. Это был чуть рыжеватый косматый парень на вид лет на 5 старше самого Афони. Он был высоким, но не долговязым, имел немного болезненный вид, будто шастает по этому лесу без еды, отдыха и надежды на встречу с кем-либо уже несколько дней. Однако его одежда не выглядела заношенной, на ней не виднелось ни дырочки, ни даже затёртости, одежда была полностью чёрной, плотной и однородной с небольшими угловатыми узорами, вышитыми на штанинах и по низу рубахи белой нитью. Парень опирался на какую-то палку, отломанную явно не от этих деревьев, и заметно хромал на правую ногу.
Увидев такое странное явление, как Афоня, плывущий по реке, он воодушевился, поспешил к берегу и затараторил что-то неразборчивое, пытаясь привлечь внимание мальчика, показать, что он его видит, и ему от Афони что-то нужно. А тот растерялся и ничего не выказал. Незнакомец добрался до берега почти тогда же, когда Афоня проплывал мимо, и зацепил его своей палкой, вытянувшись над водой на здоровой ноге, чтобы дотянуться. Парень остановил мальчика и попытался сгрести к берегу, но тот, придя в себя, сам встал на ноги и уверенно пошёл к незнакомцу.
- Ты кто? - Спросил Афанасии.
Незнакомец растерянно приподнял брови, ничего не ответив. Афанасий догадался, что тот не владеет его языком. Мальчик не впервые с этим сталкивался, он всё ещё помнил, как к ним в деревню пришла Ида, которая тоже изначально разговаривала непонятно. У неё начало получаться только со временем, но как-то само. Да и Инга тоже сначала говорила только непонятно, а потом вдруг стала произносить отдельные простые фразы ясно, и чем дольше она жила с Алёном, тем лучше у неё получалось. Светослава рассказывала, что речь бывает разной из-за разности места. Если отойти немного от деревни, чужие будут говорить похоже, но чем дальше, тем страннее и всё менее понятно. Однако если остаться надолго в другом месте, то и твоя собственная речь изменится под место, хотя Афоня не представлял того, что бы его собственная речь стала звучать непонятно просто из-за местности. Пока что он, хотя и ушёл далековато, не начал говорить странно и решил, что начинать не будет.
Но парень перед ним подумал короткое время и внезапно ответил на вопрос, положив левую руку себе на грудь:
- Эдвард.
Афоня никогда не слышал такого слова и решил, что это и есть имя. Эдвард положил ту же руку на грудь мальчика, и тот ответил:
- Афо…. - он оборвался и поправился, - Афанасии! - Он сделал акцент на сказанном в конце, чтобы собеседник не путался. Мальчик знал, как именно звучит его имя по-настоящему, ведь именно так к нему обращались, когда хотели подчеркнуть серьёзность обращения. Это слово казалось ему слишком сложным, слишком особенным и отдельным от всего языка и всего, что этот язык описывает. «Афоня» звучало мягко и просто, похоже на многие другие слова, вроде «соня» или «погоня», но слово «Афанасии» уличало его как отдельную, ответственную саму за себя сущность. Это было его настоящее имя, ничем не прикрытое указание на него лично.
- Аффа…. Аффнаси?… - Произнёс Эдвард, неуверенный в правильности слова.
Афоня понял свою ошибку только теперь, почти услышав настоящее своё имя от абсолютно неизвестного чужого. Одно дело - женщина, которую все потихоньку включают в жизнь родной деревни, другое - этот Эдвард. И ведь действительно, ещё давно, когда мама только заметила, что они с Еленой далеко отбегают от деревни, она пыталась напугать их чужими неизвестными людьми, которых надо избегать, а если не вышло, надо называться не своим именем. У Афони только что не получилось, и он почувствовал всю тяжесть произошедшего. Но поделать уже было нечего, осталось только поправить:
- А….
- А….
- ….фа….
- ….фа….
- ….на….
- ….на….
- ….сии.
- ….си.
- сиЙ!
- си….И.
- Афанасии!
- Афанасии….
- Вот, правильно! - Мальчик улыбнулся и кивнул. Эдвард улыбнулся и кивнул в ответ.
Они неловко замолчали, не зная, как дальше продолжить общение без общего языка. Афанасий медленно, но верно осознавал, что просто так этого человека отпустить не сможет, они обязаны стать друзьями. Хотя за всю жизнь он никогда не заводил друзей сам, у него были только соседи - родня и пришлые, к которым мальчик относился так же, как относятся уже знакомые взрослые. Выстраивание взаимоотношений с Идой и даже с Ингой уже было начато, но без него, он только включался. Было сложно определиться, что делать с Эдвардом, и как его понимать, но в итоге Афоня решил взять его за руку и потянуть за собой туда, откуда он пришёл - к комнате. Теперь это должна быть ИХ комната, раз уж Эдвард должен стать другом для Афанасия. Этот парень не должен просто исчезнуть в этом потустороннем мире со знанием того, кто Афанасий такой.
Но мальчик пошёл слишком быстро, так что хромой упал бы, если бы не опирался на палку. Афанасий почувствовал себя виновато. Он должен быть внимательней к другу. Они пошли медленней…. Миновали одну развилку…. Вторую…. Было сложно воспроизводить заученный путь в обратную сторону и с другой точки зрения, но мальчик был в себе уверен. А вот парень был растерян, но спокоен. Он выглядел усталым и смирившимся.
Вдруг он попытался остановить Афанасия, что-то сказать. Тот остановился, подумав, что случилось что-то важное, но Эдвард спокойно подошёл, руками развернул его обратно против течения реки, палкой указал в её даль и сказал пару неизвестных мальчику слов, пытаясь выразиться скорее тоном, чем словами. Тон был чуть гнетущий и серьёзный, там было что-то заслуживавшее внимания, но не опасения. Афоня не понимал. Он усиленно вглядывался, но не видел ничего интересного, пока наконец до него не дошло - по реке плыло что-то. Ещё издали было заметно, что это что-то кучкообразное, серое. Это не было что-то живое.
Увидев, что Афанасий что-то заметил, Эдвард отстранился от него и стал внимательно наблюдать, желая поймать момент, когда он поймёт, что по реке плывёт переходная стадия между смертью и рождением. Ему самому этого никто не объяснял, он всё понял сам, пока ходил здесь и наблюдал за циклом жизни здешних обитателей. Он изредка видел их в верхних ветвях, они были почти незаметны там, но если долго вглядываться, можно было уловить их толстенькие, но ловкие лапки. Чем-то они походили на пауков, но были более милыми внешне и, кажется, разумными. По крайней мере, Эдварду казалось, что он вполне может их понять, а они могли бы понимать его. Здоровые и бодрые к нему вниз не совались, но один раз Эдвард застал момент, когда один из них спускался по дереву вниз. Вялый, неуклюжий и явно больной.
В тот момент парень, полный любопытства, намерился изучить получше необычное явление, поспешил рассмотреть этого больного «паука», чьё тело было размером с его голову, понять его и причину его появления. А существо каким-то образом поняло его намерения и поспешило (насколько оно могло спешить) скрыться, пригнуться, затаиться и тоже не без ума. Были в этом поведении хитрость и живой анализ того, с кем это существо никогда не сталкивалось. Поняв это и потеряв существо из виду, Эдвард почувствовал себя неловко. Нельзя с таким лихорадочным любопытством тревожить больного. Он осторожно сел на свободный от деревьев участок, подчинившись чувству вины. А существо и это как-то поняло. Оно выползло к парню и дало о себе знать, прислонившись ворсистым телом к его бедру. Эдварда на мгновение кольнул испуг, но он едва успел дёрнуться, прежде чем понял, кто это. То, что оно было так близко, вызывало трепет. Теперь он мог его рассмотреть - крупное округлое тело, обросшее тёмно-серой шерстью, непропорционально короткие почти чёрные 10 лапок с изгибом пополам, лапок, которые едва ли могли держать тело на себе, они тряслись при попытках поднять его и вообще выглядели иссушено. У существа не было видно ни глаз, ни каких-либо других внешних органов чувств под шерстью, только какой-то склизкий тёмный пузырь, выпирающий из нижней части тела и втягивающийся в него обратно. Эдварду показалось, что существо ласково просится к нему. Он встал сам, наклонился и взял его на руки. В руках существо расслабилось, его лапки обвисли, но оно было живым. Казалось, оно наслаждалось отдыхом. Однако вскоре оно куда-то потянулось, но не так, чтобы вырваться, а только чтобы дать понять «мне туда». И Эдвард ковыляя пошёл, оставив свою опору позади. Существо тянулось к протекавшей рядом реке. Когда оно оказалось над самой водой, оно растеклось в руках Эдварда в покое и, наверное, блаженстве. Но он не знал, что делать дальше. Он посадил существо на берегу и сам медленно сел рядом. Они просто сидели и ждали момента, хотя парень всё ещё не знал, какого. И момент настал - «паучок» парой слабых движений слез в голубую воду и уплыл, из-за чего поглотивший Эдварда уют растворился в вязкой тоске. Не имея изначально чёткой цели своего пути, парень надолго остался на том берегу, вместо того, что бы продолжать поиски выхода.
Второй раз он просто наблюдал через реку издалека. Та же самая картина - слабое существо ползло в воду, спускалось вниз и уплывало, сложив лапки кверху. В таком положении паук издали был похож на серый цветок, расцветший на воде. Но это был труп. Гораздо чаще, двигаясь вдоль воды, Эдвард наблюдал уже явно давно плывущих существ. Они разлагались прямо на воде, удивительным образом иссушаясь ещё больше, но чем более иссохшим было тело, тем более выражено было набухавшее в животе нечто, что парень сразу счёл за яйцо. Это оно и было. Влажное, блестящее, вбиравшее в себя светящуюся голубым воду, оно сидело в мёртвом теле как в гнезде. Его на вид желеобразное содержимое будто стягивалось поперечными складками. А внутри яйца что-то темнело, что Эдвард сразу счёл за плод. Это оно и было. Но парень ни разу не наблюдал вылупления, так что сам для себя не мог этого подтвердить.
Вообще какого-то вразумительного смысла это не имело, кроме того, что пить такую «воду» точно не стоит. А Эдварду хотелось бы! Он оказался здесь каким-то совсем абсурдным образом и не мог сообразить, как вернуться. Он и не задавался уже этим вопросом, главное было то, что чистой воды не было совсем. И уже не важно, что это именно за пауки, и как вода их оживляет, важно, что Эдвард не может заставить себя пить такую воду. И вернуться домой не имеет возможности. И не пить вообще ничего тоже не получится. Не понятно, какие вообще теперь могут быть возможности, однако Эдвард обладал врождённой неспособностью впадать в панику и терять самообладание, хотя и ясно понимал всю неприятность своего положения. Он был на грани того, что бы всё-таки решиться попробовать утолить жажду светящейся жидкостью, в которой плавают огромные паучьи трупы и набухают желейные паучьи яйца, но встреча с Афанасием его остановила. Этот мальчик не воспринимался опасным, но и ожидать от него спасения Эдвард не мог. Для него это был просто какой-то мальчик, на вид совсем обычный, но он шёл явно куда-то конкретно в этом однородном и бескрайнем лесу. Если это и не было спасением, то было хотя бы изменение, а это шанс.
И действительно, мальчик вышел к чему-то так же нетипичному для этого леса, чего Эдвард сам не находил, - оставленной на суку тёмно-коричневой одежде. Но это было не всё, Афанасий снял её и пошёл дальше - вглубь леса. Эдвард - за ним. Деревья менялись: они истончались по мере приближения к тому, куда шёл мальчик. За пять дней скитаний ни в одном другом участке леса подобного не наблюдалось. Света становилось меньше. Афанасий просто шёл вперёд, ища свою дверь, а Эдвард обернулся на реку, от которой по идее должен всё ещё идти свет. Реки больше не было, хотя они не отошли от неё далеко. Только истончённые, побелевшие струны-деревья. Граница ветвления вверху тоже изменилась, но не так радикально: просто оказалась значительно выше. То, что темнело, стало понятно только Эдварду, и то только потому что он видел Афанасия перед собой, чья фигура темнела. Стволы-струны становились всё тоньше, начиная совсем пропадать и обнажать абсолютно пустынный и чёрный мир, в котором Афанасий превратился в тень, заметную лишь на фоне белых струн. Эдвард отстал от него, засмотревшись на изменения вокруг, и теперь был на грани того, что бы совсем потерять. Он позвал мальчика, а тот, хоть и не понял слов, обернулся и тоже обнаружил, что вместо парня за ним скользит чёрная тень поверх струн. Афанасий отнёсся к такому явлению с недоверием. Какой-то голос в голове, который сидел неприлично близко и которого Афанасий в общем-то и не спрашивал, настойчиво шепнул ему: «Это не человек, только чужак. И он тебя теперь знает. Он за тобою идёт. Это не может быть к добру.». Даже начать спор с этим голосом у мальчика не выходило, оставалось только согласиться или сделать вид, что можешь игнорировать.
Афоне хотелось думать, что, даже если это знакомство было ошибкой, он может избежать последствии. Ведь обратного он пока не наблюдал, а значит, мог думать, что если уж он принял какого-то чужака, то это уже значит, что конкретно этот чужак не может быть причиной катастрофы. Афоня же не дурак совсем и никогда не был. В общем-то, он решил пока вести себя так, будто и не напугался Эдварда, и никакие враждебные мысли к нему в голову не лезли. Но мысль всё равно осела.
Афанасий шёл и шёл всё дальше во мглу, туда, где по его памяти оставалась дверь. А она действительно там обнаружилась - в полной темноте и пустоте мальчик с размаху во что-то врезался. У этого чего-то нащупалась деревянная ручка. Афанасий осторожно потянул её на себя и прислушался: полная тишина, только неравномерные шаги сзади, которые всё приближались, пока Эдвард не налетел на затихшего и замершего Афанасия.
- Дурак!! - Выругался мальчик, прошагав чуть вглубь комнаты, восстанавливая равновесие. - Чё ты ходишь тут? Со своей клюкой этой!
Эдвард вздохнул, чуть слышно усмехнулся и поковылял дальше, мимо Афанасия, а тот ему вслед:
- Да куда ты…. Там…. Стена.
Он знал, что парень ему не ответит, но почему-то проговорил это. И как-то всё равно ожидал, что тот пойдёт дальше, и шаги остановятся только там, где начинается стена. По крайней мере, хотелось, что бы там были те же стены, а не что-то новое. Шаги действительно остановились недалеко, послышались два шлепка ладонью о глину и какое-то неизвестное слово, произнесённое Эдвардом совсем рассеянно, будто голос человека, говорящего через сон. Афанасий закрыл за собой дверь.
Эдвард снова что-то сказал, но уже с вопросительной интонацией, почти встревоженной. А мальчик подошёл к источнику звука и неуверенно попробовал объясниться:
- Слушай, я тут…. Я у одного…. Он, в общем, тоже под землю куда-то ушёл, не в смысле погребён, а вот, - он резко выдохнул, не найдя слов, - …. Я у него украл тут…. - Афанасий нашёл в темноте Эдварда перед собой, нашёл его руку, которую тот почти сам протянул ему, достал из кармана камень и положил в ладонь, дав ощупать злополучную кражу. - Мне надо вернуть её. Я ещё мальчика должен домой забрать. Из-за меня он здесь тоже, и я не хотел этого. Я…. я знаю, ты не ответишь, но ты же…. Должен понять меня хотя бы. Ты же понимаешь?
Ответом была тишина.
- Ну понимаешь же! - Афоня сжал обеими руками ладонь Эдварда с камнем.
Тот свободной рукой мягко накрыл эти напряжённые руки, пытаясь как-то успокоить. Тон голоса потерянного и о чём-то отчаянно просящего ребёнка был ему понятен, но что он мог сделать, он не знал.
- У меня ведь самый понятный язык…. Несложный…. Просто попробуй сказать «да», это не трудно, даже в этом месте…. - Тишина. - ….Оно ведь само на язык ложится…. Эдвард…. Ты…. Мы же можем быть друзьями?… У меня есть подруга, но она дома осталась, это моя двоюродная сестра. Она бы ответила. И я бы ей ответил, даже если бы никогда раньше не говорил. - Афанасий вырвал свои руки и сделал шаг назад. - Ты, значит…. Ты мне…. Ты даже слова не скажешь, да?… Эдвард!
- Афанаси.
- Тебе так сложно говорить нормально?! - Мальчик бессильно расстроился, отошёл как можно дальше в этой комнате, упёрся в стену, ткнулся в неё головой и больше не знал, что делать. Он сел у стены и закрыл голову руками, которые упёр локтями в колени. Больше от него звуков не было.
А Эдвард стал изучать на ощупь помещение. Убедился, что это замкнутая комната, что в ней есть только дверь и Афоня, который отказывается теперь идти на какой-либо контакт, и что делать в ней в общем-то нечего. Тогда он, вздохнув, снова открыл дверь, решив всё-таки пойти попробовать напиться у реки. Только вот ни леса, ни реки, ни даже тьмы за дверью больше не было. Вместо этого в глаза парню хлынул беспощадный свет, который в сущности не был таким уж ярким, но глазам всё равно было непривычно.
Афоне повезло больше, так как он находился дальше, и проём не открывался ему так широко. Он увидел Эдварда, который отвернулся и зажмурился в белёсом свете из-за двери. Мальчик подумал, что это сам Эдвард куда-то переместился, открыл дверь в своём направлении. Снаружи клубился непроглядный бледный туман и лёгкой освежающей дымкой проникал в комнату. Привыкнув ко свету, парень вновь обернулся к двери и пошёл наружу, лишь на время задержавшись в проёме, чтобы обернуться на оставшегося у глиняной стены Афоню. Тот понял, что Эдвард может уйти без него, но может и взять с собой, если мальчик поживее решится.
Афоне казалось, что безопасней остаться одному, чем с таким непонятным чужаком. Он бы, конечно, хотел быть с кем-то, но этот желаемый кто-то должен идти на встречу и хотя бы пытаться проясняться. А этот будто назло отказывается от человечности, и непонятно, что будет с Афоней, если он пойдёт за ним. Афоня помнил, что решил считать Эдварда другом, но живо решиться пойти за ним не мог. Он поднялся на ноги, решаясь, но Эдвард не стал ждать так долго и ушёл. И тут же вернулся, чтобы вернуть камень, про который почему-то забыл и он, и Афоня. И именно в этот момент мальчик чётко вспомнил про имя, которое назвал ему. Этот парень знает его лицо, знает, как его зовут, может на него указать, рассказать точно про него. Хотя Афанасий и не мог представить точно, кому и зачем можно было бы про него рассказать, и к чему бы это привело, становиться врагом или неприятелем для этого парня ему не хотелось. Даже просто терять из виду.
Мальчик всё же последовал за Эдвардом, когда тот уже вышел во второй раз. Он побежал за ним в синие травяные заросли по пояс, боясь потерять его в густом тумане. Он крикнул:
- Эй!…
Эдвард остановился, обернулся. Афоня добежал до него, и они молча пошли вместе дальше. Было даже хорошо, что они не могли общаться, потому что Афоня заметил на лице своего спутника невысказанную ехидную шутку. Мальчик опустил глаза. Он засмотрелся на то, как Эдвард хромает и опирается на палку. Из-за высокой синей травы было сложно разглядеть сам процесс ходьбы с хромотой.
Родич тоже ходит с клюкой или опирается на кого-то, но это было по другим причинам. Тело Родича дряхлое, только в руках ещё сохраняется какая-то сила, а ноги, спина - уже не выдерживают своей работы. В Родиче с годами всё меньше живого. Афоне однажды снилось, будто прадед настолько обветшал, что его уже буквально несут Мелкий и Росин под руки, и не замечают, что Родич уже не двигается, он сморщился ещё больше, обмяк ещё больше и ни на что не реагировал. От него пахло чем-то сгнившим, как пахнут гнилые овощи в тёмном подвале, седые, жёсткие волосы на бороде и макушке поредели и засалились сильнее. Мелкий и Росин несли прадеда Афоне, хотя тот пытался уйти, потому что Родич, несмотря на свой вид, был жив. Он был слеп и глух, но что-то шамкал. Его как тяжёлый мешок взвалили на Афоню, и дальше сон не пошёл, мальчик проснулся от кошмара. Настоящий прадед казался лишь личиной для вот этой вонючей, дряблой фигуры, фигуры, которая проступала всё явней, обнажая свою гнилую внутренность с каждым годом. А держалась личина как раз на той бедной силе, которую прадед неумолимо терял. Однажды он обязательно должен был полностью превратиться в то чудовище из сна.
Но Эдвард был не таким. Он был молод и бодр и двигался живо, но с ногой было что-то не то. Не могла она шагать, как полагается, хотя под широкой штаниной не было заметно ничего такого, что мешало бы ступать ровно. Его тело было сильным и полным жизни, но беда с ногой не давала даже идти быстро, что было странно. Особенно странно при этом всём воспринималась нужда в опоре, которая до этого казалась Афоне чем-то, что сопровождает исключительно старческую слабость.
Они продолжали идти в никуда, как вдруг Эдвард взволнованно остановил мальчика. Он показывал куда-то в туман, и вскоре Афоня и сам увидел - человеческая фигура. Она едва уловимым, сверкающим силуэтом изящно и плавно танцевала в траве, исчезая, удаляясь, наверное.
Ребята поспешили к ней. Афоне удалось разглядеть её черты: манера движении танца, выдававшая её как девушку, короткие волосы, обрезанные ровным краем и все как один закрученные к шее, будто это и не голова, а цветок с бутоном, печально свесившимся вниз, совсем тонкие ручки, ножки и шейка, будто прочные и здоровые стебельки, платье, не достигавшее даже коленей, казалось абсурдно многослойным и тоже больше походило на увядший бутон цветка. Она, кажется, их заметила, потому что её танец сменился на бегство в противоположную от них сторону. А может, и не заметила, а просто решила побежать куда-то по своим причинам, больно непуганно она сорвалась на бег.
Эдвард не мог бежать, так что ребята от неё сильно отставали, но пока сверкающий силуэт не потерялся в тумане, они за ним спешили. Трава становилась ниже, идти становилось проще. Туман рассеивался. Но она всё равно пропала из виду, так что преследователи просто двигались в ту же сторону. По крайней мере, на виду девушка не виляла.
Туман отступал всё дальше, пока не обнажил небо. Оно было сиреневым. В нём плыли голубоватые облака с абсолютно чёрными круглыми провалами, которые ощущались как огромные глаза, смотрящие вниз. Чем лучше просматривалось небо, тем больше слоёв было видно: одни облака плыли над другими, выше, ещё выше, пугающе высоко, пока не терялись в сиреневом цвете, но можно было предположить, что это небо не имеет конечной высоты. Мальчик смотрел в пропасть. Всё происходящее вокруг окончательно потеряло очертания реальности. До этого была реальность, но изменённая, не далеко ушедшая от сна, а теперь происходящее на реальность не тянуло вообще. Он не знает, что происходит, зачем он здесь, кто он тут, что и почему вообще такое. А они сверху смотрят. Их много. Они понимают, что происходит, они наверняка здесь хозяева, и уж тем более они должны понимать, что такое Афоня. А Афоня не уверен даже в том, действительно ли они смотрят, или ему только кажется.
Ноги ослабли. Восприятие помутилось, отказалось работать, и весь мир показался бесконечной плоскостью. Объём исчез. Его не было. Глубины неба быть не могло. Как и самого Афони здесь, он не мог себя здесь мыслить, это было хлеще любого бредового сна. Хотя он понимал, что он здесь, что он видит, чувствует и помнит, но не мог понять это разумно, по-настоящему, он понимал это отдельными неисчезающими образами и ощущениями. Это ненастоящее понимание его пугало, смущало, давило на голову невыносимым уже грузом.
Эдвард тоже заметил небо. Он на пару мгновений застыл, поразившись, и поспешил дальше, не заметив, что Афоня остался стоять на месте. Мальчик же, чуть придя в себя, двинулся следом. Сначала плавно и неуверенно, но потом всё быстрее, всё лучше и лучше осознавая весь ужас того, что он может остаться тут один. Им двигало слепое чувство, кроме которого ничего осязаемого у него не было. Только страх остаться в одиночестве. Под этими чёрными провалами. Он догнал парня и вцепился в его левую руку, он обхватил её обеими руками почти по самое плечо и прижался к ней лбом. И так хромой Эдвард дальше пары шагов с повисшим на руке Афоней пройти не смог. Банально путались ноги.
Они остановились. Эдвард давился улыбкой смущения и ехидности. Он смотрел на ребёнка, который вжался в него, пока тот не решился посмотреть в ответ. Эдвард вопросительно кивнул, но Афоня ничего не ответил, только смотрел в ответ глазами, в которых не читалось ни одной целостной мысли.
- Афанасии! - Сказал Эдвард удивительно правильно, расхохотавшись совсем. Афоне было приятно это слышать, но его всё ещё смущал чужой голос Эдварда. Однако стало спокойней, хватка ослабла, и Эдварду удалось довольно легко стряхнуть мальчика с руки.
К Афоне вернулась какая-то уверенность, стержень, на котором держался его рассудок. Этот Эдвард напомнил ему его же, иногда Афанасий сам себя так вёл, когда к нему прижималась Елена. Бывало такое настроение и такие ситуации, когда её тяга обниматься вызывала смех и воспринималась абсурдной. Он тоже над ней чуть посмеивался и отталкивал, только не так грубо. Но с Еленой так и нельзя было делать, она слишком маленькая и хрупкая.
