Необыкновенная история летающей Пугвицы

– Экая тут всегда грязь и теснотища! – плакалась Пугвица*  дождю, который подмочил её репутацию, неожиданно свалившись на вечно жаждущую крымскую землю. Жалобщица была бы невероятно хороша, если бы не пролежала двести сорок лет в бурозёме. Время, как известно, не красит, а только лечит.
 
«Небесная благодать» во мгновение ока была поглощена бесчисленными жадными ртами: подвяленными кореньями флоры, съёженными от жары разнообразными личинками, полудохлыми червями и даже невидимыми, как безупречное ничто, бактериями, которые отказывались в отсутствие осадков переваривать сидератный жмых.
 
– Не без этого. Известное дело, – земля, – прозвенела в ответ многоголосица дождевых струй и тут же стихла. Мимолётный ливень, внезапно ударивший в грудь поджаренной, как тост, почвы, прекратился так же неожиданно, как и начался.

Солнце грянуло с новой силой. Нанизав на вертел Старый Крым, оно принялось коптить его вместе с горой Агармыш, храмом Александра Невского, мечетью хана Узбека, средневековым армянским монастырём Сурб-Хач, местным санаторием в гуще леса, краеведческими и писательскими музеями, Екатерининской верстой. Жгучие лучи, не скупясь, прополоскали обглоданные временем останки средневекового храма Иоанна Крестителя, медресе, караван-сарая, монетного двора, мечети Куршум-Джами и фонтана Екатерины Великой.

– О, горе мне, горе! – снова зажужжала Пугвица. – Уж скоро два с полтиной века лежу в сырой… нет… сухой земле без радостей земных. Э-хэ-хэ… Опять земных… Да расстанусь ли я когда-нибудь с этой пядью земли, будь она не ладна?!

Прошли века, но пленница подземелья не забыла, как служила при дворе, и по-прежнему считала себя птицей высокого полёта. К тому же, от рождения она мечтала летать и верила, что будет первой в мире стальной воздухоплавательницей. Не знала она, что железные птицы давным-давно бороздят небесные просторы и что надобность в них отомрёт, как только человек научится летать, используя одну только силу мысли.

В подземном мире важную особу ни во что не ставили и нещадно теснили. Даже землеройки, которые ловко сокращали поголовье лишних насекомых и давали Пугвице простор, не были ей друзьями. Они плевались и чертыхались, если им на зубок попадался её стальной бочок.

– Эх! Какое было золотое времечко! – обрушивала Пугвица свои барские воспоминания на какого-нибудь майского жука в то время, как он, вывинчиваясь из анабиоза, был глух, слеп и едва жив. – Балы, аудиенции, пиры, забавы, дворцовое роскошество и блеск! Я тоже блистала, хотя и не так часто, как хотелось. Я была большой модницей, знаете ли. Золото, фарфор, стекло, жемчуг – ничто по сравнению со сталью. Секрет стальных пуговиц переняли у англичан. Сам князь Потёмкин послал для обучения в Англию двух тульских мастеров. Меня начищали до сияния, и я сияла при свечах, точно адамант! Это я сейчас, как чушка, а тогда… Куда ж ты, соколик? Возьми меня с со…

Майский жук, не слыша пуговичных речей, пёр буром наверх и, выбравшись, улетал. Рассказчица замолкала на полуслове, но через минуту находила новые уши и, как ни в чём не бывало, продолжала свою трескотню.

– Хочешь узнать, как я оказалась на этом месте? – заводила важная особа свою волынку в тысячный раз. Лучшим слушателем, как выяснилось с годами, был пырей – его неистребимый ни при каких условиях корень. – Случилось это в знаменательном одна тысяча семьсот восемьдесят седьмом году. Матушка наша Екатерина Вторая, дай Боже ей здравия и…, – в этом месте Пугвица обычно умолкала, как выключенное радио; она не была уверена, что Матушка до сей поры жива. Но, собравшись с мыслями, продолжала – …и долгие лета, удумала отправиться в путешествие по Новороссии и Крыму…
 
После дождика подземелье зашевелилось. Потянулись в ширь и в глубь хоботки корешков. Личинки раздулись, точно обожравшиеся коты. Бактерии с остервенением бульдозеров заработали во всю силу мембран. Дождевые черви, до сих пор скомканные и жалкие, воспряли и потянулись косяками к небу.