Они вновь двинулись в ту же сторону, и Афоня, нерешительно приблизившись, попробовал взять Эдварда за руку. Они же друзья, друзьям так более чем можно. Но Эдвард не дал взять его руку, потому что движением левой руки в том числе помогал себе идти, но осознал, что мальчик от него, видимо, не отлипнет, так что остановился и протянул Афоне свою палку, на которую опирался. Тот не знал, что делать, но Эдвард ткнул ей убедительней, и мальчик принял её в руки. После этого парень жестом подозвал Афоню ближе. Тот подошёл. Ещё ближе. Совсем близко. Эдвард молча предложил встать с правого бока и опёрся на Афоню, который не возражал, хотя и немного растерялся. Так и пошли дальше.
Афоня вдруг задумался, может ли он попробовать относиться к Эдварду не как к другу, а как старшему брату? Как Елена относилась к самому Афоне. Мысль казалась необычной, но на фоне всего происходящего это имело удивительно цельный смысл. Но только до тех пор, пока Афоня не поймал себя на том, что сравнил себя с маленькой девочкой, после чего ему от самого себя стало противно и от той тревоги, что заставила его вцепиться в чужого человека, как Елена цеплялась за него от страха перед нелепостями. Но, несмотря на это, он продолжил идти с Эдвардом рядом и поддерживать его ходьбу.
Туман рассеивался всё больше, синяя трава уже едва достигала высоты коленей Афони, под травой всё чаще проглядывались низкие цветы. Вдруг вдалеке проступили плоские крыши. Там, куда убежала девушка, находилось поселение. Дома стояли странно далеко друг от друга, между ними ничего не было, только холмистая земля, полная цветов. Ни дворов, ни огородов, ни колодцев, ни кострищ, ни тропинок, ни даже людей, только редкие, ничего не значащие плетённые из металлической нити заборы. Это разреженное огромное поселение, края которого не было видно, было покинуто. Да и сами дома выглядели странно - они были большими, каменными (не выложенные камнем, а выточенные из него), дверные проёмы были без дверей или крылец, они представляли из себя просто провалы. Даже цвет того, что за ними, было сложно определить, будто во сне, когда не понимаешь, как это выглядит, но знаешь, что оно там. Вот тут Афоня не знал, как оно выглядит, но знал, что смотрел в пустоту. Были ещё такие же оконные проёмы. Сами дома были разной ширины, длины и имели разное количество этажей, но все были из одного камня и все имели прямоугольную форму. Даже крыши отдельно не было, просто каменные коробы. Большинство из них не вырастало выше второго, а то и первого этажа, да и в ширину они были в массе своей небольшими, но в длину могли растягиваться как угодно. Может, это были и не дома, но по крайней мере, так подумалось Афоне из-за проёмов, напоминающих окна и двери.
Ребята остановились на холмике, рассматривая этот пейзаж. Взгляд мальчика уловил что-то сверкнувшее за углом одного из сооружении, он хотел привлечь внимание Эдварда к увиденному, но тот его опередил. Парень вдруг весело воскликнул, чуть хлопнул Афоню по плечу и поспешил вперёд, утягивая его за собой. Афоня был вынужден послушаться, так как был опорой для Эдварда, но не понял, что случилось. Сначала он подумал, что тот заметил то же, что и он, но пошли они в немного другую сторону. Парень торопился, как мог, его глаза горели жаждой, что Афоню очень смутило, почти напугало, мальчик вот-вот был готов вырваться. Но очень скоро он увидел, куда они спешили - там, где опять начинал сгущаться туман, дальше по окраине поселения, была водная гладь. Эта вода выглядела абсолютно нормально, никаких аномалий пока замечено не было. Это место было заманчиво тихим, спокойным и пустынным, это озеро и поле терялись в белёсом тумане, вода выглядела такой чистой, будто только что вытекла прямо из каменистого ручья, даже на вид она была сладкой и свежей. Даже подозрительно. Эдвард торопился к ней. Афанасий дошёл с ним до берега и помог опуститься на колени. Парень стал жадно пить, набирая воду в ладони, он ополоснул этой же водой и лицо, после чего выпил ещё пару раз и наконец угомонился. Он сел, вытянув ноги в самую воду и запрокинув голову назад. Он выглядел свежим. Улыбался блаженно.
Афанасий присел рядом, поводил рукой по воде - вода была прохладной и какой-то нежной. Он попробовал её на вкус - абсолютно никакая, самая безвкусная безвкусица, какой только может быть вода, но освежает. У самого Афанасия тоже начинало уже сушиться горло, но ему хватило одного глотка, что бы избавиться от жажды полностью. Прекрасная вода, набрать бы её и с собой унести хоть немного, но не в чем - горлянка осталась дома.
А Эдвард тем временем снял рубашку, а потом, чуть помедлив (видимо, немного смущался Афанасия), и штаны и полез в воду полностью. Тут Афанасий и увидел, что было с ногой - кость, которая шла от колена до лодыжки, была немного съехавшей. Она должна стоять ровно вертикально, но у Эдварда колено подгибало ногу чутка вовнутрь, не давая парню прочно на неё встать. Совсем чуть-чуть, едва уловимо для глаза, но уловив, Афанасий не мог отделаться от лёгкого отвращения. Не к самому Эдварду, а к представшей перед глазами мальчика картине. Парень толкнулся здоровой ногой и с громким всплеском полетел с берега в воду, лёг на спину и, взмахнув руками на манер движения птичьих крыльев, отплыл вглубь озера. Он с довольным видом полежал на поверхности воды, а когда его движение по глади остановилось, он выпрямился и осторожно встал на дно, оставив над водой только голову по горло. Он полностью окунулся раз, другой. Он уже почти смеялся от удовольствия, проводя руками по своим волосам, напитавшимся влагой.
Плавать в настолько освежающей, чистой и какой-то мягкой воде было очень приятно, особенно после такого длительного обезвоживания. Эта вода будто целовала всё тело нежной прохладой. Эдвард тоже поцеловал поверхность пруда, задержался в таком положении и окунулся с головой снова, в этот раз задержавшись, смакуя то, как вода окутывает лицо и волосы.
Афанасий тоже был бы не против искупаться в таком озере, но он уже вдоволь наплавался за сегодня, больше никак не хотелось. Да и правда, какое-то тревожно-уютное место. А если снова задрать голову - просто тревожное. Не хотелось поддаваться расслаблению. Мальчик только умыл лицо и наблюдал за Эдвардом. Казалось, будто у него нет вопросов к происходящему, и Афанасий думал, что это от того, что для парня этот мир и эти места известны, но теперь он рассмотрел, что это было кое-что другое. По крайней мере эта вода, кажется, была ему чужда, он был ею поражён, он её изучал, но тихо, уверенно и без вопросов. И накупался он быстро, не зацикливаясь и, кажется, не печалясь, что не заберёт её с собой. Ковыляя, он вышел из воды, Афанасий поспешил его поддержать и помочь одеться, не садясь. Они снова пошли к каменным постройкам, даже не заметив, что оставили клюку у воды.
Эдвард не имел родственных связей с этим миром, он так же болтался по нему без конкретного направления и контроля. Они оба имели очень много общего, вот только Эдвард владел секретом самообладания. На фоне всего вокруг он не был чужаком для Афанасия, он - случайно попавшийся в этом бреду кусочек родного мира. Хороший кусочек, хоть и незнакомый.
- Ты знаешь, - начал Афоня неуверенно, заставив Эдварда, который ещё не растерял довольный вид, повернуться к нему, - я…. я подумал, может,… ты не будешь возражать, если я буду называть тебя…. старшим братом?
Эдвард не ответил, но слегка сбавил своё удовольствие. Он смотрел под ноги, снова возвращая лицу вид невозмутимого спокойствия, только теперь в нём не было болезненности, только свежесть, придавшая ему внешне ещё больше сил. А Афоня продолжил, испугавшись непонятности реакции:
- Я не…. - Он собрался, чуть нахмурился, стараясь тоже придать лицу серьёзный и строгий вид, и начал заново ровным голосом. - Я не хочу сказать, что я ребёнок, и возлагаю ответственность за себя на тебя. Я сам сделаю всё, что мне положено, как разберусь где здесь и что. Понятно? - Он зазвенел своим несломаным голосом, стараясь звучать ниже и глубже. - Я всё сам, я могу сам. - Он посмотрел в глаза Эдварду. Тот, хоть и не понимал, но опять до обидного ехидно улыбался. - Просто, если ходишь со мной…. Если пошли вместе…. - Афоня опустил взгляд и расслабил лицо. - То давай будем не друзьями, а…. братьями…. Ты - старший, я - …. младший…. Здесь именно…. Мы ведь похожи, я и ты тут, а всё остальное…. Не то совсем. Я хочу…. Быть как ты, только младше. Когда растёшь становишься в чём-то похож на старшего брата…. Видом или поведением. Вот я для своей подруги являюсь братом, но только двоюродным. И она с возрастом немножко на меня походит…. Но только немножко. А вот у моего отца есть брат, так я вообще их в ранние лета путал, потому что они внешне и внутренне почти одинаковы…. Тёти мои тоже…. Две сестры родные, а третья - просто подруга, чужая вообще, из другой деревни, но они её тоже за сестру принимают…. Хотя и редко называют так…. И они все втроём похожи…. Но вот эта третья заметно выделяется, отлынивает прям очень много, но только если её не попросят мои тёти. Для них она такая же, как и они…. И я хочу быть таким же…. как ты…. Я хочу, что бы мы были братьями в этом мире, это кажется единственным верным словом для того, что есть…. и что будет…. Но я не ребёнок для тебя, я сам! Я всё могу сам. Дай только время.
Он наконец снова взглянул на Эдварда, ожидая ответа. Тот смотрел на него с какой-то лёгкой досадой. Парень вздохнул и ответил что-то на своём языке. Что-то, что имело печальный тон. Вот тут Афоне стало крайне обидно и неуютно. Он почувствовал себя ещё более уязвимо, хотя прекрасно знал ещё до того, как начал говорить, что взамен не получит даже внятного ответа. От слов он не откажется, но язык за зубами решил держать покрепче.
За углом ближайший постройки опять засверкало что-то, напоминающее ночную звезду. Это беглянка чуть высунулась из-за угла, робко наблюдая за пришельцами. Едва ли можно было с такого положения её рассмотреть, но Афанасий точно знал, что это она. Он хотел привлечь внимание Эдварда, но тот и сам смотрел прицельно на неё и шёл к ней. Когда они почти подошли, она вдруг исчезла за стеной. Эдвард цокнул языком и раздраженно вздохнул, но не остановился. Он надеялся, что она не стала опять убегать, а просто скрылась с глаз. И действительно, она просто стояла за стеной, хоть и медленно пятилась, стараясь сохранить дистанцию от незнакомцев. Но больше не убегала. Теперь Афоня мог её хорошо рассмотреть: она действительно была просто очерченным в воздухе вблизи едва сверкающим силуэтом. Она была почти прозрачной. Общие границы увидеть легко, но вот отдельные черты очень трудны для глаза - они теряются, превращаются в дымку, хотя точно как-то определены, просто трудно рассмотреть. Легче было смотреть насквозь.
Девушка чуть отошла и остановилась, поджав плечи. Афоня первый спросил:
- Ты кто такая?…. А? - Он спросил почти шёпотом, на выдохе, слова вылетали из его горла и плыли по воздуху ручьём, таким же воздушным, как и существо перед ним.
А существо осмелело и стало осторожно приближаться к мальчику, протянув свою руку. Она тянулась к его ключице. Афоня замер, завороженный происходящим. Тонкая полупрозрачная девичья ручка была всё ближе к нему, и он знал, что почувствует это призрачное касание. А она действительно его коснулась, её указательный палец ткнулся прямо в ямочку под горлом, в самую низкую точку, которую ещё можно назвать шеей. Касание было невероятно чувственным, оно сначала село на кожу, а потом пошло глубже, будто тонкие корешки обосновались на шее и полезли широкой сетью вглубь, в грудь и шею. А вершки этих корней проросли в руку девушки, и до этого похожей на что-то цветочное. Афоня вдруг разглядел черты её лица, и ему подумалось, что это, наверное, и есть его цветок, проросший из его груди и шеи. Вот эта тонкая красота, которую он рассмотрел, разве не она идёт из его сердца и горла?
Но вдруг девушка пропела громко, протяжно, на две ноты:
- Фло-ра….
Голос принадлежал Афоне, хотя он так чисто управлять им не умел, и гудел у него в груди, но мальчик молчал. В устах девушки он отзывался далёким эхом. Его собственный голос больше не поддавался его управлению, однако всё ещё сидел в его груди и шее как что-то инородное, что-то, что предало его, но отказалось покидать его тело, потому что ничего другого там быть не может, и вылезти нет возможности, даже несмотря на искреннюю измену.
Афоня посмотрел на Эдварда, который не до конца уловил, что случилось, но по взгляду мальчика ясно понял, что что-то нехорошее. Афоня был напуган почти до слёз. Парень неожиданно грубым движением оторвал руку девушки от него. Эта резкость, грубость и простота была спасительной, разрушала ловушку и давала воздуха. Мальчик тоже чуть оживился и отпрянул, неуклюже утягивая за собой Эдварда. Афоня не мог отдышаться от шока. Он цеплялся за парня глазами, руками, почти прятался за ним и всё не мог найти в нём окончательного ответа на немой вопрос «Что делать? Бежать? Бить? Хитрить?….»
Не обращая на ребят внимания, девушка улыбнулась и снова пропела, но уже во всю полноту и громкость афанасиного голоса:
- Фло-ра!
Она задрала голову вверх и закружилась от радостного возбуждения. Пение было обращено к облакам, которые всё ещё нагоняли тревогу, но девушка их не пугалась, она их, кажется, любила. Афанасий тоже задрал голову. Он попытался крикнуть, но в гортани не обнаружилось голоса. Он звучал, но не в груди, а в небе. Это не было что-то похожее на него, не было идентично ему, это был именно голос самого Афанасия, который мало того, что изменил ему, так ещё и унёсся куда-то далеко и кричал облакам в небе, которые продолжали наблюдать. И, вероятно, слушать. Теперь они точно должны были обратить внимание на произошедшее внизу, но ни они, ни весь этот нежный мирок не изменились. Будто это было естественно.
- Фло-ра! Моё и-и-имя - Фло-ора-а! - Продолжал распевать голос Афанасия на весь этот маленький мир.
Мальчик хотел заявить, что его имя «Афанасии», но только глотал воздух как рыба. В груди и горле была только обмякшая воздушная пустота. Эдвард испугался ещё больше, ему показалось, что мальчик от чего-то стал задыхаться. Он тряхнул его за плечи и внезапно сказал:
- Эй, эй, Афанасии! Афанасии, ты чего это?!
А у того аж глаза на лоб полезли. Парень не перешёл на другой язык, просто сами смыслы обнажились, потеряв конкретику в оболочке звуков. То есть звуки-то непривычные для таких смыслов, но это больше не имело свойства «привычно». Были просто слова сказанные каким-то образом. Больше не было своего и чужого языка, даже голос, озвучивающий мысли в голове, перестал иметь родной язык, была просто мысль в чистом виде. Этот чистый вид стал доступен, потому что вместе с возможностью говорить исчезла сама способность оборачивать смыслы в набор звуков. Это не значит, что он мгновенно выучил все языки, просто в этом больше не было нужды.
- Дышишь…. Это хорошо, уже хорошо…. Чтож ты….
Афанасий подхватил его и поторопил обратно, туда, где осталась дверь.
- Да помедли, помедли! Вот дурень, а!…
И Афанасий помедлил.
- О, есть контакт? - пробормотал Эдвард себе под нос.
Афанасий кивнул и остановился. Он встал лицом к лицу с парнем и попробовал ещё раз сказать. Он хотел сказать «Да», но этого слова в горле не зарождалось. Ничего не выходило. Тогда он закивал головой активней, он хотел указать на свою шею, но, не совладав с собой, сдавил себе горло до лёгкого помутнения. Он напирал на Эдварда, который потихоньку от него пятился, мальчик кивал, душился и был в какой-то беспомощной истерике, смертельно важно было что-то донести, но он не мог сказать. Он теперь сам как чужой, даже меньше, он никак говорить не может, и не имел даже тростинки надежды как-то это исправить, а если он не исправит, он навсегда чужим и останется.
Далеко Эдвард не попятился, свалился на зад очень быстро. Афанасия вдруг резко привёл в себя стыд. Он должен заботиться о друге…. Да и о брате тоже…. А он вместо поддержки повалил его с ног. Мальчик опустил глаза и с виноватым видом присел рядом, не желая больше делать лишних движений без ясных указании. Эдвард вздохнул, устало выругался и, немного посверлив его взглядом, тихо спросил:
- Ну, что это?
Афанасий посмотрел на него и ещё раз указал на шею. Теперь он вёл себя спокойно и ясно, хоть и выглядел всё ещё расстроенным.
- Что шея?
Афанасий демонстративно попробовал издать звук, напрягши всё, что раньше напрягалось при воспроизведении голоса. Он показал пальцем на путь от середины груди до рта, где по его ощущениям что-то пропало.
- Онемел что-ли?
Афанасий кивнул. И тут до Эдварда дошло:
- Ты понимаешь?!
Мальчик ещё раз кивнул.
- А до этого понимал?
Афанасий отрицательно мотнул головой. Парень хмыкнул и со словами: «Ладно, помоги встать» поднялся обратно на ноги. Мальчик снова направился в сторону той комнаты, вспомнив про Флору позади.
- Опять к двери идём?
Афанасий кивнул.
- Что мы там делать будем?
Мальчик не ответил. Его этот вопрос застал врасплох. Даже не потому что на него нельзя ответить «Да» или «Нет», а потому что Афанасий искренне не знал, зачем им туда. На его лице опять выступила тревога и растерянность, он вжался в парня сильнее, одновременно желая убежать от него и из этого места вообще. Хотелось проснуться дома и наконец-то обнять всех домашних. И просто порадоваться родному дому, родному миру, родному распорядку….
Эдвард, считав с лица мальчика неопределённость, задумчиво промычал и, обернувшись на ходу через плечо, спросил:
- А что, тут не останемся?
Афанасий активно замотал головой в полнейшем несогласии и даже обиде.
- Угу…. Это из-за неё?
Мальчик коротко согласился.
- Она опасна, да? Что она с тобой сделала, атаковала?
Вдруг сзади опять чётко послышалось:
- Фло-ора-а!…
Афанасий не по своей воле ускорился, но постарался не переборщить, чтобы Эдвард мог за ним поспеть.
- Это ты? Это твои голос, она его украла, да?
Мальчик едва смог направить напряжение не в шаг, а в кивок.
- О…. Ого! Ну, да, поосторожней нужно. Мало ли что, явно ведь ведьма. Лучше уж закрыться там…. Или…. Или в лес обратно, там вообще ничего опасного не было. А сюда можно за только водой приходить, если вдруг что. Еду ещё найти надо, и можно быть хоть немного спокойным…. Ты ведь тоже здесь случайно?
Афанасий закрыл глаза и, тяжело вздохнув, ответил утвердительно.
- Понял. Я так и подумал…. А давно?
Вместо ответа мальчик уставился ему в глаза с чем-то неприятным во взгляде.
– Ну…. Я вот успел раз 5 поспать. 5 дней, видимо прошло. Ты тут дольше?
Афанасий ответил отрицательно.
- Сильно меньше?… Спал хоть раз вне дома?
Мальчик кивнул и показал свободной рукой один палец.
Тут из тумана выплыла дверь, они шли ровно к ней. Эдвард удивился хорошей памяти Афанасия, однако тот не придал этому значения. Они зашли внутрь, и мальчик закрыл за ними дверь.
- Так, а как теперь вернуться в лес?… Ещё раз открыть, да?
Эдвард отцепился от Афанасия, и попробовал открыть дверь ещё раз. Мальчик же, сам того не замечая, стал медленно уходить глубже в комнату. Парень с удивлением обнаружил, что в этот раз из-за двери хлынул ещё более яркий свет. Он резко закрыл её, а потом, подумав, открыл опять. Теперь там была серая каменистая пустыня под чёрным небом. Он делал так раз за разом, а Афанасий достиг стены и сполз по ней на пол. Открывая и закрывая дверь, Эдвард спросил:
- Ты понимаешь, как это работает?… Ты же…. Ты как вообще тут оказался, малец? - Он бросил ехидный смешок в сторону забитого мальчика, которого вновь осветил свет какого-то мира. - Да ладно тебе, не вешай нос! Мы обязательно вернёмся по домам!… Кстати, ты потерял свой где-то…. вот среди этого, да? Твой дом где-то тут? - Он ещё раз открыл и закрыл дверь.
Каждый раз, как дверь хлопала, Афанасий чувствовал, что что-то меняется вокруг. Он почувствовал это, ещё когда в первый раз закрылся в комнате. Но сейчас, пока Эдвард так хлопал дверью, Афанасий ощутил, что чувство это каждый раз разное. Дверь закрывается - всё исчезает, остаётся только эта комната, и больше никакого мира, дверь открывается - комнату швыряет опять в какую-то действительность. Будто есть ещё одно измерение, относительно которого все эти миры - бесконечная плоскость, из которой эта комната торчит, соприкасаясь только дверным проходом. Проход закрывается - и её больше ничего не держит, она вылетает в пустоту, но стоит открыть дверь опять, как появляется необходимость прохода куда-то, которая приклеивает комнату обратно к плоскости, куда попадёт. Афанасий начинал ощущать, как её швыряет в пустоту и обратно в случайную действительность, но дома там быть не могло. Дом, родная реальность, настоящая, уютная, частью которой он был, не может быть где-то здесь. В неё нельзя было так просто залететь случайным образом, туда надо было придти по-нормальному и никак иначе.
Афоня устал. Это чужое, мистическое чувство, не привязанное ни к какому объективному ощущению и даже не способное обернуться в слова, его опустошило окончательно. На его голову давил чистый первородный хаос, на котором когда-то бесшовно зиждилась реальность. Больше он не мог ничего предпринимать. Эдвард заметил, что мальчика лучше оставить пока в покое, и предложил отдохнуть. Они оба не спали довольно долго. Просто легли где-то в темноте по одиночке прямо на холодный земляной пол.
Афоня задумался о доме. Он заскучал по печке. Лёжа здесь, он старательно воспроизводил в голове ощущения дома, тёплой шершавой печи под спиной, вечернего сумрака и вечерней особенно свежей весенней прохлады, которая слегка морозит ему нос и щёки. Он воображал, как лежит, забившись глубоко, к стене, где его никто не увидит и не побеспокоит, рядом лежит маленькая, незаметно уснувшая Елена, её мягкие, почти белые волосы укутывают безмятежное личико, она жмётся к Афоне во сне с любовью, покой её глубокого сна обеспечивает сам Афоня одним лишь своим присутствием. Он воображал её дыхание на своей груди, тепло её детского тела. Её маленькие ручки сложились лукошком между их сердцами. Дети лежат вместе под одеждой, которую принесли когда-то тёти Афони, и которую они используют теперь как одеяло, чтобы тепло печи не уходило. Вокруг почти тихо. Шум близкого леса, редкие шаги и, может, разговоры кого-то, у кого нашлись дела перед сном. Со временем не придётся ждать этих голосов, они уйдут, прежде проводив мальчика в мир воздушных сновидении, оставят вокруг только песни вольного ветра. Эти голоса подтверждают, что рядом кто-то есть. Знакомые с детства взрослые, столпы порядка в мире ещё с младенческих лет. Родители совсем рядом, внизу, спят вместе на широкой лавке, как привыкли с детства. А детям отдали печь, чтобы становилось с поколениями лучше, теплее и уютнее. Всю ночь они с Еленой пролежат вместе, у них полно времени на отдых, пока не встанет юное весеннее Солнце, чтобы прогнать всё страшное и неизвестное от них. А пока они защищены. Что страшного может добраться до них в этот тёмный тёплый уголок в родном доме? Мама рядом. Папа тоже. Они любят друг друга и любят Афоню, а Афоня больше не мечтает о том, что бы стать выносливым и взрослым. Он есть для Елены, а большего и не надо. Пускай в этом уголке им большего и не понадобится. Пускай этот покой никогда не прервётся, если родное Солнце над ним уже не встанет.
Афоня вдруг проснулся, обнаружив себя всё там же, где он и засыпал. Эдвард похрапывал где-то в темноте, да и сам мальчик чувствовал, что не доспал своё. Уют обманчивого сна развеялся, оставив пустую печаль. Этого не может быть. Пока что, по крайней мере. Он ведь всё ещё может найти Дурого, хотя это, как теперь понятно, задача удручающе сложная. Но главное даже не это, больше не будет таких моментов, вроде того, что ему приснилось. Дом ведь разрушен. Да и отец, кажется, погиб, хотя это больше походило на бред, порождённый испугом. Слишком мало чувств и мыслей это вызвало. Дом точно разрушен, но вот отец не может быть мёртв. Иначе как-то совсем неправильно так мало об этом думать, как бы ни учил Родич. Афанасий постарался воспроизвести в памяти эту сцену.
Когда мама ушла, он ещё сидел, глубоко забившись в тот самый угол на печи, не желая больше влиять на действительность из-за своей внезапно обнаруженной разрушительности. Было странно остаться теперь одному, в тишине, это всё было чем-то гнетущим. Там, за пределами его убежища, что-то продолжало происходить, и он не мог знать, что именно, через эту сводящую с ума тишину. Но выйти из дома и узнать, всё ли в порядке, он не мог себе больше позволить. Эту тяжесть разрушил скрип двери и знакомые тяжёлые шаги крепких ног. Это зашёл отец.
Отец Афанасия, как и его дядя, легко терялся на фоне прочих взрослых. Люба, София, Ида, Родич, Мелкий, Светослава, Алён…. От кого угодно, кроме собственных родителей, Афанасий узнавал о жизни, мире и сложных чувствах. Что-то объёмное, значимое, формирующее глубокие переживания и характер мальчика принадлежало кому угодно, только не маме с папой. Однако они были важны, просто как-то по-особенному. Между ним и родителями была какая-то невидимая, глубоко природная связь, которая не нуждалась в обозначениях и какой-либо сознательной лепке. Мальчик знал, что его родители даже сошлись ни на чём, просто потому что так надо, их природно потянуло друг к другу почти без обоснования. Просто так должно было случиться в какой-то момент. И они так и живут, любя друг друга без видимой причины, заметной постороннему, но Афанасии, как их порождение, продолжение их связи, легко улавливал эту нить. И он был привязан к ним этой же нитью. К тому же, вот он живёт, вроде бы уделяя внимание другим взрослым, осознанно замечая только их повадки и мысли, а потом вдруг обнаруживает, что от усталости замирает и закрывает голову руками прямо как мама. Или, когда он, казалось бы, из своих собственных чувств, выступает грудью вперёд и упрямо заявляет, что он всё может сделать вместо всех, всё может взвалить на свои плечи, взрослые говорят, что он точь-в-точь повторяет характер отца. А он не повторяет, он едва замечал это за ним. Да и отцу, такому высокому, сильному и непоколебимому, иметь эту черту естественно, но вот в Афоне это просыпалось без явной причины и не могло ужиться в детском теле и детской роли.
Если присмотреться, что ко внешнему, что ко внутреннему, мальчик полностью состоял из того, что представляли из себя его родители. Но в них это гармонично, а ему ещё предстоит возмужать до такого состояния. И каждый раз, как они появлялись на виду, Афоня чувствовал эту связь. Будто перед ним два источника его сущности. Будто они заботятся о нём как о себе, и думают о нём как о себе. Но они старше и сильнее, это его собственная природа, которая, как видно, может представлять из себя какую-то мощь, которая в нём самом ещё не расцвела.
В тот момент, когда он в тишине и неопределённости забился в угол на печи и боялся хоть как-то проявиться, встреча с отцом была облегчением. В отце была физическая, действенная сила противостоять внешним, внезапным угрозам и упрямство, которые есть и в самом Афоне, но он их пока не нашёл в себе, хотя очень нуждался в них прямо сейчас. Поэтому отец был очень кстати. Он позвал сына, и тот мгновенно спустился к нему, готовый принимать любые наставления.
Разговор был серьёзный. Радомир отчитал сына за безрассудство, за то, что тот неоправданно полез в неизвестное, да ещё и не был хоть сколько-нибудь осторожен. Он говорил, что в жизни беды приходят внезапно, и не всегда хватает сил справиться даже с тем, что свалилось на голову не по твоей воле, надо сохранять силы, сохранять целостность дома и близких, чтобы с этой поддержкой выдержать больше.
Никогда раньше Радомир таких разговоров не устраивал. Бывало, что он давал советы, и Афоня в этот раз тоже ожидал простого указания, но теперь ему открылось что-то большее. Что-то серьёзней. Может, сила, перешедшая ему от отца, расцвела в нём достаточно, что бы тот рассказал о том, как с ней управляться, какую роль и смысл она имеет? Потому что что-то важное и тяжёлое в Афоне всё-таки обнаружилось, но он, кажется, направил это не в то русло. Поэтому и случились такие разрушения.
Всё это время мальчик совсем не рассуждал о словах отца, всё слишком быстро закрутилось вокруг него, но ведь это были важные слова. Об осторожности, об опасностях и о том, как распределять силы, как укреплять их и куда направлять. Этот разговор совсем растаял в его голове после того, как на дом свалилось дерево. Это, к слову, и была беда, которую Радомир не провоцировал, но которая пришла и просто убила его. Его, отца Афанасия, вот так подло и внезапно раздавило! Но сам Афанасий ещё есть, и он должен отнестись к этим словам с полной серьёзностью.
А ведь так странно, что Радомира больше нет. Он мёртв, лишился тела, жизни и внимания, и Родич учил, что не стоит вспоминать об умерших, потому что они должны уйти из деревни. Получается, своими мыслями, Афанасий держит его рядом как живого. И действительно, вспоминая всё это, он ощущал прилив спокойствия и молчаливой силы своего отца, ощущал эту связь, хотя его самого уже как бы и нет. А ощущение есть. Значит, он рядом. Прямо здесь и сейчас, в этой самой комнате где-то в темноте был отец Афанасия, пусть и невидимый, бестелесный. Было странно, даже стыдно утянуть его за собой, мальчик ведь успел и расплакаться, и струсить, и сравнить самого себя с маленькой девочкой, и побрататься с чужаком, успел отказаться от того, что бы суметь всё самостоятельно. И он опять был неосторожен, потому что у него забрали язык и голос. И он прекрасно чувствовал, что отец им не доволен. Радомир никогда не повышал голоса на сына, так что ругани быть не могло, но было тихое, молчаливое недовольство.
Однако чужак не был чем-то плохим, он был тем самым тылом, чувство товарищества, которое вызывали у Радомира соседи, выходившие с ним на охоту, теперь теплилось в Афоне к Эдварду. На охоте, вне дома, даже Радомир не оставался один, несмотря на свой характер. И его мужество жило не для него самого, а для других, для домашних и для товарищей. Был бы он один, его самовольность просто уткнулась бы в суровую, равнодушную реальность дикого леса. С такими, как Афанасий и Радомир, всегда должен рядом быть кто-то ещё, чтобы эта сила и натура расцвела в полную мощь. Чтобы было за кого держаться и для кого стараться. Кого защищать, ценить, на кого опереться.
Беда мальчика была именно в трусости и невнимательности. Больше такого быть не должно. Он должен принять на себя свою вину, но не дать ей потопить его; он должен держаться за приобретённого товарища, но не дать ему пострадать; он должен смотреть в глаза опасностям и трудностям, оценивать их в полную силу, но не останавливаться, если отходить некуда; он не должен бояться проблем, но должен их по возможности избегать, потому что избежать может и не получиться.
Это именно то, что хотел донести до него отец. И он будет это помнить, потому что это буквально часть его самого. А пока он помнит, отец от него не уйдёт. Он пошёл за ним и будет с ним, пока Афанасий помнит его слова и является его живой частью.
Спать теперь совсем не хотелось, от таких мыслей хотелось действовать, потому что Афанасий почувствовал, что готов стойко смотреть в глаза непонятному. Но Эдвард всё ещё храпел (Мелкий так не храпел, как этот Эдвард). Да и самому Афанасию надо было доспать своё по-хорошему. Он постарался заснуть ещё раз, но сон был поверхностным и держался только на усталости тела. Из души же шла бодрость и порыв проявить то, к чему он только что пришёл. Как-то задремать всё же вышло. Он перестал себя заставлять, когда понял, что не слышит храпа. На секунду ему подумалось, что он в темноте один, и его сонный порыв как-то поутих, грудная клетка чуть сдавила свои внутренности, и Афанасий громко вскочил с земли.
- Проснулся? - Пробубнил где-то справа уже ставший знакомым голос.
Афанасий остыл и пошёл на звук. Он нашарил где-то во мраке своего товарища и без лишних просьб осторожно, но твёрдо подтянул его за руку, чтобы тот встал на ноги, и подставился так же, как до этого, ещё молча, Эдвард его под себя ставил. Не сговариваясь более, они направились туда, где была дверь, Афанасий всё ещё без глаз понимал, где проход, который может притянуть комнату из пустоты снова к какой-то реальности. Теперь, когда это чувствовалось так отчётливо, было даже жутко открывать эту дверь, потому что за ней ясно ощущалось небытие, насколько ясно оно может ощущаться. Но колебаться он не стал и просто распахнул её, потому что выбора получше у него просто не было. Да и можно было догадаться, что за ней всё-таки что-то будет, потому что такова глубинная сущность дверных проёмов.
Первым делом парней окутал воздух, который был чуть теплее того, который заполнял комнату. Он был свежим, и дышалось им легко, но никаких оттенков чего-то растительного в этом воздухе не было. Он был чист от пыльцы, запаха трав, хвои и всего прочего. От этого он показался неприятным, недружелюбным. Перед странствующими открылся вид с холма. Небо было насыщенно фиолетовым и тёмным, кажется, это своего рода безоблачная ночь. Парни не подозревали, что ночь здесь не заканчивается. С холма открывался широкий сумрачный вид на голую сероватую землю, местами обнажавшую скалы. На горизонте громоздилась целая каменистая гора с высоким ущельем, в котором теплился свет.
Афанасий кивнул в ту сторону, приглашая Эдварда пойти к горе. Эдвард молча пошёл в предложенную сторону, едва заметно поведя плечом. Они начали осторожно спускаться с довольно крутого каменистого склона, и как-то сразу Афанасий оказался впереди, он шёл спиной, помогая хромому. Но тот по возможности не сводил глаз с того ущелья, а когда чуть не навернулся, спросил:
- Там это твой дом?
Афанасий мотнул головой. Эдвард усмехнулся и добавил:
- Я просто смотрю, ты такой уверенный сегодня, бодрый. Видимо, выспался.
Сам Эдвард, кстати, после сна был ещё более убитым. В его глазах читалась какая-то тоска, пустота, которая поглощала, но не имела полномочий остановить. Он, в отличие от Афанасия, не видел какого-либо своего смысла и чувствовал себя заблудшим. Даже хуже, чем заблудшим, заблудший боится, понимает, что в лесу, знает зверей, но не знает направления домой. Эдвард же не имел какого-либо чёткого отношения к происходящему. Ему всё ещё не было страшно, ему было никак. А хотелось бы тепла и дома. Но замечательной чертой этого парня было то, что он всё равно подходил к окружающей его действительности аналитически и спокойно, хотя представления о происходящем всё больше растворялись в бессмыслице, оставляя только спокойствие, уже ледяное и дремучее. Он даже дорогу не себе домой ищет, а Афанасию как раз потому, что тот хотя бы идёт постоянно куда-то. Причём уверенно так. Значит, знает, куда идёт. А Эдвард не решался предположить, куда идти ему самому, но для себя он больше оправдывался тем, что о младшем надо позаботиться в первую очередь. Хотя, с его хромотой, это как раз-таки младший о нём больше заботился. Но оба знали, что в непредвиденном ситуации, именно Эдвард не растеряется, чему Афанасию ещё надо поучиться.
Как-то быстро, легко и прочно они срослись, хотя даже не могли полноценно общаться друг с другом. Эдвард не ощущал это как что-то странное почти с самого начала. За этим мальчиком тянулись смысл и путь посреди равнодушной бессмыслицы, Афанасий должен был появиться хоть каким и хоть с чем, Эдвард ждал его в том лесу, а если бы не дождался, погиб бы либо от ядовитой воды, либо от обезвоживания, либо от голода. Если бы он понимал, что Афанасий предложил считать себя его младшим братом, то ни мгновения не спорил бы, тем более, что родных братьев у Эдварда не было, только две младшие сестры - Лили и Фрея, - которые остались дома с матерью.
Спустившись со склона, парни пошли по ровной земле, между ними и горой не было больше крутых участков, только незначительные холмики, так что они зашагали по прямой. Шли они довольно долго, но не общаясь. Ничего, кроме долгой ходьбы не происходило. Оба задумались о чём-то своём и шли так до потери ощущения времени. А ночь не заканчивалась. На горизонте не возникало ничего, кроме пустыни. И шаг за шагом весь этот процесс заковывал их умы в какой-то кокон, в котором ум невольно засыпал, несмотря на бодрость и движение тела. Разум засыпал, а напряжение просыпалось. У обоих было какое-то нехорошее предчувствие, которое подтверждалось тишиной, пустотой и приближением горы. Шаги отмеряли конечный путь до неизбежной цели. Афанасий храбрился, он шёл против собственных предчувствий, даже контринтуитивно хватал их под локоть и тащил с собой в свою сторону, как безумный вождь, не терпящий беспорядка. Он шёл на свою первую смертельную битву - битву со своей слабостью. Если бы вы видели его лицо, наверняка бы невольно усмехнулись, особенно при том, что он так смотрит просто в даль, но Афанасий переваривал действительно серьёзные переживания. А вот Эдвард пытался понять, в чём тут всё-таки может быть дело. Распутать свой клубок мыслей и вычесать из него всё пустое парень не мог, но знал, что что-то существенное там всё-таки было, хоть и, наверняка, всё-таки густо замешанное с пустой паранойей.
Наконец-то спустя вечность тишины им понадобился привал. Привал предложил Эдвард. Они остановились между двух невысоких скал, выступавших из земли. Афанасий помог Эдварду усесться у одной скалы, а сам сел у другой - напротив. Они опять замолчали. Афанасий потянул уставшие ноги и руки и развалился, закрыв глаза. Эдвард же всё не сводил глаз с горы, о чём-то напряжённо думая. Но мысли сами собой отвлекались от осточертевшей горы, переключаясь на парня напротив. Эдвард перевёл на него хмурый взгляд. Афанасий выглядел намного более расслабленным, чем во время ходьбы. Он казался теперь мирно дремлющим. Но глаза вдруг медленно открылись и уставились сонным взглядом в землю.
- Тогда в лес…. Ты вышел из той же комнаты, да? - Внезапно спросил Эдвард. Его голос был похож на глоток свежего воздуха в душной комнате.
Афанасий посмотрел на него, слегка оживился, сел ровно, оторвавшись от скалы за спиной, и кивнул в ответ. Он был рад сейчас пообщаться со своим спутником.
- То есть ты наткнулся на меня случайно…. - Его голос зазвучал особенно рассеяно. Парень смотрел куда-то вниз, в никуда.
Афанасий пожал плечами. И опять тишина. Эдвард снова посмотрел на него, в его глазах появился огонёк интереса, думы думные всё-таки решили выйти наружу, и парень спросил:
- А откуда ты…. сам пришёл?
Афанасий похлопал себя по горлу, напоминая, что может говорить только кивками.
- Ну, я так понимаю, можно же перебирая…. пути из двери, случайно оказаться опять рядом с домом? Откуда ты и…. пришёл.
Афанасий сжался, обхватив плечи, и увёл глаза в сторону. Он мелко замотал головой, будто шею свела короткая судорога, а может, это она и была.
- У её перемещении есть ограничения?
Афанасий неуверенно кивнул.
- А я…. могу с её помощью домой попасть?
Он смотрел с надеждой. Надежда очень красила его лицо и особенно голубые глаза. Он на время перестал выглядеть таким каменным, обнажив что-то сродни тому, что часто плескалось в глазах Росина или Елены, таких же голубых и чувственных, только бледнее. Но Елена вся состояла из такой энергии, а вот в Эдварде это проявилось только сейчас и только немного, но оно обогрело душу Афанасия, он даже помедлил с ответом, зачарованный. Афанасий повёл было головой в сторону, чтобы ответить отрицательно, так как Эдвард просто не мог выйти из этих инородных и непонятных миров, но всё-таки остановился. Он никак не мог судить точно. В итоге Афанасий неуверенно повёл плечом, заострив всё своё внимание на том, что и как ответит Эдвард. А Эдвард вздохнул и стал рассказывать будто бы сам себе:
- Над нами было обычное голубое небо. Там плавали белые пушистые облака. Иногда случались дожди, грозы…. Но это летом, зимой всегда засыпало снегом, целые сугробы вырастали. Мы в них игрались, катались по снегу, кидались им…. Лето сменяло зиму, а зима - лето. Летом тепло. Окружающий лес летом зацветал зеленью. Зимой деревья и кусты оголялись, трава же вовсе пряталась под снегом. Лес тоже обычный. Дубы, клёны, ясени…. Понимаешь?
Афанасий не ответил.
- Мы жили деревнями…. Довольно большими. Некоторые уходят в леса жить одиночками. Матушка учила меня избегать их. Я вообще люблю гулять, знаю всю округу и все ближние поселения. Меня тоже хорошо знают, везде рады видеть. Да как и ко всем, я же зла никому не делал.... Ещё нам угрожают чужаки с севера. У них зимы ещё суровей, но они спокойно выживают, в бою их сложно остановить - пока стоит на ногах, будет биться. Страшные люди. Может, и не люди вовсе. Мне об этом отец рассказывал. Он ценный воин и редко позволяет себе остаться дома надолго. Матушка по нему скучает. Вместо него я старший мужчина в доме. Да и вообще единственный, кроме матушки у меня есть только две младшие сестрёнки. Они такие хорошенькие, послушные…. Мама их северянами пугает…. Я ей говорил, что это незачем, что отец со своими товарищами их перебьёт, поэтому он и пропадает. Не пьянствует же он всё это время, а работает, старается, бьётся где-то за наш покой. Но мама и этого не слышит. Ей бы тоже хотелось так думать, но у неё не выходит…. Но я их всё равно всех троих люблю. Я не сильно много чего для них делаю, но я им нужен. Просто как моральная опора. Как мужчина в доме. Если что случится, если, например, кто-то из тех же северян или ещё кто-нибудь нападёт на деревню, на наш дом, именно я должен буду выступить вперёд. Даже такой - кривой, хромой - я очень им нужен, потому что больше у них вообще никого нет…. Понимаешь, Афанасии? Каждый сосед стоит за свой дом, за свою семью, а у них сейчас даже меня нет. Да и я скучаю по дому, я должен быть там, а в эту чехарду я попал вообще случайно, не по своей воле! Однажды я, как часто со мной бывает, ушёл с другом (соседский сын) в близкую деревню. Тамошние девушки - все красавицы, кстати, но нам пока ни с одной не повезло. Хотя в тот день у нас почти завязалась какая-то игра, да и вообще, всё ходим и ходим к ним, а они только дурачатся с нами. Не понимают или не хотят понимать, чего мы от них хотим…. Ну так вот, вернулись мы только к ужину. Я захожу домой, а ко мне мама подбегает и говорит, что к ним заходил бродячий торговец. Говорит, жуткий какой-то. Дверь она ему не открыла, только через окно разговаривала, но мне всё равно как-то не по себе стало, что моя тревожная матушка вот так просто высовывается, когда какой-то неизвестный её окликает! Мне, наверное, надо меньше пропадать не пойми где…. В общем, он ей предлагал всякие диковинки и даже золота не просил. А знаешь, что он просил? - Её пальцы! Представляешь себе? И самое жуткое - она согласилась!! Взамен на её левый мизинец торговец дал ей красивый кулончик. Она мне его показывала. Весь из драгоценных камней, выполнен в виде чёрного цветка…. Я такой красоты никогда ещё не видел. Я помню, сидел рядом с домом на бревне и рассматривал его, крутил в руках, ощупывал, в конце концов стал просто играться им, любоваться, как завороженный. Он и на солнце блестел красиво, и в руках лежал красиво, и как ни поверни - сплошная прелесть, а сами камни обработаны и выточены так искусно и тонко, что диву даёшься, проходясь пальцами. Но от него веяло чем-то зловещим. Этим он приковывал к себе только больше. А потом началось что-то странное: я не знаю, что я сделал, но цветок вдруг потянул меня куда-то за собой, ни вверх, ни вниз, куда-то по направлению, доступному только ему, я будто провалился через реальность. И я оказался там. А цветок полетел дальше, но он вырвался из моих рук, так что я остался один посреди странного леса. Явно заколдован был, и ни я, который знает кучу историй о проклятиях, ни моя мама, которая мне их и рассказывала всю жизнь, никто из нас не проявил осторожность, ты представляешь?
Афанасий крепко задумался.
- Я из абсолютно обычного мира, где самую большую опасность представляют люди, где есть голубое небо и зелёная земля, где люди живут деревнями и посёлками…. Леса, поля, моря…. Понимаешь?
Афанасию этот рассказ показался странным. Слова, означавшие деревья, не значили то же, что значат слова, означающие деревья в лесу рядом с его домом. А понятие «море» походило на то, что он встретил только уже в потустороннем мире. Да и, если уж угрожают чужаки, то почему отцу надо так долго пропадать? Одну деревню перебить недолго, какого она должна быть размера? И почему, если Эдвард переживает, что кто-то может к ним заявиться, он считает, что должен выступить вперёд на защиту? Если уж родился с такими кривыми ногами, что и шага без поддержки сделать не можешь, то почему вдруг именно ты? Потому что мужчина в доме? Нет, ну конечно, если рассуждать о вражде и защите целых деревень, думается в первую очередь о мужчинах, потому им привычней убивать и ориентироваться вне дома, ведь они уходят на охоту. И именно они не должны допускать до дома чужаков. А если все охотники не смогли ничего сделать с ордой агрессивных пришельцев, то что может сделать Эдвард? Да и хромота…. Какими хилыми надо быть, что бы уповать на его защиту? Он, конечно, сделал акцент на том, что он единственный мужчина в доме, но что это меняет? Афанасий не мог представить, что бы, например, Ида с Софией прятались за Антоном, потому что он, видите ли, единственный мужчина в доме. Ида скорее сама выступит в первых рядах и уж защитить себя сможет точно. И Люба с Красой туда же. И это как минимум. Да и почему соседи их должны бросить? Ведь и сам Эдвард тоже своего рода сосед для своих сестёр и матери, но просто одновременно с этим он приходится им братом и сыном. Что меняет постройка? Если уж кто-то ворвётся к ним в поселение, и мать с сёстрами окажутся беспомощными, почему никто не вступится? Почему вообще никто не отреагировал на жуткого чужака, не привлёк внимания? Почему сам Эдвард так спокойно шастает по ближним поселениям, когда все боятся неубиваемых чужаков?!
Нет, это не могут быть такие же люди, каких встречал в своём мире Афанасии. Ему рисовались немощные, кривые в разных частях, как Эдвард, люди, которые даже о себе позаботиться не могут, а друг другу - и не пытаются, и страшные неубиваемые монстры, питающиеся кровью и живущие в морозе.
Но Эдвард не вызывал таких чувств, которые вызывала всплывшая в голове картина. Он был, видимо, самородком, защитником, который, несмотря на свою собственную слабость, был готов защитить ещё более слабых в обстановке, где постоянно приходится ждать опасности от чудовищ, и никто больше не поможет. Эдвард всё ещё вызывал уважение. Ему точно никогда не приходилось доказывать свою жизнеспособность, как приходилось избалованному удобствами Афоне, хотя, казалось бы, кто из них лучше приспособлен? А дело-то было в личности. Был бы Эдвард хорошо сложен, в свои года был бы твёрже и круче и Радомира, и Алёна вместе взятых. По крайней мере, так на него смотрел сам Афанасий после такой истории.
- Ну так что, Афанасии? Твоя эта волшебная комната может вывести меня домой?
Афанасию было неприятно, он чувствовал, что единственный товарищ, через которого можно полноценно реализовать так необходимую сейчас отцовскую натуру, его бросает. И он останется один. Опять маленький и потерянный, только с призраком отца. Афоня не мог оставаться один, он никогда не был один, тем более он не может остаться в этом хаосе в одиночестве. Ему, как и Радомиру, нужен товарищ, по крайней мере вне домашней обстановки и вне домашнего мира тем более. По крайней мере, пока у Афанасия нет оружия или другой весомой силы, чтобы не быть потерянным и уязвимым. И хотя положение Эдварда казалось не сильно от него отличающимся, этот парень воспринимался действительно опорой, Афанасий хотел пройти свой путь до конца только вместе с ним.
Но ведь и он Эдварду товарищ. Товарищ должен не только опираться, но ещё и поддерживать в ответ. Даже если Афанасий уже и так физически Эдварда поддерживает, отказываться от такой возможности он не мог себе позволить. Он не умел быть расчётливым, только примерял известные ему роли.
Едва заметно Афанасий кивнул и поник.
- Ну и хорошо! - Эдвард потянулся к парню и участливо потрепал его за плечо. - И ты вернёшься домой, я уверен! Давай…. - он убрал руку и принял вид максимальной серьёзности, внимательно смотря на Афанасия, чтобы убедиться, что тот улавливает каждое слово, - Давай так: если так проще, сначала убедимся, что ко мне домой можно попасть без лишних хитростей - просто хлопая дверью достаточно долго. Я убежусь, что дома всё спокойно, и мы вместе разберёмся с тобой. Хорошо, Афанасии?
Афанасий растаял. Эдвард действительно вёл себя с ним как старший брат. Он в нём не ошибся. Это действительно опора, и он не бросит, даже если ему подсказать, как. Афанасий взял его за руки и не хотел отпускать, а Эдвард, увидев такую реакцию, с энтузиазмом сцепил руки товарища.
- Вот, видишь? Ты переживал, я тебя оставлю? Нет, конечно, ты же младший! Ты же пока слабее и растерянней, как мне можно тебя оставить? Я не могу. О тебе надо позаботится в первую очередь!
Он потянулся обнять Афанасия, помня, что тот постоянно цеплялся за него в неприятных чувствах, но Эдварду было неудобно тянуться со своего положения, однако Афанасий сам подсел к нему близко и обнял, но уже не так, как цеплялась за него самого Елена. Как-то мягче и спокойней, но чувство это вызывало более глубокое. Двоякое. Более сложное и, наверное, более взрослое. Наверное, это чувство нашептал ему отец, всё ещё следовавший за ним по пятам, всё ещё желающий ради кого-то стараться и на кого-то полагаться. Да хотя бы для сына стараться, чтобы он вырос. И на сына полагаться, чтобы вернулся домой и заменил его роль в деревне. Афанасий знал, что может, особенно если у него получится понять, что же всё-таки помогает Эдварду быть таким стойким.
Парни поднялись на ноги, так не разжав объятья. Эдвард опять повернул голову к горе и сказал:
- Давай всё-таки дойдём до туда сначала. Уже пошли, да и мало ли, вдруг там поесть будет. И пить опять хочется.
Афанасий кивнул. Он развернулся, взял товарища поудобней, и они опять двинулись в путь. Оставалась примерно половина всего пути. Её они тоже прошли молча, но теперь это не было таким гнетущим для Афанасия. Он всё-таки сумел подчинить себе свою неуверенность. А вот Эдвард, несмотря на то, что сам предложил дойти до конца, чувствовал всё больше напряжения. Предложил-то он из разумных рассуждении, но концентрация внимания и подозрительность росли сами по себе. Ему тревога шла на пользу, он становился собранней, но бывало, что это были просто ресурсы в пустую. Да и расслабление потом приходило только после сна.
Гора была уже прямо перед ними. Им не показалось - свет в расщелине был светом от множества огней, будто там действительно таилось поселение. Может, они всё-таки приютят и накормят безоружных путников? Афанасий был настроен почти воинственно, а Эдвард внутренне готовился просить помощи у потенциально опасных или подозрительных незнакомцев. Они могут быть добрыми, хитрыми, безумными или кровожадными…. Или опять ведьмами, как та, которая забрала у Афанасия голос. Эдвард крепче сжал его, беспокоясь, что тот может боятся, но, взглянув на него, увидел прочную решительность вперемешку с волнением. Адреналин плескался в глазах и взвинчивал тело. Может, он так реагирует на испуг, а может, просто не понимает, как могут быть опасны незнакомые люди. Даже если бы они были оба взрослыми, крепкими и вооружёнными, такая решительность была бы излишней. Никогда не знаешь, кто может попасться, особенно здесь.
Внутренность ущелья была не видна, для того, что бы увидеть источник огней, надо было пролезть через узкий проход, за которым ущелье значительно расширялось. Но проход был неудобным, чуть в вышине и весь в небольших валунах и скалистых выступах. Кажется, никто из жителей ущелья не обустроил его для того, что бы часто покидать свой дом. Хотя, зачем? Вокруг же пустыня и животных нет.
Подойдя к этой завалине, Эдвард недовольно вздохнул. Афанасий опять пошёл впереди, часто разворачиваясь спиной вперёд, забираясь по камням и помогая товарищу раз за разом подниматься обратно на ноги.
Наконец-то они добрались до самого верха, откуда была видна внутренность ущелья. Оно уходило глубже и превращалось в узкую страшно высокую пещеру, снизу засыпанной ровной земляной поверхностью. С расстоянием высота потолка пещеры понижалась, пока не утыкалась в землю под острым углом. А на земле действительно располагалось длинное красочное поселение до самого конца расщелины, сооружения, похожие на огромные разноцветные и яркие тканевые шалаши, расступались перед единственно дорогой из жёлтого камня, идущей от самого входа, где стояли Эдвард и Афанасии, вдоль всей пещеры. В дальнем углу стоял самый большой и самый разноцветный такой шалаш, сшитый из разных кусков. Вдоль домов ходили люди и стояли столбы, на которых за прозрачными стенками горели тёплым огненным светом маленькие шарики. Жители были одеты в прекрасные одежды, расшитые странными мелкими деталями, которые и в голову не пришло бы пришить к одежде для носки, но выглядели они очень притягательно. Узорчатые кусочки тканей были пришиты к широким рукавам, вдоль груди и на юбках…. И люди, кажется, праздновали что-то. Но было в их поведении что-то неправильное. Пока Афанасий смотрел общим взглядом на толпу, она была похожа на страшно большое скопище нормальных людей, но стоило присмотреться к кому-то отдельному, как начинало казаться, будто он под угрозой смерти только изображает из себя беззаботного человека. Да и вообще человека. Играла музыка, которая заметно резала уши фальшью и немного сбитым ритмом, но сама по себе была неплохой, даже весёлой, хотя музыкантов не было нигде видно.
Афанасий смотрел завороженно и одновременно испуганно. Он никогда не видел столько людей в одном месте и не знал, как стоит себя вести при толпе. Со всеми же не вступишь в контакт, а они могут, к тому же это всё чужаки, и с каждым надо определиться, как веси себя. До того, как он предстал перед этой толпой напрямую, он и не знал, что может так испугаться скопища незнакомых людей. Как они вообще поддерживают такое сообщество? Как можно знать всех и контролировать всех? Как возможно находиться рядом с огромным числом чужаков, большинство которых не можешь даже отследить?!
Эдвард же окинул взглядом пещеру и оглянулся, чтобы оценить, как быстро он сможет в одиночку или с Афоней в случае чего удрать по такому склону. В конце концов спускаться всегда в разы сложнее и дольше.
Вдруг какая-то женщина у одного из ближних шалашей посмотрела точно на зашедших в ущелье ребят. Афоня почувствовал себя замеченным, уязвимым перед огромной толпой, он одёрнул за рукав Эдварда, который всё ещё стоял позади него. Тот обернулся и прижал его к себе. Весь напор мигом растерялся. Афоня хотел, что бы Эдвард нашёл повод не идти туда, хотя тоже хотел и есть, и пить, и ещё много чего не такого важного.
- Ты чего, Афанасии? Ничего ещё не случилось, что ты…. - Он похлопал Афоню по плечу, что подействовало отрезвляюще. - Пошли, я с тобой. Они не обязательно кровожадные.
До этих слов Афанасий опасался другого. Но он действительно собрался, и его напор снова пробился через вязкий окаменяющий испуг. Хоть теперь с этим стало потуже. Туже давался каждый шаг, туже держалась концентрация, но он шёл. Он вступил в свою схватку с собой, держась за Эдварда для уверенности.
- Не будешь идти навстречу незнакомцам - останешься без друзей, понял? - Сказал Эдвард, когда они почти достигли той самой женщины, которая на них засмотрелась.
Вблизи она была абсолютно ужасна. Она остановилась и продолжала смотреть. Глаза у неё были будто не её. Голубые, испуганные, будто детские глазки на инородном взрослом лице. А вот рот - наоборот был стариковский и сморщенный, он растянулся в лёгкой, но будто не живой улыбке. И вся женщина была будто сшита из частей разных людей, хотя швов не было видно.
- Не смотри, иди дальше. - Сказал Эдвард, стараясь ускориться и подогнать Афанасия.
А Афанасий пересилил себя и отвернулся, глянул вперёд, но люди впереди, которые были разодеты в красивые многослойные и яркие одежды, оказались такими же чудовищами. Теперь, когда они спустились, это было хорошо видно. Хотя сама красота шалашей, тканей, тепло света и ощущения праздника никуда не ушли, но на этом празднике были одни нелюди. У некоторых, кстати, отсутствовали отдельные части, от носа или пальца до целых конечностей, но ран и шрамов не было, только пустой кусок кожи, будто таким и родился. Парни очень быстро привлекали внимание местных. Но на них никто не нападал. Все просто смотрели, у кого были глаза, подходили ближе, вроде бы из любопытства, но ничего не говорили. Вроде бы улыбались, но ни одно такое дружелюбное лицо не выглядело цельным. Это были образины, склеенные из мёртвых человеческих кусков.
Эдвард остановился и громко попробовал начать:
- Здравствуйте…. Вы понимаете мой язык?
Никто не ответил. Все окружающие стояли уже плотным кольцом, а некоторые любопытные осторожно подбирались ближе. У Афанасия сбилось дыхание, заколотилось сердце, обдавая тело колким жаром, он вцепился пальцами в чёрную рубашку своего спутника, ожидая момента, чтобы удачно атаковать чужаков. Эдвард неуверенно поднял руки и сказал ровным голосом:
- Мы безоружны! - Он положил одну руку себе на грудь, а другую - на плечо Афанасия. - Нам нужен приют.
Опять никакой ответное реакции.
- Так, ладно, возвращаемся, быстро! - Тихо выпалил он и поспешил назад к проходу, но дорогу им уже загородили. Парень хотел пройти сквозь толпу уродов напролом, растолкав их, но Афанасий схватил с земли попавшийся под руку штырь (один из таких, на которых стояли шалаши) и стал в истерике пробиваться через толпу. Он лупил довольно сильными размашистыми ударами, чуть не снеся с себя Эдварда, который всё ещё пытался на него опираться и не отстать, но отпустил. Дело в том, что он краем глаза кое-что заметил, а когда обернулся, сказал:
- Это бесполезно, я от них не сбегу.
К ним стягивалось всё поселение, толпа скапливалась и выражения уродцев больше не могли быть никак считаны. Это была просто мешанина из человеческих обрывков. Самое главное - они с куда меньшим стеснением приближались. У Эдварда было немного времени перед нападением, он выхватил у Афанасия штырь, встал понадёжней и сказал ему:
- Уходи, они опасны!
Афоня растерялся. И тут действительно произошло нападение: один уродец, подобравшийся ближе всех, ринулся вперёд, распахнув рот, порвав свою образину и обнажив огромную клыкастую пасть. Эдвард точным ударом в шею повалил его с ног и откинул в толпу.
- Беги сейчас же, придурок!!
После первого нападения все остальные твари со спокойной душой бросились на ребят, разрывая свои человеческие шкуры. Эдвард, который стоял в самой гуще, завертел вокруг себя штырём, будто держал в руках не деревяшку, а заколдованный меч, которым метко отбивал нападавших, не подпуская никого до себя. Они были хоть и страшными, но довольно слабыми, и парень неплохо приноровился, но беда была в количестве, в том, что они вставали, и в том, что Эдвард не мог сильно круто вертеться, потому что легко мог упасть с кривых ног.
У Афони же действительно был шанс убежать, но он им не воспользовался. Это даже не было осознанным выбором: от ужаса происходящего он неудачно резко отшатнулся и свалился на зад, чем и упустил свой момент. Подняв взгляд, он увидел прямо над собой двоих уродов, у одного из которых лопнула рука, из которой вырвалась серая клешня похожая на те, которые имеют насекомые. У второго же вскрылся живот, который с рыком открыл шипастое, несоразмерно глубокое чрево. Куда это шло, Афоня так и не узнал, потому что в панике выскользнул из-под них и встал на ноги. За ним с грохотом вонзилась в землю клешня. Выскользнул и встал на ноги он прямо перед другим чудовищем, у которого не было глаз, а рот успел поплыть, и нижняя челюсть уже отплыла довольно низко, соединяемая с верхней губой липкими струйками, того, из чего была его кожа. Он плавно попытался с плеча поглотить Афоню, но тот пихнул его локтем в полую, как показалось, грудь, и он отлетел куда-то между двумя другими. Но вокруг Афони уже сжалось плотное кольцо, и приходилось отбиваться дальше. Руки начинали уставать, глаза наполнились слезами, на парня накатывало бессилие, которое вязко и страшно сдавливало ещё дополнительно. Но он продолжал отбиваться, не разбирая уже, что это за чудовище, куда он бьёт, и что происходит. Он лихорадочно бился, испытывая приступ отвращения от каждого прикосновения. Он хотел вырваться, но уже не знал, куда бежать. Его попытки защититься были уже не такими эффективными, он только отталкивал тварей от себя, а они возвращались, быстро сжимая кольцо и лишая уже заплаканного Афоню воздуха. В грудной полости клокотал неспособный вырваться вопль. Уродливые, зубастые пасти толкались вокруг него, отбивали друг у друга добычу. Всё мелькало слишком быстро, что бы Афоня мог успеть придти в себя.
Вдруг чьи-то крошечные, но острые зубки впились в заднюю часть бедра, прямо под левой ягодицей, из-за чего ноги сами собой сложились, больно вырвавшись из укуса, и Афоня опять выскользнул вниз как раз перед тем, как на высоте его головы схлопнулась чья-то длинная как клюв челюсть. Ещё до того, как он успел приземлиться, он услышал ругань Эдварда. С какой стороны прозвучало, было ясно, и Афоня, не думая, пополз в ту сторону через ноги, но его схватили сзади и потянули в обратную сторону. Что-то вязкое, влажное и мерзкое крепко держало парня за обе ноги. Он пытался зацепиться руками за землю, но новый рывок безжалостно всосал его глубже, остановившись, чтобы сделать вдох. Чудовищные рычания вперемешку с весёлой и фальшивой музыкой сводили с ума, не давая соображать. Стоявшие над ним уроды пытались наклониться к нему, но не могли растолкать друг друга, что бы достать.
Ещё рывок, и Афоня оказался уже по колени в чьей-то вязкой пасти. Голые ступни резко обожгло что-то жидкое. Из чьей-то пятки рядом вырвался огромный шип и приколол правое плечо Афони к земле. Глубокая и противная боль разошлась волной по спине и руке, вызывая колючее онемение. Парень резко ослаб от боли. Он почувствовал, что его физически разломали. Глаза закатились, слёзы полились рекой прямо в землю. Тело пробило мелкой затухающей дрожью. Ощущение неминуемой гибели, того, что он больше не сможет подняться, и животный ужас перед смертью укутали его рассудок. Он перестал быть человеком и стал просто ещё живым куском мяса.
- Стоять! - Внезапно раздался гаркающий женский голос на ещё не слыханном Афоней языке. Толпа замедлилась, смутилась. - Разошлись все! Живо!!
Твари пугливо разбегались один за другим. Наконец и мучители Афони разбежались, освободив его, хотя это уже было бессмысленно. Он увидел низкую, плотную женщину с кудрявыми светлыми волосами. Она была будто приплюснута в росте. Кожа у неё была конопатая, обвисшая и морщинистая, а зелёные глаза будто неисправимо злыми. Несмотря на отсутствие седины, казалось, что она была ровесницей Родича. В руке у неё было копьё, выточенное из красивого, чистого зелёного камня, которое она направила остриём в чудовищ. В стороне Афоня увидел Эдварда, который осел на землю, держась рукой за живот. Рука была испачкана кровью. Афоня хотел извиниться за себя, но его опередил Эдвард. Слово «Прости» было последним, что услышал Афоня, прежде чем потерять сознание. Женщина шла к нему, но тьма заволокла глаза быстрее, чем он увидел, зачем она к нему идёт.
Эдвард чувствовал себя ужасно. Не обязательно ведь было сюда переться. Можно было просто развернуться и искать путь домой. Это было неразумно и опасно, и он даже предчувствовал что-то. И пошёл. А в итоге из-за него погиб Афоня, который спас его от обречённости на смерть. Ну, или не погиб, а вскоре погибнет. Парнишка не двигался, его взгляд застыл с выражением боли, а на плече зияла ужасная кровоточащая сквозная рана. Лужа крови разрасталась под Афоней, а сам он заметно побледнел. Эдвард отвернулся.
Женщина подошла к Афанасию, наклонилась и каркнула через плечо:
- Камиль!! Слышь?
- А? - Отозвался такой же противный мужской голос.
- Это мальчишки! Являны! На них напали, одному живот поцарапали, другому плечо насквозь прокололи. Без сознания лежит….
Эдвард их не понимал, но видел двух стариков - ту самую бабку и приближающегося по опустевшей дороге деда, который шёл с таким же копьём, так что и к нему твари не высовывались. Старики выглядели одинаково: одинаковые волосы, одинаковые черты лиц, одинаковые коренастость и конопатость…. Даже одежда у них была идентичная: бежевая рубаха на завязках и коричневая юбка чуть ниже колен из настолько плотной ткани, что она образовывала изгибы только в самых редких местах. Эти два старика внешне различались только грудью и голосом, который всё равно звучал как один, но в разных тональностях.
- Тащи мелкого в шатёр, ему помочь надо. - Распорядилась женщина и пошла к Эдварду.
- Я-то утащу, но помогать не стану!… - Сказал мужчина, закидывая Афанасия за левую руку на плечо как мешок.
- Камиль! У нас и так товара много, давай хоть иногда людьми будем. - С этими словами женщина протянула руку Эдварду, который медленно и с шипением от боли встал. Коренастая бабка с трудом его удержала.
- Товара много не бывает, милая моя. Кто тебе эти дети?
- Не спорь, старый придурок! Совсем совесть потерял? - Она пошла за дедом, оставив Эдварда без опоры.
Он как можно скорее подобрал штырь и поспешил за стариками, которые шли к сооружению в самом дальнем углу ущелья. А за парнем толпа уродов снова вываливала на дорогу. Под праздничную, но фальшивую музыку, среди ярких шалашей и тёплых огней членистоногие, нескладные, зубастые чудовища с ошмётками человеческой личины шли за Эдвардом по пятам, боясь подойти к старикам и их копьям. Старики были увлечены своим спором и не замечали, что Эдвард от них отстаёт. Из-за пореза на животе ходьба давалась с ещё большим трудом, и шёл он медленнее. Он крикнул старикам:
- Эй!!
Они обернулись и дождались, когда парень их догонит. Он пошёл впереди, а они - за ним. Наконец они дошли до конца пещеры. Ткань, из которой был сделан шалаш, была сшита из разных фрагментов, части которых содержали рисунки цветов или узоры, в то время как во всём остальном поселении ткани были однотонными. Фонари остались позади, но изнутри через ткань был виден суматошно гуляющий свет. Эдвард обернулся, молча спрашивая, сюда ли ему, на что дед нетерпеливо толкнул его в разрез между кусков. Эдвард оказался внутри.
Стены пещеры выполняли роль также и внутренних стен данного сооружения. Над потолком летали какие-то крошечные живые существа, которые ярко светились сами собой, и которых невозможно было рассмотреть из-за света, расстояния и размера. Напротив входа в ряд стояли будто уснувшие голые люди на подставках. Там было двое взрослых мужчин, две женщины, три девочки и мальчик младше Афанасия раза в два. Они держались за подмышки крестообразными подставками, отрегулированными по высоте так, что их ступни чётко касались пола, а колени при этом не сгибались. Головы же были тоже зафиксированы прямо где-то сзади, так что люди, будучи явно без сознания, стояли ровно и смотрели закрытыми глазами на всех заходящих. Также во внутреннем помещении находился маленький вытянутый стол, стоящий между проходом и нагими, но чуть в стороне, не заслоняя их ни коим образом. А в другой стороне стоял самый элементарный и явно наспех сколоченный шкаф, все десять полок которого были густо заставлены стеклянными баночками, содержащими жидкости разного цвета, разной прозрачности и с разными, порой отсутствующими, вкраплениями и слоями. Но это было не всё помещение. Самая глубокая часть этого угла была спрятана за ещё одной тканевой перегородкой, которая уже была полностью однородной и бордовой.
Старики обменялись ещё парой непонятных, но явно недобрых слов, и дед просто сбросил Афанасия на пол, будто тот действительно был просто мешком. Эдвард поморщился, но поднять на руки друга не мог. Он себя-то едва держал. Тут за спиной парня зашуршала ткань. Он обернулся и увидел клыкастую морду, просунувшуюся внутрь. Бабка подхватила Афоню (тоже не очень аккуратно, но уже не совсем как мешок) и понесла в дальнюю часть шалаша, а Эдвард поспешил за ней.
За этим проходом был мрачный тупик. В темноте в самом углу виднелась огромная куча чего-то непонятного, громоздились сундуки, коробы, шкатулки и всякий наваленный хлам, так что для ног оставалось мало пространства. Женщина положила Афоню на свободное место на полу лицом вверх и стала шарить где-то в вещах рядом. Эдвард осторожно опустился рядом со своим младшим товарищем. Он думал, что сидит рядом с трупом, над которым просто продолжают глумиться. Так близко смерть человека Эдвард ещё не видел. Он видел похороны, он слышал истории людей, которые видели чью-то смерть, у него было какое-то представление о смерти, но вот так близко он лично с ней не сталкивался. Тем более никогда не был настолько причастным. Его внимание полностью съела мысль о том, что он видел недавно живого, а теперь этот же человек неживой, и всё это на его глазах и на его совести. Он сам видел, как опустел взгляд, как болтались руки и ноги, когда его несли; как парнишку, который ещё недавно закипал от адреналина, сбрасывают на пол как мешок с костями, а он не издал ни звука, ни движения не сделал.
Бабка зажгла свечку, свет от которой осветил лежащего на полу Афанасия. Он был бледным, почти синюшным, его глаза всё ещё были открыты и пусты и…. его шея и грудь судорожно колыхались. Он беззвучно, сбивчиво дышал. Эдвард оживился, но это оживление было негативным. Он не знал, рад он или разбит ещё больше, но ощущалось это крайне тяжело. Глаза чуть намокли, а сердце прибавило в весе, потянув за собой все остальные внутренности. Он взял Афанасия за руку, переживая, что тот всё ещё может чувствовать тело и боль, и ему может быть страшно от осознания близкой смерти.
А бабка, тоже заметив дыхание, открыла стоящий на самом видном месте ларчик, откуда достала маленький вытянутый сосуд с крышкой, грубо сделанный из какого-то тёмного синеватого металла. Женщина вытянула из-под Афанасия всё ещё привязанную к его шее тёплую одежду, стянула с тела рубаху так, будто парень был просто куклой, открыла крышку сосуда и осторожно облила содержимым сквозную рану, которая тут же стала сама собой в очень скорых темпах затягиваться. «Опять ведьма!» подумал Эдвард, но впервые в жизни порадовался присутствию в мире хаотичных магических сил.
Однако Афанасий всё ещё выглядел плохо. Казалось, ему не сильно полегчало. Он всё ещё был синюшным, сбивчиво дышал и не подавал признаков сознания. Женщина убрала сосудик обратно в ларец и пошла куда-то за пределы поля зрения Эдварда, который снова мог обнять Афоню, не боясь причинить дополнительную боль. Тот стал содрогаться реже. Эдварду хотелось думать, что Афоне стало спокойней.
Тут дед с той стороны одёрнул ткань, заметил открытый ларчик и опять пошла ругань:
- Камила, ты совсем головой тронулась? Ты на кого попало тратишь запас наших личных лекарств?!
- Ой, да пошёл ты….
- Да мы всё равно их по частям продадим, какая разница?
- Камиль, иди-ка дальше работай! Мы без лишних двух тел не обеднеем.
- Конечно, мы и так бедные! Всё, давай, заканчивай этот цирк, ты не святая. Далеко не святая, что и кому ты тут доказать пытаешься?
Женщина не ответила.
- Ты же знаешь, что всё равно всё будет по-моему.
С этими словами он резким движением задёрнул ткань обратно. Эдвард, хоть и не понимал слов, но очень чётко уловил зловещий тон голоса. Он твёрдо решил уйти от этих людей как можно скорее, прихватив с собой одно из их копии, а лучше оба, чтобы старики не пошли следом. Но сначала надо дождаться либо пробуждения Афони, либо его смерти. Надо дать этой женщине минимально позаботиться о них.
Эдвард обернулся в ту сторону, куда отошла та бабка и ужаснулся - она копошилась около кучи в углу, которую он в темноте никак не смог опознать, - это была куча частей человеческих тел. Руки, ноги, торсы, головы, пальцы, глаза, волосы и просто органы и куски мяса. Стоило рискнуть и тут же бежать. Эдвард попробовал встать с Афоней на руках, но без опоры, с порезанным животом и заметно уставшими после боя руками и плечами у него это очень тяжело выходило. Бабка подоспела сильно раньше и жёстким движением бухнула парня обратно на пол. Он выронил тело прямо к ней в ноги. В руке у неё был горшок с кровью. Она потянулась опять в ларец, достала оттуда другой горшок из той же глины, но значительно меньше. Там был какой-то тёмно-зелёный порошок. Женщина взяла щепотку и всыпала в кровь. В тот момент Афанасий уже совсем редко подрагивал мышцами шеи. Ещё пара мгновении, и он замрёт навсегда.
Бабка закатала рукав, окунула руку по самое запястье в кровь, помешала и стала втирать в грудь Афанасия. Её пухлая, старческая рука, покрытая кровью, которая затекла во все морщины, выглядела компроментирующе, хотя и без этого было понятно, что бабка не благотворительностью промышляет. Но этот образ толстой кровавой руки старухи въедался в голову даже прочнее, чем гора человеческих ошмётков.
Эдвард был на грани того, что бы удрать одному, потому что всё окончательно стало похоже не на заботу, а на жуткий ритуал над жертвой на грани смерти. Парень с горечью решил, что Афоню уже не спасти, и подбирал удобный момент, чтобы попробовать сбежать с учётом того, что бежать он физически не может. Он поглядывал то на бабку, то на тканевую перегородку, осторожно взял штырь, убедившись, что женщину это не отвлекло, и уже напружинил тело, чтобы вскочить и броситься наутёк, как вдруг услышал громкое мерное дыхание.
Это в полную грудь задышал Афанасии. Кровь впитывалась в грудь, а бабка продолжала мазать. Здоровый цвет кожи растекался от груди, а руки и ноги слегка подрагивали. На щёки возвращался румянец.
- Афанасии! - Эдвард кинулся обратно на пол и слегка похлопал мальчика по щеке, надеясь, что тот очнётся, но женщина отпихнула его руку. Он ей мешал.
Я немного отвлекусь от происходящего с Камилой и Эдвардом, чтобы рассказать, что происходило с самим Афанасием всё это время.
Перед потерей сознания уши заволок звон, а глаза - мелькающая темнота. Сознание быстро, но незаметно путалось. Момент, когда Камила к нему шла, растянулся на вечность, казалось, что она никогда до него не дойдёт. Этот миг застыл и потерялся в темноте и звоне, которые заполнили весь мир, а тело потерялось в онемении. Все привычные чувства стали недостижимы. Афанасий видел сон, но что это за сон - он так и не понял. Какой-то бред, будто у него серьёзный жар. Яркий и красочный бред, из которого постепенно выплыла другая реальность взамен той, которая отказалась течь дальше. Парень осознал себя в полёте. Его швыряло из стороны в сторону потоками ветра, вокруг мелькали разноцветные точки в чёрной пустоте. Страшно не было. Было захватывающе. Он чувствовал себя дома. Это точно было что-то важное, чего нельзя упускать. Он метался будто уже сам по себе, он учился овладевать этим потоком. Постепенно ощущения родного дома прояснялись, и он понимал, что здесь есть всё то же, но в своём истинном, глубинном смысле. И вдруг он увидел дымчатую фигуру. Ему положено было быть здесь. Афанасий не мог больше метаться, он не мог не остановиться перед ним. Он всё время был рядом, и всё не может договорить самые важные слова, не может донести самую важную мысль. Любой бы при таком напряжении уже взорвался бы руганью, но не он. Исчез полёт и осталась только прямая дорога между ними. Фигура пошла в сторону Афанасия, подошла вплотную и сказала голосом отца:
- Ты не готов. Ты глуп и слаб. Но ты на верном пути. Ты должен идти дальше.
Слова не были слышны, но было само ощущение присутствия. Ощущение переживания такого чувства. Такого отношения. Восприятие опять начало мутиться, тяжесть тянула куда-то внутрь, через ту же бредовую границу.
- Вернись к матери….
Последний смысл едва успел дойти до рассудка, прежде чем Афанасий потерял связь с тем восприятием и снова проснулся в своём теле, которое внезапно оказалось не в том месте и моменте, где реальность остановилась. Он лежал на спине и смотрел на близкий каменистый свод пещеры, освещаемый малым огнём. С грудью что-то происходило. Это было что-то слишком грубое, но очень нужное телу, от того тело ощущалось противным. Сознание прояснялось дальше, и Афанасий понял, что слева в него усиленно всматривается Эдвард. В его голове явно копошилось очень много всего. Афанасий был рад его видеть. Справа же сидела та же конопатая женщина, которую он видел последней. Она и втирала ему что-то в грудь, и действительно делала это очень грубо, будто грудь не была чем-то живым. Будто Афанасий и для неё всё ещё был просто куском мяса, как для тех чудовищ.
Его снова пробила паника, и он бездумно пополз на локтях назад, выскальзывая из-под её рук. Он заметил, что рука у женщины была в крови, подумалось, что это кровь прямо из его груди, что ему только что месили внутренности. Это дало возникшей панике более чёткую форму. И тут он ткнулся локтем во что-то массивное. Афанасий перевёл туда взгляд - это была чья-то мёртвая голова, оторванная от шеи. Белёсые глаза закатились, обнажив бледные паутины капилляров, рот был распахнут, а язык в нём отсутствовал. Больше половины зубов не было в посеревших дёснах. Вся рожа будто застыла в потухшем стоне боли.
Отвести взгляд дальше назад было ошибкой, потому что оказалось, что Афанасий напоролся на влажную гору человеческих обрубков, сам почти находился в ней. Такой же, но всё ещё живой и цельный обрубок. Ничего не мешает его разрубить по кускам и набросать туда же, раз он сам сюда заполз. А может, его к этому и готовили, когда он лежал лицом вверх, может, он и не должен был приходить в себя? Он не понимал, почему он всё ещё чувствует это тело, если оно больше не сосуд для души, а только мясо. Зачем чувствовать в таком случае? А вдруг он никогда не перестанет чувствовать, даже когда его будут расчленять, сбрасывать в кучу к остальным и жрать по кусочкам?
От этих мыслей тело ощущалось особенно чутко. Каждый нерезаный сантиметр кожи, каждую мышцу, которая не должна быть такой цельной, каждую в скором будущем раздробленную кость, каждый потенциальный источник боли. Он уже чувствовал себя в этой заваленной комнатушке как в чьём-то желудке.
- У-у-у…. А со ступнями что? - Протянула женщина, рассматривая обожжённые желудочной кислотой ноги.
Она осмотрелась, нашла глазами какую-то толстую кожаную сумку и стала копаться внутри, что-то выискивая. Эдвард же протянул Афанасию руку и шепнул:
- Тише-тише…. Ты в порядке…. Всё хорошо. Иди сюда, давай.
Афанасий немного пришёл в себя. Он поднялся на ноги и юркнул к Эдварду, а тот схватил его за предплечья, не желая лишних действии, и стал тихо излагать план:
- Старики не в ладах. Как только они схлестнутся снова, надо осторожно уйти из их поля зрения. Без меня ничего не делай, я тебя намеренно ткну в плечо и дальше укажу. Понял?
Афанасий кивнул.
- В комнате за этим полотном есть два зелёных каменных копья. Ты бери один, я - второй. И мы как можно быстрее и тише бежим. Мы сейчас в самом конце того же ущелья. Чудовища к нам не подойдут….
Внезапно Эдвард заметил, что женщина отложила уже сумку, и прожигала его своим ядовитым зелёным взглядом. Парень искренне сделал невинный вид, потому что не понимал, в чём проблема.
- Этож насколько надо быть наглым!… - Строго сказала бабка на том же языке, на котором говорил Эдвард, правда, говорила она с жёстким акцентом. Эдвард от такой неожиданности напрягся и поджал губы. - Прямо при мне подначивать на кражу единственного нашего орудия защиты! Да вам и одного бы хватило, вы просто решили убить двух пожилых продавцов, которые вас вытащили из лап этих же монстров?!…
Эдвард не ожидал, что Камила знает его язык. Теперь нужен был план ещё надёжней, но в их положении чего-то лучше уже не придумаешь. Афанасий тоже понимал, что ситуация катится не в лучшую сторону. Он крепче вжался в товарища, готовый в любой момент подскочить и его за собой поднять. Парень навострил внимание до предела, чтобы не упустить тот самый момент, хотя и понимал, что осторожности и враждебности к ним только прибавилось, да и он не совсем уверен в происходящем. Он надеялся, что Эдвард уверен и тоже начеку, кто-то из них двоих обязательно увидит выход. А Эдвард решил попробовать завести разговор, раз уж они могут общаться:
- Что это за трупы?
Женщина пыталась открыть за кольцо туго затянутую склянку, которую достала из той сумки. Когда деревянная пробка поддалась и со звонким звуком вылетела, бабка перевела недовольный взгляд на гору в углу, потом на Эдварда. Её губы скривились. Она издала что-то между вздохом, харканьем и рыком, опустив взгляд в открытую склянку, полную жёлтой массы.
- Это на продажу. - Буркнула она, высыпая на руку содержимое сосуда. - Не побоишься протянуть мне ногу? - Насмешливо улыбнувшись, спросила бабка, взглянув в глаза Афанасию.
Афанасий не хотел доверять ей части своего тела, которое всё ещё слишком чутко ощущалось. А она, не дождавшись, сама с резкостью хищника схватила его свободной рукой за ногу. Парни дёрнулись, Эдвард чуть отполз, тяня Афанасия с собой, но бабка держала достаточно крепко, и у Афанасия получилось только лечь на лопатки. Конечно, если постараться получше, можно было вырваться, но после исцеления смертельной раны, у него было не настолько много опаски, что бы с силой пинать старую женщину, тем более, что они с Эдвардом и так ей уже жутко нагрубили ни за что. Тяжело дыша, парень застыл, внимательно наблюдая за тем, как женщина медленно обмазывает тонким слоем уже не чувствующиеся ожоги на ноге. Чувствительность постепенно возвращалась. Эдвард больше не тянул, он стоял сзади на коленях, держал Афанасия за плечи и тоже внимательно наблюдал, ожидая подвоха. Однако резко состарившаяся и потемневшая кожа на ногах в жёлтой субстанции приобретала прежний здоровый детский вид, а сама субстанция перенимала на себя всю прежнюю черноту.
Когда бабка закончила и отпустила ногу, Афанасий осторожно прижал её к себе. Он дотронулся до подрагивающей на весу перепачканной ступни, ощупал, осмотрел и убедился, что остался цел и даже здоров. Большим пальцем он соскрёб успевшую высохнуть субстанцию, похожую теперь на прилипший песок, и увидел, что эта целебная мазь забрала с собой даже просто грязь с пяток. Нога, которая одним движением очищалась от осадка, выглядела так, будто после рождения ни разу не ступала на землю, не ходила по кустам, камням, углям…. Все свидетельства того, сколько Афанасий прошёл и к чему приучил свою ступню, исчезли, будто с его приспособленностью и опытом всё было ещё хуже, чем было со слов Родича.
- Вторую протягивай. - Приказала женщина, забывшись снова перейдя на свой язык.
Она почти сразу вспомнила, что парни понимают на другом, и надо бы перевести, но Афанасий аккуратно протянул ей свою ногу. Это удивило Камилу. Она чутко отличала обитателей покинутых миров от обитателей основного мира, и была уверена, что оба парня принадлежат Яви. Они вызывали то самое чувство законченного совершенства, которое пока ничем не перебилось. Всё в них, начиная от внешности, заканчивая поведением, было настолько нормально и правильно, что намётанный глаз бабки, полжизни скитавшейся по самым разным мирам, не мог ни за что зацепиться. Она была уверена, что это случайно заблудившиеся в Криви детишки, и судя по тому, что они попали к здешним монстрам живыми и целыми, блуждать они должны были недолго. Но родной язык Камилы и Камиля был языком из мира, который уже покинут Создателем, хоть и относительно недавно.
- Откуда ты? - Спросила Камила на своём языке закончив со второй ногой.
Афанасий не ответил. Его немой словарный запас заканчивался на положительных и отрицательных кивках и указующем жесте. Женщина повторила вопрос на явленом языке, но Афанасий снова промолчал, за него ответил Эдвард:
- Он не разговаривает.
- А чего это?
- Голос украли. - Нехотя ответил парень, чувствуя, что уже ходит по грани того, какую информацию можно доверять подозрительным незнакомцам.
Ум Камилы расслабился, теперь всё более-менее складывалось, если представить, что украли не просто голос, а скорее язык в широком смысле. Сам-то голос может быть и на месте, но парень, видимо, напрочь разучился им пользоваться, зато научился без него понимать.
Женщина, давно лишённая возможности о ком-то позаботиться, хотела и тут помочь, голоса, как и прочие качества убиваемых ими с Камилем людей, тоже шли на продажу, шли как цельные души, выставленные красиво на полке на виду, так и отдельные их куски и свойства живых явленых организмов. Но это уже другое. Это уже не настолько откликалось, что бы отдавать потенциально дорогой товар, которого на самом деле в избытке не бывает. Но ведь можно представить ребят как потенциальных покупателей?…
- Смотри, - Камила с энтузиазмом в глазах наклонилась к Афанасию, заговорив на явленом, - я могу дать тебе один из языков тех, кого мы продаём. Человек ведь не только из тела состоит, правда? Существа из этого и других миров жадно желают всего, из чего состоишь ты и другие привычные тебе люди. Мы обмениваем у них эти части на что-то полезное и интересное, чего нет в вашем мире. А в вашем опять обмениваем, но уже на те самые части….
- Ага…. - Вмешался Эдвард, до которого вдруг дошло. - Это…. Это твой дед у моей матери пальцы вымогал? В обмен на проклятую магическую дрянь?!
Камила неопределённо пожала плечами, Эдвард же, шипя от колкой боли, осторожно встал на ноги, опираясь на штырь, и продолжил возмущаться, уже значительно возвышаясь:
- Там, в этой куче, где-то мизинец моей матери, да?
И тут его взгляд упал на закатившиеся глаза на половине черепа, обрубленного по переносицу, которая венчала эту трупную гору, и парня окатило мурашками. Он невольно умолк и опустился обратно, вспомнив про собственную безопасность, хотя на языке ещё осталось «было бы за что», но он решил пока снова постараться вести себя как можно осторожнее. Но Камилу он явно раздражал. Её глаза уже не просто выглядели неисправимо злыми сами по себе, женщина осознанно недобро сверлила взглядом юношу, явно жалея, что спасла и его тоже. Она продолжила уже на своём, проигнорировав необоснованные подозрения:
- У нас, вроде, есть язык, на котором твой спутник так нелестно изъясняется. Только это покопаться тут надо…. Но я тебе голос не могу подарить - нам в ущерб. Поэтому предлагаю обмен. Я заберу у тебя какую-то другую черту, - она достала из-под ткани своей рубахи почти плоскую голубоватую стекляшку в округлой металлической оправе, которую прочно усадила на свой чуть вздёрнутый неаккуратно слепленный нос так, что бы левый глаз глядел сквозь стекляшку. Правый она зажмурила, - а взамен…. язык…. Чуть-чуть иначе он у тебя будет звучать, придётся привыкнуть к чужому владению голосом…. Но это хоть что-то…. - Она внимательно рассматривала глаза Афанасия через прозрачную твердь, с трудом продолжая параллельно формулировать мысль. - Ты знаешь, я, кажется, определилась…. Способность привязываться готов отдать? - Бабка сняла конструкцию со своего лица и убрала обратно. - Она у тебя почти не развита, едва затронута, вот прям какой Боженька сделал, такая в тебе и сидит. Прелесть да и только! Ты, я вижу, всё равно ею не пользуешься, так почему бы нет?
Афанасий неосознанно повернул голову к Эдварду, но не смог отвести глаз от Камилы. Он хотел посоветоваться с ним, но понимал, что не мог, да и сам Эдвард не знал, о чём говорит эта женщина. Предложение было странным, слишком чужим в природе своей для Афанасия и от того, казалось, опасным. Но абсолютно всё здесь было чужим и опасным, хотя и доступным для понимания, и Афанасий к этому уже даже привык в достаточной степени, что бы быть открытым к происходящему, а не забиваться в угол. Однако осторожность была слишком важна, тем более, когда природа происходящего не может быть даже представлена. Хотя предложение не было в полной мере отторгающим, потому что сложно было сравнить привычную и важную способность общаться, хоть и на чужом языке, и почти неиспользованную, но уже хорошо послужившую ему способность. Быть немым-то неудобно, а привязываться самому к ещё кому-то было совсем незачем.
Афанасий всё-таки посмотрел в лицо Эдварду и увидел в этом лице только настороженность. Тот понимал, что Камила предложила что-то только Афанасию, сознательно отрезав Эдварда языковым барьером. Было видно, что Афанасий хочет подсказки, но Эдварду оставалось только кивнуть в сторону сидящей напротив ведьмы, как бы говоря: «Не отворачивайся, ТЫ должен разрешить это».
Это само собой возникшее доверие в опасности от почти взрослого товарища, который воспринимался таким стойким ко всем трудностям, вызвало у Афанасия глубокое, проникающее во все уголки ума и тела ощущение, что он по-настоящему способен быть взрослым, не кем-то, кто готов повзрослеть, а таким же, как сам Эдвард. Это было и страшно, и жутко приятно, будто вокруг открылся простор, будто это он стоял в толпе чудищ и ловко, хладнокровно орудовал штырём как тяжёлым, острым мечом, или по крайней мере никак от того воина не отличается. Из груди прилила сила, которая окатила чуткое тело, Афанасий зачем-то встал, и почувствовал, что ноги действительно изменились. Ощущались они нежными, тонкая, будто новорожденная кожа ступней и особенно пяток болела под весом всего тела, но это только снаружи, это была кожа, а внутри ноги стали тяжёлыми и массивными, как у отца. Кожа искажена, но внутри была сила, которая горела в основном в груди и шее, но растеклась и по ногам, и по рукам вплоть до кончиков пальцев.
Камила тоже тяжело встала, отнесясь с недоверием к такому виду и поведению, ситуация, кажется, двигалась к тому, что бы позвать в кладовку Камиля. Афанасий дождался, когда опасная чужая встанет на его уровень (хотя она всё равно была чуть ниже парня), и прожигая её пылким взглядом, кивнул, внутренне как никогда раньше готовый бросить вызов риску ради чего-то важного.
- Что, согласен на обмен? - Неуверенно спросила немного обеспокоенная женщина.
Афанасий кивнул ещё раз, но уже спокойней и твёрже. Камила бросила что-то не имеющее смысла, выражавшее одно лишь вышедшее на выдохе напряжение и наклонилась к самому массивному сундуку в комнате, который был низенькой женщине по самую грудь. Всё резное и расписанное деревянное хранилище глубоко синего цвета с позолоченным узором, напоминавшим будто увядшие, скрученные травинки, имело вид массивной сокровищницы. Этот сундук был главным украшением всего этого пространства и не был упомянут мной до сих пор лишь по той причине, что в сравнении с остальными аспектами сцены данная красотища не имела особой ценности, пока Камила его не открыла. Точнее, она подтолкнула крышку, чтобы та сама откинулась на такую высоту, до которой старушечья рука бы не дотянулась. Изнутри выплыли на вид серебряные полки, каждая из которых до отказа была заставлена рядами одинаковых стеклянных баночек, в большинстве из которых сложно было разглядеть какое-то содержимое. Точно такие же баночки Эдвард видел на полках стеллажа, который остался за тканевой перегородкой, вот только те были до отказа заполнены разнообразными жидкостями.
Камила вновь достала из-под рубахи оправу с голубой стекляшкой, нацепила на нос и с прищуром принялась проходить глазами по каждой полке. Дважды она вытаскивала какую-то баночку из общего строя, но тут же ставила обратно. И только на самой нижней полке, к которой бедной старухе пришлось наклониться с таким кряхтением, что молодым и здоровым парням стало неловко, и почти залезть по пояс во внутренность сундука, она достала нужную склянку с колыхавшейся на дне полупрозрачной голубоватой каплей.
Камила с громким выдохом выгнулась обратно, рукой помогая спине расправиться. Она жестом подозвала к себе Афанасия, у которого едва промелькнуло какое-то сомнение. Он больше не слушал то, что казалось ему необоснованной трусостью. Твёрдым, будто действительно утяжелённым шагом он подошёл к женщине и встал напротив. А она отцепила казавшейся жестяной крышку, от чего перекатывающаяся по донышку капля начала постепенно, но быстро париться, превращаясь в облачко, но Камила не дала этому облачку даже доформироваться, не то что вылететь, она быстро приставила горлышко сосуда к груди парня и сделала резкое вдавливающее движение рукой, будто что-то длинное было прямо за этой банкой, что женщина всадила в её дно. И хотя внешне это выглядело как бессмыслица, больше похожая на ритуал, капля исчезла, а Афанасий действительно почувствовал, как в зудящую непривычностью пустоту в груди влилось что-то по природе похожее на то, что там было изначально, но с совсем другими тонкостями. Оно растеклось по груди и чуть ниже, потекло ручейком и в шею, и даже в ротовую полость, достигнув самих губ лёгким выдохом. Камила с крайне сосредоточенным видом сделала такое же движение, но в обратную сторону, будто достала обратно то, что всадила, и банка снова наполнилась, но уже бурым сыпучим порошком. От этого Афанасий почувствовал только едва ощутимый холодок, который прошёлся откуда-то из шеи, вероятно, начинаясь ещё выше, где-то в неощутимых глубинах черепа, до груди, как раз того места, куда был приставлен сосуд. Но на этом ощущения закончились, ничего в нём не изменилось, и стало даже как-то глупо от того, сколько значения парень успел этому придать, чуть ли не испугаться до смерти, но он уже не мог винить себя в том, что не догадался до всего изначально. Глупо и глупо, главное, что жив. Глупо должно быть, когда в обыденном, известном с детства мире ведёшь себя несоответственно, а здесь остаётся только радоваться, что начинаешь хоть как-то отделять достойное и не достойное риска.
Заметив, что Афанасий как-то немного сдулся после второго движения, Эдвард настороженно спросил:
- Эй, ты…. Ты в порядке? Всё хорошо, Афанасии?
Афанасий усмехнулся тому, что даже Эдвард был недоверчив. Нет, они точно из одного мира, и они не глупцы, просто этот мир безумен, а они здоровы и осторожны.
- Всё в порядке…. - Неожиданно для самого себя сказал Афанасий не своим языком. Весь речевой аппарат работал исправно, но мысли сами собой формировались в чужие слова, казалось, что парень так наслушался Эдварда, что забыл как должны произноситься его родные слова. Осознание этого показалось фатально поздним осознанием смертельной болезни, которая уже успела убить что-то в организме, и не стоило ожидать, что она остановится. Афоня схватился за собственное горло, его тело обмякло, и он тяжело свалился на колени. Больше не было важно ничего, - ни тело, ни окружение, - несравнимо важным осталось только то, сможет ли он восстановить ту, утраченную часть себя.
- Ньет…. Иа хочью…. Остъаться ходним….
Он помнил, как эти слова должны звучать, но больше не мог произнести их правильно, родная речь не ложилась на тот язык, который с пугающей лёгкостью исторгал абсолютно чужеродные звуки. Глаза быстро намокали, а разум застилал кромешный ужас, который, казалось, тоже пожирал и убивал Афоню.
- О…. Так ты на другом разговариваешь? - Заметила Камила, продолжая говорить на своём, который не перестал быть для парня понятным, но он просто её не слышал.
Язык отторгал то, как говорили родители Афони и все те, кто остался там, где его начало. Нечто, поселившееся внутри, не могло быть частью его самого, хотя и притворялось тем, что ему подчинялось. Оно было хитрым, прожорливым и сидело прямо в его груди.
Формально он не сделал ничего плохого. Афоня получил желаемый инструмент, мог функционировать и идти дальше, но был ли в этом смысл, если Афоня перестал быть собой и никогда не достигнет цели в полноценном виде? Как можно считать, что он одержит верх, если он уже частично мёртв, и хуже того, изменён изнутри?
И тут до разума дошла совсем жуткая мысль, которой не стоило возникать, даже если она была правдива: а что если те чудовища, которые остались снаружи, в прошлом такие же люди, но изменившиеся настолько, что от людей остались лишь ошмётки человеческих личин? А вдруг это превращение уже необратимо?…
- Чьеловек! Я чьеловек!! Иа нье хъочьу!!! Нье. Хо. Чу. НЕ хочью!! - Беспомощно полушёпотом лепетал парень, держа себя широко растопыренными, будто от адской боли скрюченными пальцами за горло с такой силой, что уже начинал сам себя душить, хотя и не обращал на это внимания.
Эдвард взял тёплую ткань, которая была на Афанасие всё время до этого, подсел ближе и зачем-то накрыл ею плечи друга, не зная, как ещё можно успокоить или хотя бы дозваться, потому что было видно, что он просто не в себе. И Эдвард угадал - Афанасий заметил его, посмотрел потерянными, испуганными глазами прямо ему в лицо и чуть отпустил собственную шею.
Ткань, которую оставила ему Светослава, и которая снова лежала на его плечах, сделала то ощущение, что он умирает и превращается в чудовище, иллюзорным. Всё это хоть и прошло, будто парень резко проснулся от дурного сна, но не было известно, правда это или нет, если так подумать. Но по крайней мере основа самого Афанасия, всё, что было ему важно, было на месте - всё те же свободные руки и ноги, всё та же голова, и те же воспоминания о себе, то же человечное, что всегда его составляло.
Эдвард осмотрел его и, убедившись, что всё действительно в порядке, выдохнул сам. На выдохе он устало закрыл глаза, а когда они снова открылись, Афоню окатил глубокий взгляд, в котором смешались усталость, радость и всё та же далёкая тоска, которая хоть и ушла на второй план, но всё ещё виднелась на лице Эдварда. Он впервые ходил по такой грани отчаяния и бессильной паники и был доволен тем, что не свалился в эту пропасть. Жизнь у него была довольно стабильной, хоть и не лишённой опасностей, к которым, как я уже писала, он относился удивительно стойко. В его арсенале была даже кучка почти забавных историй о его умении сохранить самообладание. Он хорошо научился ответственности, даже слишком хорошо. И, в отличие от Афанасия, делил людей не на «своих» и «чужих», а на «друзей», «врагов» и «младших», которые не имели какой-то чёткой классификации. Младшие просто должны быть вне каких-либо конфликтов и опасностей. Эдварду было просто тяжело наблюдать, что он раз за разом заставляет пугаться ребёнка, о котором, кроме него, некому позаботится здесь. Да и сам Эдвард ощущал себя теперь точно таким же ничего не смыслящим и потерянным ребёнком, но чувство ответственности его не покидало. Это выматывало и пугало, как ничто прежде, и самообладание моментами уже трещало по швам.
Но он всё ещё мог быстро собраться духом и вновь включить разум в происходящее. Афанасий был перепуган, но внешне в порядке, дед всё ещё за полотном, а бабка рядом, просто смотрела на них, ожидая, когда этот припадок закончится.
- Что произошло? - Спросил Эдвард не то у Афанасия, не то у Камилы.
- Обмен. - Ответила женщина. - Способность говорить на способность привязываться.
- Я…. Я чувствую себя неправильно. - Неуверенно проговорил Афанасий на языке Эдварда.
- Язык-то чужой! - Раздражённо пояснила женщина. - Твоего у меня всё равно нет.
- А ты…. Ты кто?
Камила чуть-ли не рыча выдохнула и ответила:
- Продавщица я! Я уже говорила вам обоим. Мы с братом перемещаемся по мирам обменивая человеческие части на то, чего в Яви быть не может. И наоборот, появляемся в вашей родной реальности и обмениваем невозможные товары на человеческие части. - Она чуть наклонилась к Эдварду и с упором прогаркала ему в лицо. - И мы не одни такие! Есть много продавцов, для которых самое ценное в Яви - это человек и всё, что с ним связанно.
- И зачем вам это? - Виноватым голосом спросил Афанасии.
- Многое из того, на что мы обмениваем человеческие тела и души, оседает у нас, за счёт этого и живём. Стиль жизни такой. Да и я вовсе не рада принимать человеческие жертвы, другие обходятся и менее дорогим товаром, но мой брат…. Камиль…. Он жесток. И я редко ему перечу. Я…. я вынуждена за ним следовать, создавать ему сосуды для душ, вообще всю работу делать, а он только пользуется моим трудом…. И тем, что я его боюсь….
Женщина заметно помрачнела и спрятала глаза, её голос задрожал, будто на грани слёз, но почему-то она сочувствия не вызывала. Кровавая рука, грубо растирающая будто бездушное тело, всё ещё не покидала ум, а Эдвард и вовсе видел, что обращение с живым и раненым Афоней у стариков ничем не отличалось - оба хватали и швыряли его как мешок. Да и ругались они точно наравне. Так что внезапно возникшая затравленность жестоким тираном выглядела несуразно, но означала, что отношение к парням стало несерьёзным.
Пока Камила отвлеклась, закрыв глаза, Эдвард толкнул Афанасия в плечо и кивнул к выходу, который был прямо за спиной, но Афанасий не спросил самое главное для него. Вместо того, что бы двинуться назад, он дёрнул Камилу за юбку, отвлекая от фальшивых страдании, и, поднимаясь на ноги, спросил:
- А ты не знаешь Дурого?
- Кого? - Камила хмуро выглянула из своих рук. - Это имя такое?
- Нет, ну…. Мы не знали, как его имя, но….
- Ну и откуда мне знать, кого вы назвали дурым?
- В-вот. - Афанасий достал из кармана чудом чудесным ещё не выпавший стеклянный камень. - Эт-это его.
Камила взяла в руки камень, осмотрела и, раздражённая непониманием того, чего Афанасий пытается от неё добиться, переспросила:
- Откуда я могу знать, чьё это вообще?
Афанасий пришёл в полное замешательство. Ему представлялось, что обитатели подземного мира так же близко друг с другом контактируют, как и жители его деревни. В общем-то винить его не в чем, он не знал более широкого сообщества, в котором субъекты друг другу доступны, но не контактируют ни при каких условиях. Афанасию казалось, что такое событие, как возвращение одного из обитателей из-за кражи, должно быть известно всем, и Афанасия должны были ожидать.
- Н-ну я…. ук-крал это…. А…. ушёл…. - Только что приобретённый дар речи оказался не в силах функционировать при такой растерянности.
- Ушёл и ушёл, забирай себе…. Безделушка какая-то. - Она всунула казавшийся ранее таким роковым камешек обратно в руку парня, чуть не уронив на землю. - Кривлянин ушёл из Яви, получается, да?
- Я не знаю, кривлянин или…. Н…. П-под землю пров-валился вместе с домом и Антоном…. Мне прадед сказал, что я т-теперь должен тоже с-спустить вниз и…. Найти их…. Вернуть кражу и…. и мальчика домой.
Камилу смягчило лёгкое сочувствие, она сказала непривычно успокаивающе:
- Иди просто домой, ничего не надо.
- А, уже можно? - Глубоко удивился парень.
- Да и не надо было сюда идти, это просто случается с кривлянами, которые становятся слишком заметными в Яви.
- Да что значит «кривлянин»? - Встрял в разговор Эдвард.
- Существа, неестественные для вашего мира…. Ведь он же был похожим на человека, но не до конца, правда? Жуткий был?
- Да….
В округлённых глазах Афанасия удивление быстро закипало возмущением. Всё это, как оказалось, не имело никакого смысла, он не был ни в чём виноват и не обязан. Он не убийца и, видимо, даже не вор драгоценности.
- То есть, - такие слова с трудом произносились, - я могу просто вернуться домой? - Афанасий рассмеялся. - И мог не уходить?! И все несчастья просто закончатся?!?
- Ох…. - Камила с отвращением поморщилась. - А за тобой уже это…. Несчастья пошли?
Афанасия охватил безумный смех, в котором плясала злоба. Жестикулируя не скромнее Алёна, он принялся перечислять:
- Мой отец погиб, давая мне наставления! Дом моих тёток разрушен! Антон…. - Чужой смех заполонил всё горло, не давая продолжить. - Я не верну его, да? - Он не мог принять того, что и Камила с Эдвардом не смеются с ним вместе. - Его просто нет теперь, да?! Вся деревня, - вот тут в голосе запела боль, - сочла меня проклятием!
Камиль заглянул на шум, но на его присутствие никто не отреагировал, да и он не вмешивался в происходящее.
- Меня ночью повели в лес! Бедные мои родные думают, что я утонул! Что и меня тоже нет! - Смех и безумная улыбка сползли с лица, и осталась только по-детски глубокая обида и ярость. - Что я во всём этом виноват!! А получается, всё так и должно быть?!
- Заткнулся бы ты. - Пригрозил Камиль.
- Сам заткнись!
- Камила, я их долго терпеть не хочу. - Сказал старик на их языке и скрылся за полотном.
Эдвард, хоть и не понял сказанного, остро ощутил, как надломилась их с Афанасием безопасность. Это было слышно не только в интонации старика, но и в реакции его сестры, которая немного раздосадовалась и охладела, будто заранее отстраняясь от происходящего, но не настолько, что бы не суметь поучаствовать. Надо было срочно уходить.
- Афанасии, Афанасии!… - Позвал Эдвард, нервно тяня парня за рукав к выходу.
- Мне как без Антона-то возвращаться? - Голос был близок к сухому плачу.
Афанасий легко поддавался, он был безвольным, но всё ещё крайне беспокойным. Эдвард, опираясь на штырь, двигался напрямую к полотну, не заботясь о хитрости, которую предполагал изначально, и понимая, что их зажимают с обеих сторон - Камила подняла что-то из кучи хлама и с недовольным видом пошла следом, явно намереваясь остановить, а Камиль, судя по тону голоса и языку тела, отлучился недалеко и вот-вот вернётся точно не с пряниками. Из-за узости ущелья обойти его не получится, из-за хромоты убежать от Камилы не получится, так что оставалось только атаковать обоих, как бы ужасно ни было избивать стариков. Успеть выйти в следующую комнату до схлопывания ловушки было решено от неизвестности того, за чем именно вышел Камиль. Парень был готов в любой момент превратить свою опору снова в оружие.
Афоня же размяк совсем от потери ориентира. Последний ориентир, кажется, действительно растворился на глазах, если эта женщина не врала или не глупила. Но Афоне всё равно сложно было поверить в то, что в таком несерьёзном случае может быть такая реакция на кражу и упоминание Дурого. Получается, в самом деле, они провалились просто потому, что так бывает, и Дурый кем-то таким являлся, кто должен проваливаться сквозь землю. И, как рассуждала Светослава, Антон просто, как всегда, нёс несуразицу. А Родич?… Как так может быть, что его такие уверенные слова о подземном мире не совпадают со словами и поведением самих обитателей подземного мира? Во что вообще остаётся верить? На что надеяться? Куда идти? Что делать? Почему мир может быть настолько жестоким?…
Конечно, идея того, что мир дик и непредсказуем, но награждает за стойкость, как лес для охотника, не была забыта, и Афанасий всё ещё всей душой стремился победить в этой схватке, однако с каждым шагом реальность дичала всё больше. Счастьем должно быть то, что он ещё жив, но после такого откровения да ещё и внедрения в себя чужеродной части у него полностью опустились руки. Найти выход всё ещё возможно, ведь это в корне своём только вопрос его собственной слабости. И слабость не уходила, а только меняла роли: сначала ведомость и подчинение, потом растерянность, страх, неосторожность, и наконец, неуклюжесть и неспособность принять истину. Неспособность двигаться без смысла.
Да, Эдвард не страдал всеми этими пороками и даже в этот, действительно уничтожающий момент, находясь в ловушке, которую и Афанасий почти чувствовал, но не осознавал из-за нахлынувших переживании, уверенно шёл куда-то, не колеблясь ни мгновения. Да, Эдвард, не имея возможности даже шагать без поддержки, отбивался простой палкой от толпы чудовищ с завораживающей ловкостью и спокойствием, хотя за самого Афанасия в моменте разволновался вполне серьёзно. Но нельзя просто взять и забрать у него эти качества, он не Камила, что бы такие чудеса воплощать. Даже если назвать его братом, не случится так, что его черты вдруг однажды сами проснутся в Афанасие. Если смотреть правде в глаза, настоящего родства между ними нет.
Эдвард одёрнул полотно, и встретился почти нос к носу с Камилем, у которого в одной руке была корзина, полная какого-то барахла, а в другой - чёрное лезвие на короткой рукоятке, исчезавшей в старческой ладони. Мужчина замахнулся на Эдварда, но тот ловко уклонился и одновременно подвёл штырь под колено Камилю, из-за чего дед повалился на спину с крякающим стоном. Плетёная корзина упала рядом, и хлам рассыпался во все стороны, будто символизируя то, что в замершем и стонущем на полу старике с этим ударом что-то безвозвратно распалось и больше не соберётся.
Камила, заражённая суматохой, подоспела сзади и тоже замахнулась чем-то похожим на гранённый камень с торчащей короткой иглой, которая летела прямо в шею Афанасия, но тот с поразившей его самого прытью и силой врезал в камень правую руку, не задевая иглу, схватив его с другой стороны и уведя куда-то вниз, в настолько неудобное для Камилы положение, что она не могла его никак вывести для второго замаха. Но тут же в лицо парня полетел локоть другой руки, и он уже не смог так легко увернуться, локоть прилетел в висок, обдав голову затуманивающей, быстро отдаляющейся от тела болью. Тут уже включился Эдвард и со спины ткнул одним концом штыря в твёрдую часть груди Камилы, заставив женщину с силой отлететь назад, и она даже устояла на ногах, прошла по инерции ещё пару шагов спиной вперёд, простонав так же крякающе, как и Камиль, но глуше, однако, не удержавшись, всё-таки повалилась на пол, причём прямо в ту самую кучу с человеческими обрубками, где и затихла окончательно.
Камиль же продолжал кряхтеть, но быстро стихал, а Афанасий от удара локтем отлетел к каменистой стене, но стоял, шатался, но стоял. В его глазах было темно, он почти ничего не видел, чувство равновесия расплылось, и осталась только тяжесть веса. Он перестал бороться и позволил себе осесть и опрокинуть голову, но был в сознании, потому что продолжал пошатываться.
Эдвард, убедившись, что старики обезврежены, а Афанасий не ранен критично, подошёл к ларчику, где Камила хранила лекарства. На короткое время к уже тихим старческим стонам примешалось такое же тихое кряхтение Эдварда, который, оперевшись на штырь, пытался со всё ещё порезанным животом присесть к ларцу. Он выпрямился, устало выдохнул и открыл ларчик, ища тот самый сосуд, из которого Камила поливала плечо Афанасия. Парень вылил на руку немного содержимого: бледная розоватая жидкость, коснувшись кожи, никак не изменила её ощущения и была похожа на обычную, чуть прохладную воду.
Стоны окончательно стихли. Стало вдруг слишком тихо в именно этом участке, в то время как где-то вдалеке было слышно какое-то незаметно рычащее копошение вперемешку с той самой противной музыкой. Ну, не прямо той же самой в точности, это была другая композиция, но в том же стиле, Эдвард и не думал их различать между собой.
- Афанасии?… - Шёпотом позвал Эдвард.
В ответ он услышал будто сонное вопросительное мычание.
- Подожди, я сейчас. - Он стянул с себя рубашку, плеснул на руку ещё жидкости и поспешил к другу, на ходу обмазывая живот. - Давай, давай, уходить надо…. Афанасии!
Он присел к нему уже без боли, поднял голову за подбородок, вгляделся в хмурые помутнённые глаза и повернул голову в бок, осматривая ушиб.
Афоня же всё ещё не перешёл грань потери сознания и даже зрение не затуманилось окончательно. Вся растянутая во времени сцена скомкалась в одну картину: Эдвард одновременно и был рядом, и ходил где-то по кладовке; удар одновременно и произошёл, и происходил; сам Афанасий одновременно и отбивался, и пытался устоять, и сидел на полу…. Но из всего этого стало постепенно выделяться прохладное ощущение того, что боль в виске облегчается, что перед глазами сидит Эдвард, и что больше никакого движения вокруг нет. Парень втирал ему в висок ту же жидкость, это помогало не до конца, потому что залечивала она только физические повреждения тела, а вот состояние сотрясённого ума напрямую не исправляла, однако ум сам по себе без боли в голове относительно быстро собирался обратно.
- От меня одни беды. - Не до конца придя в себя, вяло произнёс Афоня.
- А от меня, что, нет бед?
Эдвард остановился и ещё раз оценивающе уставился в глаза, но его внимание отвлекло ощущение, будто он слышит, как из шумной области что-то проникает вглубь области тишины, в которой они сидели. Заметив, куда убежал взгляд Эдварда, Афоня тоже прислушался к тому, что от туда слышится и чувствуется.
- Прекращай жаловаться, это не поможет. - Шепнул Эдвард, не переводя на Афоню глаз. - Ни ты, ни я никогда не станем всемогущими и не сможем перестать избегать ошибок. - Он стал подниматься, и Афоня поднялся за ним, снова подставив своё плечо. - Но мы не немощные. Ни ты, ни я. - Эдвард строго посмотрел в прояснявшиеся глаза Афони. - Используй то, что составляет твою силу, а не сдавайся слабостям. Один я отсюда не выберусь.
Афанасий прекрасно осознавал то, что ему говорили, хотя всё ещё не вышел до конца из тумана. Но эти слова, этот тон, эти глаза, вес взрослого тела, опирающегося на него, и твёрдо держащая за плечо рука - всё это опять пробуждало отцовское чувство. По нити, которая связывает родителя и его дитя, Радомир вновь добрался до живых, хотя до этого только следовал за Афоней где-то за спиной, наблюдая. Радомир кивнул головой сына Эдварду, который говорил всё правильно и был по-настоящему достоин звания ценного товарища, несмотря на телесный изъян. Руками сына, которые были потоньше его прежних, Радомир прижал парня по-прежнему крепко и смотрел в ответ ожившим взглядом взрослого вождя охотников, хотя и уже не своими, а детскими, сыновними глазами.
Эдвард в полной мере происходящего не понял, но был более чем доволен таким спокойным и серьёзным видом. Конечно, он всё ещё старался рассчитывать на младшего как можно меньше, беря всю возможную ответственность на себя, но настрой у всех должен быть правильным. В конце концов, как минимум одно из чудовищ приближалось к шалашу.
Афанасий забрал ларец, положил во внутренний карман, и они пошли в соседнюю комнату за копьями. Эдвард не обратил внимания на то, куда именно их положили старики, но был почти уверен, что оставлены они были именно в передней части шалаша, и оказался прав: одно копьё было прислонено к каменной стене, а второе валялось на полу у стеллажа с сосудами. Шаги с неестественно чёткой ритмичностью приближались, и гость должен был вот-вот зайти. Афанасий потянулся к копью у стеллажа, почти полностью отпустив Эдварда, но, как только копьё удалось поднять, вернулся назад и подхватил надёжней прежнего. Копьё оказалось немного тяжёлым для рук Афанасия, но не настолько, что бы тот не смог его удержать. Просто оно слишком вольно болталось в ладонях, однако это должно было быть вопросом привычки. Воину нужно увесистое оружие вне зависимости от того, какие руки у Афанасия. Ледяной, вольный по природе своей внутренний стержень не знал никаких преград, кроме своей невидимости. Для него существовали только цели, условия и орудия.
- Дай мне. - В последние мгновения Эдвард потянулся к копью, заметив, что Афанасий с ним едва ли управляется.
- Я сам! - Упрямо настоял Афанасий настолько увесистым тоном, что Эдвард к собственному удивлению согласно отдёрнул руку.
Доходя последние шаги, гость произнёс девичьим голоском:
- Здравствуйте! Что по ручкам?
Эдвард, в отличие от Афанасия, не понял языка, но от этого голоса у обоих пробежали мурашки, которые зарядили на резкие движения. Эдвард приподнял свой штырь, но ткань уже открылась, и взору парней предстала молодая худощавая девушка, из которой, казалось, выкачали все соки. Её шея и будто вручную растянутое в улыбке и закреплённое так лицо были на вид слеплены исключительно из тонких жил и мышц, которые туго обтянули кожей. Хоть девушка и была иссушена и немного морщиниста, она точно не была старухой. Девушка была молодой и крепкой, хотя уже очевидно, что это была личина, сшитая из мертвецов. Крепостью дышала сама основа, которая хорошо узнавалась по дрожащим, резким, напряжённым движениям.
Существо только отодвинуло шторку и просунуло туда большеглазую девичью голову с пучком тонких тёмных волос.
- Руки, ручки-ручки! - Весело пропела она, найдя парней взглядом коричнево-зелёных глаз. Не было понятно, осознавало ли существо, что произошло в шалаше, ждало ли прежнего обслуживания, боялось ли заходить или готовилось к атаке, но Афанасий с Эдвардом, не сговариваясь, решительным шагом двинулись навстречу. Афанасий направил свободной рукой копьё острием в пришедшую, а Эдвард на ходу занёс за плечо штырь на случай, если копьё не сработает. Парень успел заметить, что зелёный камень потускнел, но не знал, как это влияет на его свойства.
Существо на мгновение сделало шаг назад, скрывшись за тканью, но потом качнулось обратно внутрь и с громким рычащим воплем разверзло свою грудь у самой шеи, запрокинув голову далеко назад, где она мертвенно заболталась. В распахнувшейся плоти открылось множество маленьких ртов, которые местами сливались друг с другом глотками и рядами клыкастых зубов. Всё это имело беспорядочный вид, будто образовались эти пасти на месте ран от копья неоднородной толщины, нанесённых кем-то в припадке безумной ненависти.
Вопль издавали именно рты, каждый на свой лад, но все дребезжали и рычали, этот резкий, громкий звук растерзал слух и рассудок, заставив парней срочно что-то предпринять. Афанасий бездумно ткнул копьё в живот чудовищу, заставив его наклониться и только приблизить клацающие зубами, голодные пасти к лицам обороняющихся. Эдвард же стукнул штырём по спине, свалив тварь с ног. Шея опять выпрямилась, и, лёжа грудью вниз, чудовище вновь походило на обычную девушку в грязно-бежевом не подпоясанном платье. Но рты продолжали глухо верещать, а некоторые из тех, которые были аж на плечах, и вовсе не приглушались. Эдвард бросил свой штырь на землю, выхватил у Афанасия копьё и проткнул чудовище, пригвоздив его грудью к земле, пока оно не успело подняться обратно. Рты стали быстро смолкать.
- Всё работало иначе. - Сказал Эдвард через вздох, проведя рукой по лицу. - Эти копья далеко отгоняли чудовищ.
- Может, их нужно два? - Предположил Афанасии.
- В любом случае возьмём оба. - Подумав ответил Эдвард, с неохотой соглашаясь с идеей дать и младшему такое же средство самообороны, будто пробиваться к выходу они будут на равных.
А пробиваться, видимо, придётся, потому что копья потускнели и не загорались цветом даже после того, как оба оказались в руках, из чего можно было предположить, что теперь они не обеспечивают неприкосновенность, а становятся простым оружием, хоть и по-настоящему действенным в отличие от штыря, который остался рядом с Камилем на полу.
Эдвард отодвинул ткань, закрывавшую угол пещеры. Перед Афанасием открылось то же ущелье, но с противоположной точки. Выход был виден, он темнел узким проёмом далеко впереди, в конце булыжной дороги, а перед ним были те же цветные сооружения и вновь очеловеченные существа. Вновь всё это напоминало праздник, удивительным образом растянувшийся на расстояние раз в 10 больше родной деревни Афанасия.
Разум заволок туман из смеси страха и решимости. Будто уже умершее и переваренное тело Афанасия, познавшее себя до самых внутренностей, собралось обратно, вывернувшись наизнанку, и шло на иной, мистической силе навстречу своим убийцам. Некоторые уже обращали своё внимание на идущих, но стояли замерев.
- Мы пригрозим им сначала, не кидайся на них. Слышишь? Может, получится. Афанасии!
Но Афанасий не слышал, он шёл в тумане с одной, поглотившей его целью - быть сильнее, чем они. Впрочем, и Эдвард быстро понял, что пространства для хитрости здесь нет, и чудовища лишь на время замерли, а потом всё же двинулись к ним. Находившийся ближе всего к идущим мужчина пошёл на них, никак не разрываясь и не обнажая пасти. Он просто едва заметно улыбался с непонятной причиной и мирно шёл навстречу. Эдвард уже рассчитывал удар, но Афанасий вдруг выскочил вперёд из-под плеча и решительно налетел на человека, замахнулся, чуть не задев товарища за спиной, и вдарил тяжёлым копьём наотмашь. Копьё полетело само и понесло за собой парня, он силился удержать неудобно гладкое оружие, которое норовило выскользнуть из рук, и самому устоять на ногах. Копьё попало в бок мужчине, и он отлетел в сторону. Вот тут личина и разорвалась, из неё высунулись множество тонких лапок, похожих на металлические иглы, и попытались схватиться за копьё, добраться по нему до Афанасия. В боку показалась тёмная пропасть, которую обрамляли эти лапки.
Ещё мгновение - и парень начал бы стучать копьём оземь, чтобы стряхнуть неведомую тварь, но Эдвард успел проткнуть её раньше. Округлое отверстие рта сложилось овалом под нажимом и даже после того, как было освобождено от оружия, вяло обмякало, его лапки бесцельно засуетились в предсмертной агонии, быстро теряя силы. Неровно выдохнув, Эдвард выпалил:
- Режь, убивай их!
После чего стукнул налетевшую на него безротую женщину по голове. Она отлетела назад и легла на бок, стало, кстати, видно, где был рот - между подбородком и шеей, причём совсем человеческий. Эдвард, не мешкая, пронзил её живот, из которого по копью потянулись вверх зубки разных длин, они явно пытались прогрызть то, что вонзилось в тело, но неумолимо оседали обратно, замирая.
После протыкания и удостоверения в том, что силы начали стремительно покидать существо, Эдвард переключился на других, уже окруживших его чудовищ, снова принявшись размахивать копьём вокруг себя, больше расталкивая существ, но в любой более-менее безопасный миг силился успеть проткнуть упавших. Его беспокоило то, что он потерял Афанасия из виду, но очень скоро краем глаза он успел заметить мелькнувшее на границе зрения зелёное копьё. Афанасий стоял к нему спиной, не имея возможности далеко отойти. Эдвард мельком взглянул на происходящее за его спиной - парень неумело, но порывисто и решительно размахивал тяжеленным копьём, едва успевая отпихивать чудищ от себя.
- Протыкай. Протыкай, режь! Не просто расталкивай. - Напомнил Эдвард, чуть не пропустив в свою шею чей-то коготь. Осталась только значительная, но не смертельная рана.
А на Афанасия всё-таки напирали толпой, и он упёрся спиной в спину Эдварда, не давая тому свободно двигаться, рукам не было пространства для махов, они уже были в кровь исцарапаны и дрожали от напряжения, не слушались полноценно, да и пространства для них просто не было уже физически. Из толпы выбился, казалось, ходячий рот с многочисленными рядами зубов, от человеческой личины которого осталась только коса, мелькавшая где-то позади пасти. Он распахнулся откусить от Афанасия хотя бы часть, но его сшиб в сторону Эдвард вместе со всей остальной толпой, и у парня остались только глубокие царапины на лице, руках и коленях. Самому Эдварду отвлечение от своей стороны стоило части левого бока и рёбер. Вертеться стало сложнее, но всё ещё можно, хотя значительная часть того механизма мышц, которые позволяли ему это делать, слева просела вниз или вовсе оторвалась. Но он не мог позволить себе остановиться.
- Прокалывай их, ну!
Его удар сбил оземь всего одного монстра, зато освободил пространство перед Афанасием, и тот, ни мгновения не мешкая, проткнул упавшего получеловека-получудище копьём сверху вниз. Чёрная плоть, разорвавшая свою личину со спины, лопнула и извергла из себя поток чёрной жидкости, быстро оседая, будто только из жидкости и состояла. Да и копьё не упёрлось ни в одну другую ткань, кроме шкуры. Невольно поразившись самим собой, парень застыл на непростительный миг, упустив очередные зубы, дотянувшиеся до его левого локтя и разорвавшие какой-то важный для движения всей руки ниже сустав. По руке ручьём растеклось онемение, и рука отказалась держать, только двигалась с колкой болью. Из-за спины Эдвард оттянул существо на свою сторону за шею, но урон уже был несовместим с боем копьём, то есть осмысленным боем.
Афанасий всё же отпустил оружие, не сумев орудовать им одной рукой. Он хотел отбиваться дальше хоть так, просто расталкивая, и уже будто приучился заставлять своё тело работать так, как оно физически ещё могло, несмотря на сопутствующие раны и боли. Но тело просто отказалось. Ноги подкосились сами собой, и всё, что успел налету заметить мой главный герой, - толпа почти исчерпала себя. Сквозь этих существ проглядывалась освещённая огнями скалистая стена ущелья. В этот момент вообще будто всё восприятие перевернулось, и воин перед ордой неодушевлённых врагов, который старался причинить больше разрушения, чем получает сам, стоял, потому что есть чему стоять и чем биться, мышцы эти ещё не разрезаны, вот этот воин вдруг превратился в обессиленного ребёнка, упавшего к ногам взрослого, которого назвал старшим братом, и который продолжает биться. Осталось уже только около дюжины чудовищ, они резво нападают, Афанасий открыт перед ними, но не боится. Всё самое страшное от смерти он уже пережил, осталась формальность. Но скорее всего Эдвард его отобьёт и поднимет на ноги, хотя и не верилось в это. Тело больше не могло вмещать в себя сил. Но Афанасий всё-таки доказал, что Родич в нём ошибся. Умирает он не от мороза или лёгкой хвори, а перебив целую толпу клыкастых чудовищ. И умирает уже дважды.
Эдвард услышал, что его друг за спиной рухнул. Он не знал, от чего именно, не мог позволить себе его осмотреть. Эдвард пострадал куда серьёзней. Афанасия, обильно истекал кровью, главным образом через бок, но и порез на шее давал о себе знать: сознание затуманивалось, и держать тело на ноге, одновременно с этим продолжая отбиваться от оставшихся ничуть не убавивших в скорости и кровожадности монстров, было физически сложно. От усталости он, может, и не упадёт так быстро, как Афанасии, но вполне способен просто потерять сознание от тяжести кровопотери.
Оставалось совсем чуть-чуть, он был на грани того, что бы добить абсолютно каждого, кто так решительно бросался на пришельцев. У парня не было сил спорить со своим убеждением, что больше тут никого и нет. Стоит только себя перебороть, добить последнего, устоять, свалить на счастье не твёрдо стоявших на ногах или клешнях всех, проткнуть последний раз, и можно будет наконец-то заботиться только об уже имеющихся ранах. Их легко залатать с помощью волшебного порошка. Надо только выстоять. Выстоять - главное.
Осталось всего лишь трое. К великому сожалению, даже стоя на горе трупов своих сородичей, они были столь же решительны. Один был ростом даже ниже Афанасия, и в человеческом облике выглядел как ребёнок неопределённого пола, но сейчас, полностью скинув эту оболочку с себя, он выглядел скорее как какой-то жук с шипастым клювом на месте рта. Он давно крутился под ногами, но Эдвард одновременно и пропускал его мимо внимания, сосредотачиваясь на более внушительных тварях, и переживал по-особенному - как бы не укусил за здоровую ногу. Вот так вот, только отгоняя его от себя и Афанасия подальше, он и дотянул его жизнь до самого конца, что стало ошибкой, так как вот именно сейчас он всё-таки умудрился цапнуть за переднюю часть бедра, за что справедливо был придавлен рухнувшим на него коленом. Эдвард с отчаянной досадой выругался, наблюдая за двоими оставшимися, которых он успел в прошлое столкновение откинуть довольно далеко, а одного и вовсе повалить, заколол бы, если бы сам не свалился.
Тот, который устоял на ногах, имел не ноги, а множество тонких лапок, напоминавших те, которые бывают у мух, например. Они торчали прямо из человеческого торса, который представлял из себя совсем юную девушку, у которой отдельными участками кожа была сильно сморщена и обвисла как у стариков. Лицо всё ещё выражало эмоции, которые перетекали из одной в другую без смысла, речи и осознанного внимания. Плечи были неестественно высоко подняты и постоянно плавно меняли своё положение, будто то, что насадило на себя эту личину, таким образом поддерживало своё равновесие. Ножек было аж штук десять, так что эта тварь была особенно устойчива, хотя и эти ножки не давали ей хорошо сопротивляться ударам, до падения было не так уж далеко. Эдвард стал для неё даже более удобен, как добыча, потому что у неё пасть вовсе снизу располагалась, между основаниями ножек, там, где обрывался девичий торс.
Эдвард успел направить копьё и, резко выдохнув, встал на левую ногу, направляя удар вперёд, чтобы поразить цель как можно дальше от лежащего между ними Афанасия. Вкладывая в удар все оставшиеся силы тела, он двинулся вперёд вслед за копьём, и невольно перенёс вес дальше единственно опорной ноги. Остриё пронзило самую грудь существа, а вернее то, на что была насажена человеческая грудь. Оно кряхтя заверещало где-то снизу, а тело быстро, но мягко выгнулось плечами и головой от Эдварда, будто пыталось сползти с копья, но ножки не согнулись. Вторая тварь уже встала и шла на парня с боку, но он хотел всё же повалить первого. Он опирался на копьё, продавливал всем своим весом, и ножки не выдержали в тот же момент, когда острие прошло насквозь. Существо свалилось, точка опоры пропала, и Эдвард случайно встал на кривую свою ногу всем весом, прогнув её ещё больше, и всё-таки свалился опять, выпустив из рук застрявшее в плоти копьё.
Всего одно чудище, последнее после всех поверженных, было в паре мгновений от парня. У Эдварда не было времени на него оглянуться, только попытаться отскочить с прямого пути. Он резко перескочил на руках через Афанасия, но это его не уберегло, да и не могло уже ничего уберечь от того, что бы быть схваченным. Обе ноги пронзила боль, которая высосала остатки сил как-либо бороться. И Эдвард в итоге тоже упал от усталости. Он уже не разбирал, что это именно за чудовище, куда и как его заглатывают, хотя и не смирился. Просто тело обмякло и страдало в бессилии, жизни в нём осталось слишком мало, но душа ещё не вышла.
Одним рывком раскусив обе ступни и превратив их в кашу рядами клыков, монстр проглотил добытое вместе с обломками костей и возбуждённо зарычал прямо в ноги жертве. Тут же последовал второй рывок ещё быстрее - монстр заглотнул ноги по середину голеней, чтобы так же вонзить зубы….
Эдвард почувствовал, что проехался спиной по чему-то, напоминающему древко. «Копьё Афанасия!» - он ухватился за эту мысль. Весь мир был сжатым до дорожки к монстру в пасть, к концу боли, а вечное время сжалось до пары рывков, за которые монстр его прогрызёт до конца. То, что в таком крошечном и обречённом мирке оказалось оружие для Эдварда и время для сопротивления, было чудом, было смыслом его, - Эдварда, - жизни.
Половина голеней раздроблена и проглочена. Ещё рывок - колени в зубах. Скорость пожирания не сбавлялась, и спасать оставалось всё меньше и меньше.
Прокатившись вновь на спине, Эдвард приподнялся на руках. Копьё стремительно ускользало от него, но он почти случайно смог в этом движении развернуть копьё к рукам.
Ещё рывок - в пасти половина бёдер, однако Эдвард уже приподнял копьё над собой, уперев древко в плечо, а остриё - куда-то в пасть между клыками, в самые дёсны, отталкивая тварюгу от себя. Изнеможённые, исцарапанные и обескровленные руки чудом слушались, но дрожали и не ощущались своими. Однако самое сложное было исполнено - тяжёлое копьё поднялось и упёрлось между остатками человека и последним уцелевшим монстром.
Возбуждённое рычание сменилось резко озлобившимся кряхтением. Чудовище очень сильно хотело жрать, но этот хищный голод встречал лишь боль и давление. Гусеничными лапами оно пыталось протолкнуть пищу так, что бы колкое давление во рту не усиливалось, ощупывая в сущности способ спихнуть древко копья с плеча Эдварда, но тот не дал много времени на это. Прокусывая от напряжения губу до крови, он отчаянно приподнимался рывками, вонзая острие всё глубже, заставляя желание чудовища не отпускать добычу работать на себя.
Кряхтение перешло в мерзкий вопль, который очерчивал весомый перелом - тварюга была обречена. Ряды лапок отпустили огрызок тела и старались выдернуть копьё, но только бешено скользили по нему то вверх, то вниз. Эдвард расправился и лёг прямо поперёк Афанасия, наконец развалившись и попытавшись отдышаться через стоны боли и счастья. Он слабо улыбался. Спихнув древко с плеча и обрушив почти замершее тело частично на себя, Эдвард позвал:
- Афанаси….
- А-а?
Афанасии, кстати, так и не потерял сознание, пока лежал, оно только помутилось. У него не было ни одной смертельной раны, он просто не смог дальше биться и даже стоять на ногах.
- Где…. гд-г-где ларчик их?
Тёплая одежда всё ещё была привязана к шее как плащ и лежала прямо под спиной Афанасия. Ларец точно никуда не делся, потому что парень до самого падения чувствовал, как он болтается неудобным грузом на одежде, постоянно стуча о грудь и бока. Правая рука дрожа потянулась через грудь к карману, зацепила непослушными пальцами грани ларчика и медленно высвободила его из ткани кармана. Ни разу не взглянув на него, Афанасий перетащил ларец себе на исполосованную грудь.
- Эдвард?…
Ответа не последовало. Афанасий открыл глаза и свернул голову в сторону, чтобы посмотреть ему в глаза, но не встретил ответного взора. Голубые глаза парня безотрывно смотрели на ларчик, мирное, уставшее лицо застыло в одном выражении и больше не менялось, всё, что от парня осталось, застыло и перестало быть живым. Сердце Афанасия колюче сжалось, он растерялся, силясь осознать произошедшее прямо у него на глазах. Афанасий с большим трудом приподнялся на локти и, увидев всю картину того, что стало с телом его друга, осознавал всё быстрее и глубже. Кроме того, что ноги по колени отсутствовали, он весь был неестественно бледен и покрыт ранами, которые лениво сочились тёмной, густой кровью. Даже раны умирали и больше не вызывали той неприязни, которую ощущаешь при осознании чьей-то боли. Эти раны не выглядели болезненно, это были просто разрывы мёртвой плоти. И это тело лежало прямо на животе Афанасия, самым неоспоримым образом показывая ему, что прямо здесь может произойти с тем, на кого он захотел стать похожим тут и на кого смотрел с восхищением. Чувствуя на себе тяжесть его безжизненного тела, Афанасий ощутил, как его что-то прогрызло изнутри, оставив только звенящую пустоту.
Но чувства одиночества не было. Афоня не чувствовал себя брошенным. Отец всё ещё ощущался где-то рядом. Он беззвучно давал свои привычные прямые советы в пустоту рассудка и чувств, держал Афанасия за бессильные руки. Ведь было решение, стоило только подсказать, а дальше дело за движениями и временем.
Ларчик был прямо в его руках. В ларчике синий сосуд. В сосуде розоватая жидкость, которая раньше в скорых темпах залечила порез на животе Эдварда. Афанасий попробовал облить ей порез на шее - порез стал затягиваться, и что самое главное - брови дрогнули, а глаза прикрылись. Значит, жизнь ещё не покинула его, и время ещё не ушло до конца. Афанасий облил жидкостью один огрызок ноги - плоть потрескивая стала медленно расправляться, будто скомканный лист, который избавили от давления. Это не напугало. Кожа затягивалась на глазах, возвращая ноге привычный вид, если только не обращать внимания на то, что штанина была всё ещё оторвана по колени и нога опять была перекошенной. Вторая нога, опорная, тоже отросла обратно, стоило только её так же облить жидкостью из сосуда. Её, к слову, было уже чуть меньше трети того, что мог вместить бутылёк. Афанасии, всё так же бесчувственно и бездумно продолжил обмывать раны и порезы. Будто в трансе, будто не самовольно, а по указке он делал и думал только то, что надо было. Раны, боль, разрушения его и его товарища затягивались под уверенными движениями рук Афанасия. Он чувствовал, что воплотил ту часть внешне пустой отцовской натуры, которой до этого было тесно в нём и его нутре. Теперь же он наконец-то оказался достаточно пустым и готовым к принятию чего-то такого тяжёлого. Он уже стал тем, без чего не выносил обходиться вне дома и без чего нельзя было быть таким разрушительным. Теперь он точно вернётся домой и расскажет, что всё не так, как говорил Родич. Что он исправит все утраты. Он больше не источник несчастий, а сам точка опоры для себя и, может, кого-то ещё.
Эдвард вдруг издал что-то между резким выдохом и стоном, закрыв глаза до конца. Афанасий остановил взгляд на его лице, не отвлекаясь от обмывания его исцарапанной руки живительной жидкостью. Эдвард теперь дышал явней, а на лице проступила боль. Он отступал от смерти всё дальше, хотя не стал выглядеть хоть чуток здоровей - всё такой же бледный, худой и изнеможённый. Много уверенности такая картина не давала, но то, что он двинулся в стороны жизни, давало возможность надеяться на то, что ребята скоро снова полноценно будут вдвоём.
Афанасий проходился чуть влажными пальцами под своей рубахой, пытаясь нащупать ещё не заживлённые порезы, и слушал тишину вокруг - никого живого, кроме них двоих, не было слышно. Снаружи только огромная безжизненная пустыня, откуда очень маловероятно, что бы кто-то пришёл сюда. Можно было быть более-менее уверенным в своём одиночестве, но тревога от этого места не уходила, и, несмотря ни что, дольше здесь оставаться не стоило.
Афанасий очень нехотя встал на ноги - это оказалось куда легче, чем ему представлялось совсем недавно. Тело было довольно сильным и лёгким, особенно там, где ещё недавно были самые глубокие раны. Такая неравномерность в теле вызывала неприятное отрешение от него, будто ему постоянно мерещилось всё то, что чувствует, и он не мог уловить, что с его физическим состоянием на самом деле, но всё это болталось где-то на окраинах ума, самое главное - было возможно идти и нести с собой до сих пор не пришедшего в себя Эдварда. Афанасий потянулся, привыкая с необычному самоощущению, сложил уже почти пустой сосуд в ларчик, защёлкнул его и закинул обратно во внутренний карман. Он попробовал взять Эдварда на плечо, как носил Елену, но очень быстро понял, что это возможно только с маленькой девочкой. Тогда он попробовал закинуть его за спину, держа за руки. У Росина была сума с двумя лямками, которую он держал так же через оба плеча. И вот это уже было удобней, хотя Эдвард был подлиннее сумы Росина, и его ноги волочились по земле, но это было не так уж важно.
Вместе со своей ношей парень добрёл до входа в ущелье. До сих пор его преследовала только тишина, разбавляемая его собственными шагами и шорохом волочащихся за его спиной ног. Пустота, сопровождаемая чувством чьего-то присутствия, и Афанасию думалось по большей части, что это присутствие защиты, а не опасности.
Хочу, кстати, немного порассуждать об этом ощущении присутствия отцовской фигуры. Мне бы не хотелось, что бы читатель вслед за моим героем поверил в существование здесь призраков. Нет, просто Афоньке сложно принять чувство отсутствия кого-нибудь рядом, тем более посреди неизвестности. Даже в суевериях его родной деревни не было такого, что умершие как-то помогают, на что-то влияют в мире живых, и если бы Афоня продолжил жить дома, то с возрастом научился бы отпускать умерших для их же блага. Родич, как главный на тот момент источник мировоззрения, говорил о духах, которые слишком долго не покидают места, где они жили, как о тех, кто не может найти путь дальше и не может вернуться в мир прежний. И остаются они только как «духи», на тонких, что называется, планах. Афоня просто ещё слишком маленький, что бы в таких условиях остаться совсем одному или с малознакомым человеком. Может, я зря оставляю этот абзац, но мне хочется, что бы хотя бы читатель не обманывался, раз уж Афоню не исправить. Даже если бы я могла поговорить с ним, он бы не согласился с тем, что он просто оказался немного не готов ко всему происходящему. Если честно, я бы и не стала с ним спорить, как бы у меня ни чесался язык. Может, без подобных костылей, он бы и не справился с происходящим, но тебе в такую мистику верить незачем. Не подумай, я не считаю, что мой читатель обязательно глуп, просто я, кажется, не умею грамотно отвлекаться от мироощущения моих героев, а здесь не захотелось оставлять двусмысленность.
Пока мы тут с тобой отвлеклись, парень уже прошёл довольно внушительное расстояние, даже миновал те самые две скалы, где они останавливались на пути туда. Он шёл очень медленно, но не думал об этом. Просто экономил силы и двигался, шаг за шагом всё ближе к цели, пока до его притупленного ума не дошло, что ноги опять подкашиваются. А ведь он прошёл уже больше половины пути, но теперь, кажется, придётся надолго остановиться прямо на открытом месте. Ни скал, ни холмика, ни чего, что хоть как-то походило бы на укрытие. Усыпляющая разум и тело тревога вводила в онемение рассудок, оставив только осознание бессильного присутствия в чужой пустыне, которая под своей пустынностью может скрывать что угодно, что Афанасий не способен даже распознать. Но он не останется здесь навечно. Эта мысль освобождала и давала более привычную надежду на то, что он через всё пройдёт.
Но пока что они оба здесь. Оставалось только лечь рядом с товарищем и постараться забыться до конца. Может, подумать о хорошем. Он лёг на спину и устремил глаза в фиолетовую бездну неба. Оно было неприятным. Чужим. Даже небо. Афанасий закрыл глаза, и перед ним сама собой встала другая картина: лето, поле, речка у дома. Он с Еленой и Антоном бежит вдоль течения, пытаясь обогнать его и споря, обгоняют они реку или нет. Они швыряют ветки, листья, цветы в воду. Всем троим весело и интересно. Даже Антон теперь казался Афанасию милее прежнего, но вот только он всё равно старался избегать взгляда в его глаза. Было так хорошо просто быть всем вместе и глупо играть. Было уютно тосковать дома, пугаться безобидного и одновременно воображать себя всесильным. Было хорошо быть рядом с родными и даже не думать об этом. Сколько бы они ни бежали, деревня так и оставалась сбоку, будто тянулась бесконечно. Они забрасывали цветами и листьями воду, пока она не превратилась в цветущий поток, в который они бултыхнулись и веселясь поплыли вдаль. Елена продолжала бежать от Афанасия по воде, он торопился её поймать и обнять, но она, хохоча, выкручивалась каждый раз так ловко, как не делала этого на самом деле. Её всё никак не было в руках. А вот Антон смог её словить, не смотря на то, что был сильно младше Афанасия. Они стали плясать, и бегать, и ускользать из рук раз за разом, даже не обращая внимания на догонялу.
Вдруг Афанасий взглянул в сторону деревни. Её не было на месте. Только темнеющая пустота и голая земля. На ней стояла одинокая мама. Она была взволнована, будто очень хотела крикнуть что-то, но боялась. Женщина скомкала одежду на груди, там, где было сердце. Афанасий хотел выскользнуть из потока и подойти к ней, чтобы обнять и не видеть её такой, не оставлять стоять одной там, но поток нёс его дальше, утягивая с собой и остатки света, в котором стояла мама, позволив мраку уничтожить её образ. Бешеный поток красок и образов с силой и шумом нёс Афанасия всё дальше, и хотя он не мог выйти из него, но мог попробовать продолжить игру - продолжить догоняжки. Парень лихо маневрировал в скором течении всего, что только могло быть, всего яркого и интересного, чего ему, вроде и не хватало когда-то. Афанасий гнался за Еленой и Антоном, но девочка уже нигде не виднелась, а вот мальчик выплыл из этого течения так, будто течения и не было. Он просто стоял перед Афанасием спиной, не подчиняясь ничему вокруг. Афанасий понял, что и сам не маневрировал, а тоже просто находился там. Антон спокойно обернулся, как обернулся бы любой маленький мальчик. Он плакал чёрной кровью, такой же чёрной и густой, какая была у убитых недавно чудовищ. Он испуганно смотрел на Афанасия. Антон заплаканно спросил:
- Афоня…. За что?…. Я хочу к маме, Афонь…. Верни мне маму, пожалуйста! Прекрати, прошу!
Бешеный поток образов становился всё лихорадочней, в нём пропало всё прекрасное, и остались только хаос и безумие, в которых узнавались знакомые чудовища. Они так никуда и не делись, больше не могли деться, потому что уже давно его съели, теперь их пасти и боль, причиняемая ими, была всем миром. Остальное - бред. Афанасий до сих пор от них отбивается и никогда больше не отобьётся, он завертел тяжёлым копьём, впитывая удары и продолжая дальше, не желая этого. Он хотел догнать хотя бы Антона, но и тот потерялся в толпе чудищ, которых парень отталкивал, валил и протыкал, а они напирали всё больше. Как вдруг из толпы выглянул сам Антон, но Афанасий не смог остановиться перед ним.
Всё исчезло. Осталась только тишина, пустота и проткнутый насквозь копьём заплаканный малыш, пустые глаза которого остановились навсегда. Но чувство битвы никуда не делось, как и всё безумие, вот только безумным и ужасным был только сам Афанасии. Всё остальное застыло перед ним.
Парень дёрнулся, наконец-то вернувшись в тело, сознание медленно соображало, что с ним на самом деле, но спокойствие не возвращалось. Сердце всё так же бешено колотилось и стучало в ушах, воздуха не хватало, будто его всё ещё окружали чудовища, плотно сомкнув кольцо. Афанасий вскочил на ноги, озираясь, ища то, что внушало страх, жаждя момента, что бы избавиться от его источника, но вокруг был одинаковый пустынный пейзаж.
- Эй, ты чего? - Послышался снизу слабый голос. Афанасий машинально повернул голову на звук.
Эдвард выглядел немного лучше. Он был в сознании и был спокоен, будто его ничего не тревожило, хотя на здорового он всё ещё не тянул. Казалось, что его слабость только мерещилась, и он просто отдыхал на земле, но стоит ему решиться, как он без затруднений встанет и двинется дальше. Он смотрел на внезапно встревожившегося Афанасия с недоумением, а тот уже и успокоился. Сон с запозданием, но отпустил его до конца.
- Давай, помоги встать. - Эдвард сел, а потом, оперевшись на друга, встал на ноги с недовольным выдохом. Они размеренно зашагали, опустив головы. - Обратно идёшь?
- Угу.
- Долго?
- Да вон она. - Афанасий кивнул вперёд, указывая на чернеющий проход на вершине пригорка.
Хоть и не сразу, но Эдвард понял, что тоже видит дверной проём, и опрокинул хмурые глаза обратно вниз.
- Афанасии…. - Через пару десятков шагов начал он.
- М? - Нехотя отозвался тот.
- Прости меня…. Не надо было тебя туда тащить…. Лучше мне было одному сходить проверить, что там.
Мерные шаги остались в одиночестве в пустоте звука. Афанасий знал, что ответить, но эти слова стали теперь слишком тяжёлыми, что бы просто сорваться с губ. Больше ничего на языке не вертелось, так что тишина продолжилась.
- Почему ты не ушёл, когда на нас напали в первый раз? Я ведь кричал тебе тогда.
Ответ был тем же, и он опять был слишком тяжёлым, что бы быть озвученным. Со многих сторон ещё и неуместным, что только прибавляло тяжести. Афанасий молчал. Ему только хотелось добраться до чего-то хоть немного знакомого и безопасного - до той комнатки. Хотя на самом деле парень думал о доме, только заменяя в голове его образ тем тёмным пространством с земляным полом и глиняными стенами. Парни, не произнеся больше ни слова, достигли склона, приложили последние вялые усилия, что бы подняться наверх и вновь зайти в ту самую комнату. Внутри было тихо, да гостей из такого окружения ожидать не приходилось. Как только ребята переступили порог, Эдвард чуть отстранился от Афанасия, чтобы рухнуть на землю и наконец спокойно полежать. Ему было всё равно, но Афанасий придержал его за руку, чтобы не дать больно стукнуться о голую землю. Второй рукой он закрыл дверь, и наконец буквально ощутил, как этот гнетуще мёртвый мир быстро улетучивается в дали бытия.
Он опустился на землю сам и оперся спиной о дверь. Усталость и покой нагоняли сон, который очень быстро застилал пустую голову. Эдвард молча сел рядом, приобнял за плечи, и сон окончательно забрал их обоих. В этот раз сновидений не было ни у одного, ни у другого, только глубокий, восстанавливающий сон, в котором организм не теряет ни единого мгновения и усердно приводит в порядок все свои внутренние процессы, а душа будто покидает тело совсем.
Первым проснулся Эдвард. После сна ему стало лучше, но вялость всё ещё была ужасной. Ран на нём давно не было, но он потерял много крови и до сих пор не поел, так что сил у него было совсем мало. Он спихнул всё ещё мертвенно спящего Афанасия с двери в сторону, сел напротив щели и стал открывать и закрывать дверь, надеясь увидеть за ней что-нибудь знакомое. Картины по ту сторону ритмично менялись, но ничего не задевало каких-либо частей памяти Эдварда. Всё было исключительно странным, незнакомым, никак не обещавшим пеший путь домой. Спустя довольно длительное время парню начало казаться, что он просто бездумно хлопает дверью, никак не отсеивая и не проводя настоящий поиск. Время от времени он заставлял себя сосредоточиться лучше, боясь упустить среди тысяч миров свой, но фокус внимания всё равно нещадно растворялся в вялом взоре.
Через некоторое время Афанасий заворочался, лёг на пол, а после совсем проснулся. Эдвард не обращал на него внимания, продолжая заниматься своим делом. Афанасий лежал и тоже наблюдал за происходящим за дверью и за своим чувством перемещения.
- Ты ищешь свой дом?
- Всё так.
Эдвард даже не повернулся. Всё смотрел своими бедными стеклянными глазами туда, где надеялся увидеть выход. А Афанасий продолжал наблюдать за своим чувством. Он начал улавливать первые очертания того, как именно, по какой «логике» перемещается комната, а Эдвард явно её не чувствовал и гонял этот проход совсем беспорядочно. Немного полежав, Афанасий встал, размялся, обнаружив, что тело местами просто ужасно затекло, и подошёл к товарищу.
- Дай я сам. - Попросил Афанасии.
Эдвард без лишних слов отдал ручку двери и стал смотреть, что тот хочет сделать. А тот решил сам попробовать выйти в более-менее приемлемо выглядящее окружение. Но это только со стороны казалось, что он так всё ловко понимает, на деле его ощущения отделения, полёта и контакта оказались очень слепыми и неуклюжими. Его взору постоянно представало что-то не то, к чему он стремился - то время закрытия двери было слишком коротким или длинным, то сам его настрой для движения был сбит куда-то не туда…. Но эти попытки создать проход были заметно более наполнены чем-то существенным, нежели когда Эдвард скакал по мирам совсем хаотично.
Но чем дольше Афанасий пытался, тем лучше понимал, что дело больше не в том, что он не может попасть в нужную точку, а в том, что Эдвард скорее всего просто не может обитать где-то в этом беспорядке. Тогда бы он в нём разбирался, если даже Афанасий так быстро начал улавливать хоть что-то.
- Слушай, мне кажется, у нас не выйдет. - Признался, наконец он, остановившись перед входом куда-то в поток белого света. Эдвард повернулся к нему, закрывая глаза от света сбоку. - Ты же не отсюда, правда?
- Откуда именно «отсюда»?
Немного подумав, Афанасий пояснил:
- Ты не похож на Дурого, на Камилу, Камиля…. Тех чудищ…. Ту девушку, и вот это вот всё….
- Конечно…. И я бы и тебя ко всем этим «кривлянам» не причислял.
- Знаешь, я думаю, что не могу где-то здесь найти свой дом, потому что мой родной мир совершенно обычный…. Он не может быть здесь.
Эдвард задумался и спросил:
- А откуда ты знаешь? Ты здесь разве давно?
- Нет, но я, мне кажется, начинаю немного понимать, как эта дверь работает. Я её…. наверное, чувствую как-то…. Вот…. Тут нет моего родного мира.
Эдвард вздохнул и предложил просто делать, как делается, не приплетая лишнюю паранойю. Он не хотел разбираться досконально в том, что Афанасий имел в виду, отметил про себя только тревогу младшего без понятной основы. А Афанасий сел рядом и отдал ручку обратно. Он стал снова рассматривать происходящее за дверью, а сам копался в своих воспоминаниях, пытаясь припомнить всё, что можно, о мирах в целом и мире Эдварда в частности. Ему вспомнилось, что Камила точно говорила: «в вашем мире» и действительно как-то выделяла его из всех, но не мог припомнить, как. Он спросил товарища:
- А помнишь, та женщина говорила что-то про твою маму?
- Да. Они с братом части человеческих тел крали, а у моей матери пропал недавно мизинец.
- Это в НАШЕМ мире, да?
- Угу.
- То есть происхождение у нас, выходит, общее, и наш мир чем-то отличается.
- Но это же не значит, что его не может быть в этой череде.
Афанасий поник и пробубнил:
- Не может, я нормальный….
- А они, может, сами для себя все нормальные, а для них это как раз мы с тобой - что-то инородное.
- Нет, норма - она одна!
- Для тебя - да, одна всего, но если есть кто-то от тебя отличный, то у него будет норма своя.
Афанасий запутался в рамках одного языка, хотя понимал на уровень глубже. Он использовал слово правильно, но дело было в самой философии: в голове не укладывалось, что возможно одновременно считать нормальным противоречащие друг другу понятия. Как можно вообще выбирать что-то конкретное, быть чем-то конкретным, отделять родное от чужого, если эти же самые ориентиры в других глазах так не выглядят? Показалось, будто Эдвард всё же выдал себя как «кривлянина», потому что так рассуждать в самом деле неестественно. Но Эдвард пояснил:
- Ты, наверное, мало разных людей видел, раз незнаком с такой мыслью.
- Мне достаточно моих соседей, большего и не надо.
- А если ты познакомишься с кем-то чужим?
- А с чужими лучше не общаться.
- А я тебе чужой или сосед? - Эдвард усмехнулся, но для Афанасия это был сложный и важный вопрос с глупым ответом. Не дождавшись ничего, кроме тишины, парень продолжил хлопать дверью и высматривать знакомые детали.
- Ты мой…. старший брат…. - Наконец выдавил из себя Афанасии, обильно краснея.
Лицо Эдварда приняло то самое ехидное выражение, как когда они впервые вместе вышли из комнаты, и Афоня вцепился в его руку. Он уставился на него в ожидании пояснении, но Афанасий молча смотрел в ответ. Тогда Эдвард пояснил сам:
- Я тебе не брат. У моих родителей, кроме меня и моих сестёр, нет больше детей.…. С чего ты вообще взял, что мы с тобой братья?
Афанасий не отвечал, он встал и ушёл в глубину комнаты почти обиженный, он чувствовал себя невероятно глупо, ему хотелось голову себе оторвать. Эдвард не хотел обижать его. Он остановился, оставив свет очередного мира и обернулся к Афанасию:
- Эй, ты чего? Ну…. Ты можешь называть меня так, если хочешь, в этом н-ничего такого нет…. Слышишь?
Афанасий выглянул через плечо, а Эдвард продолжил более холодным тоном:
- Только это называется не «брат», а «побратим», понял? Разница только в кровном родстве, а отношение то же…. И-и называть меня можешь так, но если другой кто-то спросит, говори, что мы побратимы, хорошо?
- Ладно.
Афанасий немного расслабился, и теперь смущение заставляло его не искать укрытия, а снова сесть рядом и просто делать вид, что с ним ничего не случилось, и он был и остаётся спокоен.
В языке Афанасия не было слова «побратим». Хотя тут как посмотреть, в ближних деревнях говорили очень похоже и использовали такое понятие, но в родной деревне моего главного героя оно забылось ещё несколько поколений назад. По крайней мере, сам он познакомился с этим словом только сейчас, когда его произнёс Эдвард. Оно будто выворачивало всю эту логику с однозначными и вечными статусами людей, с чётким разделением, которое перемещалось только тем, кто для Афони имел такое право и такой статус. Но теперь сам Афанасий нашёл эту лазейку, как по-настоящему может чужой стать своим - «побратим». Хотя это слово не могло быть чем-то универсальным, оно подходило для названия случившего странного взаимодействия с новоприобретённым товарищем. Но его значение был довольно тяжёлым, будто одним словом дело не ограничивается, и должно ещё что-то идти с ним в связке. Нельзя было его использовать относительно любого, кто переходит из статуса «чужой» в статус «свой», и даже те, кому Афоня доверял этот вопрос, кто принимал или отвергал чужаков, обходились без таких понятии. Но это было уже не важно. С этим новым словом по-настоящему началось отречение от старых понятии. И Афанасий чувствовал, что это тот самый путь к тому, чего ему, возможно, на самом деле не хватает.
Дверь продолжала хлопать, и парни в четыре глаза рассматривали то, что на короткое время появлялось по ту сторону. Так длилось совсем недолго, спустя буквально пару таких открытий Афанасий увидел знакомый пейзаж. Он успел остановить Эдварда даже раньше, чем сам точно вспомнил, что это.
А по ту сторону оказался тот самый синий океан, который оказался первым, что Афоня встретил здесь. Небо-купол покрывали всё те же сочные закатные облака, и горизонт казался тем же - ненастоящим. «Облака», которое Афоня использовал как плот, рядом не было - вода была однородна во все стороны. Афанасий внимательно осматривал всю эту картину, он встал, распахнул дверь шире и подошёл к самому порогу. Парень высунулся наружу, оглядел весь пейзаж кругом - всё было очень похоже, единственная несостыковка - пропажа плота. Сложно было выбрать самую неприятную версию из трёх: тут всё-таки кто-то был или мог быть, но не помог ему, а значит, был враждебен, и до сих пор может быть здесь; плот был ненадёжен и без его ведома медленно растворялся в воде прямо под ним, пока сам Афоня никуда не торопился и мог по глупости всё-таки утонуть; это вообще не то же самое место, а только очень похожее, и вместо пути домой на дне может быть что угодно другое, скорее всего - простое удушье. А он знал, что хочет нырнуть туда и вернуться к родным, ему нужно было к родным так или иначе.
Эдвард, недолго думая, попробовал утолить этой водой жажду. Вода оказалась не самой приятной на вкус, но хороша, жажда перестала мучить после пары зачерпывании.
- Что это за место? - Поинтересовался он, осторожно поднимаясь на ноги.
- Очень похоже на то,… откуда я пришёл…. Просто хлопая дверью, мы не доберёмся до нашего мира, а вот тут…. Был проход. Я думаю, он всё ещё тут, если это действительно то же самое место.
- А где он, проход?
- Там, - Афанасий перевёл взгляд вниз и повис над водой, держась руками за проём, - на дне.
Он повисел так немного, рассматривая глубь, и залез обратно в комнату, ясно ощутив, что всё ещё не сильно хочет снова опускаться так глубоко под воду и сближаться с дном. Далёкий страх заставил парня отойти от двери поглубже в тёмное, знакомое и безопасное пространство комнаты, хотя до сих пор толком не понимал, почему именно боится.
- Ты не пойдёшь? - Спросил Эдвард.
- Я боюсь.
- Но ты уже проходил его, да?
Афанасий взялся за края тёплой ткани, висевший плащом, и закутался в неё поглубже, обхватив себя руками и ею.
- Я-я просто уснул…. Меня соседка отвела к колодцу в лесу, я в него прыгнул, а проснулся в воде над самым дном. Ещё чуть-чуть, и я бы его коснулся, но оно меня так напугало, что я…. я начал плыть на поверхность…. У меня был плот, похожий на мягкое облачко, он должен был остаться где-то на воде, но я его не вижу…. Здесь никого не было…. Я тонул, но никто не пришёл.
Эдвард хмурился всё заметней по мере рассказа.
- А зачем ты прыгнул в колодец?
Афанасий лицом и всем языком тела выразил полнейшее недоумение, но ответил:
- Антон так сказал!
- Антон?… - Эдвард пытался вспомнить, чьё это имя.
- Я за ним здесь! - Афанасий вернулся к проёму и сел на его краю, сложив ноги под себя. - Хотя теперь даже не знаю, что это было.
Оба замолчали. Эдвард зачарованно рассматривал красочное, нежных цветов небо и пытался нащупать смысл сказанного.
- Друг твои?
- Сосед…. Я всегда был к нему холоден, не желал ему ничего хорошего. Теперь жалею. Я не нарочно это, но….
Эдвард осторожно опустился рядом и положил руку на плечо Афанасия.
- В нашей деревне жил Дурый. Не знаю даже, как тебе…. Не важно…. Я украл у него…. - Афанасий пошарил во внутреннем кармане, но там был только ларчик. Парень тяжело вздохнул, нахлынувшее чувство опустошённости заставило его обмякнуть, зажмуриться, но избавление от его давления стоило совсем крошечных волевых усилии. - В общем, стащил какую-то стекляшку, сам искренне не понимаю, зачем, с самого начала не понимал, так вышло. А Антон…. Ну…. - Афанасий скривил лицо в напряжённом формулировании мысли. - Ч-чуш-шь нёс…. Эт-это не просто моя неприязнь, это прям…. Ну, чушь! А сам он тоже какой-то неправильный…. Не знаю, как это объяснить…. Нельзя понять, что и когда он скажет, и почему.
- Ага…. И что он сказал?
- Идти в лес, найти там круг, утонуть и вернуться. Родич сказал, что мне надо вернуть кражу, найти в другом мире Антона и вернуться с ним домой…. И что-то он мне скажет.
- А куда он пропал?
- Под землю ушёл!
- Куда?
- Да я не знаю!… Просто провалился под землю, причём вместе с Дурым и домом Дурого.
- Угу…. Ну, Антон же не сказал, что надо что-то вернуть, надо было просто…. Попасть сюда и утонуть, да? И вернуться…. А зачем, кстати?
- Родич сказал, что я теперь проклят и приношу несчастья.
- А вот это точно глупость! Ты для меня не несчастье, а наоборот - удача.
Афанасий въелся в него взглядом.
- Сколько бы я там ещё блуждал в лесу, если бы тебя не встретил?… С твоей этой волшебной дверью…. Да и вообще, всё с тобой в порядке, ты меня спас, когда я умирал, тащил сюда, я всю дорогу о тебя опираюсь…. И вообще, я всегда хотел быть кому-то братом…. Да, глупишь местами, и что? Это не проклятие, все такие, и Родич твой тоже, кем бы он ни был. Кражу ты так и не вернул, а при этом несчастья сам по себе не несёшь, не проклят, так что вообще не в этом дело. Просто бывает так: когда что-то идёт подряд, кажется, что это связано друг с другом, но, возможно, оно просто идёт подряд. Да и Камила, вроде бы, тоже сказала, что просто так бывает, что кривлянин уходит куда-то.
- И Антон тоже чушь нёс…. - Очень нехотя поддержал Афанасии. - Всегда нёс…. Незачем было сюда идти. Но что сейчас делать-то?
Оба замолчали, задумавшись
- Нырять пробовать? - Неуверенно предложил Эдвард. - Ты в любом случае оттуда пришёл…. Дно глубоко?
- Глубоко, но не захлебнёшься. Там дышится легко.
Наступила ужасно тихая, напряжённая пауза. Парни не отрывали глаз от воды, она была неизбежна. Что-то уже высунулось из воды и невидимыми щупальцами вновь обхватило Афанасия, не оставляя ему выбора. Эдвард тоже понимал неизбежность и видел, что она пугает младшего, который уже там был. Он протянул ему руку и спросил:
- Со мной не боишься?
Афанасий молча взялся за руку и посмотрел в глаза Эдварду, стараясь набраться решимости. Руки крепко сжались, но Афанасия напрягало то, что, несмотря на силу, надёжно ладони никак не сцеплялись. Тогда он высвободился и крепко сжал запястье товарища - тот повторил. Такая связка удовлетворяла надёжностью. Они опять уставились в воду. Эдвард стал раскачиваться и отсчитывать:
- Раз! Два! Три!
На последний счёт он прыгнул в воду и утянул за собой Афанасия, который не понял, зачем тот начал считать, и не знал, что на третий счёт совершается действие. Из-за такой несогласованности вышло немного неудобно, но тем не менее, ребята поплыли. Удушье снова пропало, и снова что-то физически тянуло, содействовало их движению вниз. Афанасий волновался всё больше, но не отпускал запястье и сам продолжал плыть, просто зная, что путь уже выбран и не просто так. Вода темнела, а дна всё ещё не было видно. Мрак внизу казался бездной, которая сама их в себя поглощает, а они и не сопротивляются. Они гордо идут ей навстречу, зная, чего от неё хотят. Наконец течение стало настолько ощутимым, что грести свободными руками было совершенно лишним - они оба просто летели вниз головами быстрее, чем могли бы плыть сами. Эдвард достал до второй руки Афони, так же сцепившись с ней, но потом и вовсе прижал младшего к себе, подставив к низу только свой затылок.
Афанасий так и не увидел дна снова. Он ощутил, как движение плавно замедлилось, остановилось до естественной скорости, с которой тело опускается в воде. Они были в ловушке у самого дна. Афанасий не выглядывал, просто ждал того самого касания. Но его не ощутил даже Эдвард, дна коснулся только его волос, но этого оказалось достаточно, чтобы граница была задета. На дне образовалась новая дыра, значительно больше прочих, она создала огромное давление даже не за счёт того, что вода резко провалилась вниз. Вода вокруг стала превращаться в воздух, который всасывался дырой, будто вода создавала из себя страшной силы ветер, постепенно растворяясь. Впрочем, для моих героев понятие «постепенно» не существовало в том моменте. Они просто почувствовали, как полетели, и движение их быстро теряло силу. Понятия верха и низа плавно сменили места в восприятии, и вот они уже не падали, а оказались вытолкнуты вверх. Эдвард вскинул голову и увидел край булыжного колодца, который приближался, замедляясь. Афанасий тоже увидел край, но его руки были зажаты, и он не мог даже попробовать зацепиться, прежде чем они снова полетели бы вниз. А вот Эдвард успел схватиться одной рукой, - другой всё ещё держал Афоню, - и продержаться так мог бы всего пару мгновении. К счастью, Афоня не растерялся, зацепился тоже, вывернулся, но рука друга уже соскользнула с края, а вторая не успела схватиться снова. Парень полетел обратно вниз, но Афоня успел поймать его, перекинув руку через край уже по локоть. Этого хватило, чтобы суметь быстро закинуть на край ногу, перевалиться на ту сторону, и дать Эдварду снова ухватиться за край.
В итоге оба оказались на земле. Они сели плечом к плечу и просто дышали свежим полевым воздухом. Афанасий чувствовал удовлетворение. Он вернулся домой. Хотя одновременно с тем несправедливо глухо стучало в голове недоумение - вокруг пейзаж был не тем. Но сил не было об этом думать. Афанасий чувствовал, что он в нормальном мире, там, куда волшебная дверь не могла напрямую открыть дорогу. Всё осталось позади.
Колодец окружало поле. Высокие травы и цветы поднимались вокруг ребят, которые сидели на идеально круглом участке голой земли. Уже подступало лето, хотя Афанасии, очевидно, не так долго пропадал в иномирье. Было утро. Ласковое солнце уже встало, но ещё не ободрилось достаточно, и было ни жарко, ни прохладно. Возвращение в родной мир обещало не больше последнего шажочка к порогу дома, но окружение слишком радикально изменилось - пропал окружающий лес. Теперь он виднелся только совсем-совсем далеко, на северо-восточных холмах, а вокруг было нескончаемое поле. Афанасий встал на ноги и усиленно рассматривал окружившие их травы, пока не увидел от чего-то чёрную резную часть крыши дома, в котором жил Алён. Афанасий не мог спутать.
Позабыв про Эдварда, Афанасий понёсся туда, раздираемый в разные стороны тоской, любопытством и тревогой. Бежал он довольно долго, через каждые пару шагов обо что-то спотыкался или проваливался, но, даже падая и вставая, он не останавливался. Эдвард уже сам встал, но следом не пошёл. Он был уверен, что Афанасий за ним вернётся, а пока торопится к чему-то срочно важному. Эдвард тоже увидел что-то чёрное, спрятанное в траве, к чему бежал Афанасии. Бежал он до забавного нелепо: мало того, что спотыкался, так ещё и что-то свалилось прямо ему на голову (это была мышь, сумевшая на высоте отбиться от ястреба, но это всё равно не спасло ей жизнь), пару раз он точно запнулся о собственную штанину, так как стягивал этим штаны с себя, и даже когда вставал после очередного падения, делал это не всегда удачно, иногда тут же снова запутываясь в собственных ногах. Но он всё-таки добрался.
Деревня была оставлена очень давно. Обугленные руины домов почти полностью ушли под землю. Более-менее отчётливо выделялся только дом, в котором некогда жили Алён с Ингой. Дома давно от чего-то погорели, разрушились и исчезли в полевых травах, которые пришли на смену древнему лесу. Остались только шёпот беспечного ветра, ласковое солнце, власть трав и намёки на то, что когда-то здесь был его, Афанасия дом. Теперь здесь не было даже человеческого духа, что казалось чем-то даже умиротворяющим. Но Афанасий не мог поддаться этому умиротворению, оно было неуместно, он хотел дома, пусть и шумного, но по-настоящему безопасного и родного. Казалось, что это место не может быть чем-либо тронуто. Афанасий бродил по руинам, некоторые даже не узнавал. Тут в останках деревни было что-то больше того, о чём помнил Афанасии, и его это задевало ещё больше - тут успело отстроиться что-то ещё, пройти целая жизнь, которой быть тут не должно было. Его родное место даже не собиралось его ждать. Было естественно думать, что опустошение каким-то образом произошло только что, возможно, из-за самого Афанасия, но становилось всё более очевидно, что здесь пронеслось очень много лет. Когда до Афони дошла мысль о том, что все, кого он знал тут, должны были давно умереть от старости, он сначала противился этой мысли, но она была безжалостно сильнее. На глаза набежали слёзы. Он метался между руин, - узнаваемых и нет, - рвался, сам не зная, куда и на что, но его пробивал порыв, который не находил своей цели - было слишком пусто и мирно. Так было, пока он не запнулся обо что-то опять, и не ударился головой об угол какой-то почти исчезнувшей в земле стены. Афоня остановился, схватился за ушиб и повалился на землю, расплакавшись совсем. У него больше не было сил, только какая-то отчаянная ярость, да и та тонула в бессилии.
Афоня успокоился, но не пришёл в себя. Он всё ещё лежал в траве. Парень перевернулся на спину и направил притупленный взгляд куда-то в ясное небо. Заточённая в узкие тиски злоба клокотала в сердце, не давая ничему другому существовать. Казалось, что теперь сам Афоня, подобно запертой комнате, вылетел за пределы вселенной без смысла в ней находиться. Тело зачем-то оставалось здесь и лежало в траве, а душа выскользнула в бесконечное пустое пространство, где металась без возможности вернуться в то положение, где её могло что-то окружать, кто-то держать, кто-то ждать да и вообще что-либо быть по-настоящему.
Набравшись сил и решив, что Афанасий за ним не вернётся, Эдвард отлип от края колодца и поковылял следом. Когда он всё-таки добрался до развалин, он не увидел там Афанасия (тот всё ещё лежал в траве), не знал даже, где искать. «Убежал совсем! Или, может, его похитили, пока я отвлёкся…. Нет, я точно никого больше здесь не видел.» - рассуждал Эдвард, осматривая руины. Он попробовал позвать Афанасия по имени. Тот услышал, но не смог заставить себя отозваться. Только приподнялся, чем сделал себя едва ли более видимым, но всё-таки через какое-то время Эдвард его заметил. Афанасий даже не поднял к нему головы, когда он подошёл и спросил про ранку на лбу. Эдвард сам достал у Афанасия ларчик и стал перебирать его содержимое.
- Что нам теперь делать? - Внезапно спросил Афанасии, посмотрев исподлобья на друга.
Но тот лишь вопросительно посмотрел в ответ, будто вопрос был задан не по адресу.
- Моего дома больше нет. Кажется, тут прошло намного больше времени, чем там, пока я отсутствовал.
Эдвард опустил глаза обратно в ларчик и тяжело вздохнул. Он знал, что был в иномирье дольше Афанасия, и его дом должна была постигнуть та же участь и подавно.
- Я здесь всё ещё проклят, я уверяю тебя. Потому и расшибся.
Эдвард наконец нашёл тот самый синий бутылёк, и розовой жидкости там оставалось пару капель, но он вылетел из рук сразу, как оказался над землёй, и остатки вылились в землю.
- Всё это случилось из-за меня…. Прости меня….
- Да полно тебе. Я слышал такие истории - лесные духи затягивали человека с собой, он пробывал в волшебном мире всего ничего, а возвращался через века. Такое уже было. Рядом с моим домом такой отшельник живёт, про которого говорят, что он таким образом лишился всего, теперь живёт посреди поля и ни одной живой души к себе не подпускает…. Хотя, наверное, и его теперь тоже уже нет.
- А что нам теперь делать? - Тихим, дрожащим голосом спросил Афанасии.
Эдвард помолчал и ответил просто:
- Я не знаю.
Они оба смотрели вдаль полей. Свежий ветер обдавал запахами полевых трав и цветов, а утреннее Солнце мягко грело кожу. Казалось, так можно было сидеть целую вечность или по крайней мере столько, на сколько хватит сил. Путь был пройден и привёл сюда. Дальше дороги не прослеживалось, хотя, очевидно, что-то делать надо было, но разум никак не хотел браться за эту работу.
Наконец Афанасий решился. Он встал на ноги и твёрдо заявил:
- Я ухожу обратно в потусторонний мир.
- Что ты там делать будешь?
- Не знаю…. Но здесь я буду только распространять неприятности…. Себе и другим. И больше у меня всё равно нет дома, так что я…. Мне всё равно, куда идти, и я пойду в иномирье.
- Ну, пойдём. - Выдавил из себя Эдвард, тяжело поднимаясь.
- А ты со мной? - Удивился Афанасии.
- А с чего ты решил, что нет? Ты мне сам кем предложил стать для тебя? Пойдём…. - Эдвард опёрся на него, и они пошли в обратную сторону. - Поищем ещё продавцов, вроде Камилы и Камиля, выменяем что-нибудь на хорошую еду…. А там посмотрим, может, приживёмся где-нибудь, может, что-то придумаем…. В нашем мире без дома и рода всё равно не легче. Если хочешь в иномирье - пошли в иномирье.
- Я могу прожить сам, тебе незачем…. - Начал было Афанасии, рефлекторно возмутившись мысли о том, что его посчитали неспособным выжить в сложившихся обстоятельствах, но почти сразу прервался. Теперь этот взгляд на вещи никак не ложился на действительность. В словах «Я могу сам» теперь слышалось только гулкое эхо, гуляющее по пустому пространству без плоти. Эти слова остались только привычкой от того Афони, у которого на самом деле под ногами ещё что-то оставалось. Теперь же и ноги насильно окрепли, и шаг стал тяжелее, мысли определённее, в нём проснулось что-то мощное, что он нащупал, как можно обуздать, в ногу с ним шёл дух его отца, но он больше не мог сказать «Я сам». Он сжал Эдварда крепче, что заставило того хрипло усмехнуться снова, но он опять не сказал, что такого забавного пришло ему на ум. Афанасий не понимал, но больше об этом не думал, просто держал крепче. Больше он не мог никого назвать родным словом.
Свидетельство о публикации №226111701680