– Эй, вы! Возьмите меня с собой! – требовательно заголосила Пугвица, но тут же спохватилась и сменила тон. – Миленькие, добренькие червячки, вытащите отсюда меня. Меня! – достойное украшение кафтана светлейшего князя Григория Александровича Потёмкина-Таврического, славного сына государства Российского, лучшего друга и соратника Матери Отечества, – Императрицы Всероссийской Екатерины Второй. А уж я замолвлю за вас словечко, буде Божья воля мне полететь на небеси.

Дождевые черви и впрямь были добрыми.

– Цепляйся! – бросили они на ходу взбудораженной, как весенняя пчела, Пугвице. И тут же узница без малейшего чувства брезгливости прилипла выпуклым животом к ослизлым бокам кольчатых.

Оказавшись на поверхности, придворная штучка возблагодарила и дождевых червей, и святых угодников за избавление от тьмы-тьмущей. Чуть не поперхнувшись нахлынувшим счастьем, она устремила увлажнённый взор ввысь, туда, где воля и простор.

Но, не успев даже оглядеться, она была сражена новой бедой. Что-то серое, угловатое и тяжеловесное мелькнуло в поле зрения и с тупо шмякнулось на бедняжку, вдавив её обратно в грунт.

– Туп!..
– О-ё-ё-ё-ё-о-о-ой!
– Простите, сударыня, я не нарочно, – стушевалось серо-угловато-тяжеловесное.
– Ты кто?
– Я – строительный материал, Камень.
– Изыди, душегуб! Откуда ты взялся на мою голову? Из-за тебя света белого не видать.
– Я взялся из того самого архитектурного строения, которое называется фонтан Екатерины Великой, специально построенный в Солхате к приезду императрицы в тысяча семьсот восемьдесят седьмом году. Правда город в то время носил имя Левкополь – одно из своих двадцати имён. Будем знакомы.
– А я – Пугвица, – славное украшение кафтана князя Потёмкина. На этом самом месте я отлетела от правого обшлага и вот уж скоро двести сорок лет лежу тут лежнем в подземелье. Сколько мне теперь ещё в темнице маяться по твоей милости?
– Да уж не долго осталось. Сооружение давно разрушено, разобрано на стройматериалы. Догадаться о том, что из фонтана когда-то текла вода можно только по огрызку заржавелой трубы. Вам ещё повезло, – вы не стали свидетельницей вандализма. А вот я получил психологическую травму… Ещё год-полтора и место будет зачищено. Мои останки вынесут на помойку, как мусор, а вас определят в музей.
 
Пугвица не хотела в музей. Что ей там делать? Она мечтала о воздухоплаванье и была твёрдо уверена, что её место в небесах. Но подбодрить приятеля – дело святое.
– Ты так думаешь? А вдруг можно всё исправить? Бог даст, восстанет фонтан из праха.

Собеседник сник. Из мраморовидно-известковой груди вырвался горький вздох, опрокинув устойчивое выражение «бесчувственный, как камень».
 
– Да, я так думаю. В кладке осталось всего несколько моих собратьев.  Я держался, как мог, но не устоял. Вот… вас побеспокоил.
– Ладно, не кори себя, ведь ты не железный.

Смирившись с новыми обстоятельствами, собеседники принялись вспоминать прошлое. Пугвица взахлёб откровенничала о том, как однажды пришла и её очередь быть извлечённой из княжеского гардероба и наслаждаться жизнью. Память рассказчицы с течением лет нисколько не умалилась. Напротив, в ней вдруг возникли новые детали, которые смешали явь и вымысел.

Особенно Камню понравился рассказ про то, как в один прекрасный майский день жизнь дражайшей Императрицы и придворных особ оказалась под угрозой. На непростой крымской дороге кортеж въезжал в Бахчисарай. Вдруг кони внезапно понесли, и не известно, чем бы всё закончилось, если бы эскорт, представленный тысячью знатных всадников из татарского народа верхом на белоснежных ездовых, не бросился наперерез взбесившимся упряжным. Они удержали падающую карету; Царица и все, кто находился рядом с нею, были спасены.

– Своими глазами видела, как всё было. Матушка Государыня каждого татарского молодца поцеловала в обе щёки и вручила орден… э-э-э… за спасение от всяческих бед. Но это не точно… Именно в тот роковой день Григорий Александрович в запарке прищемил меня дверцей кареты. С тех пор я держалась на одном только честном слове. А в ту минуту, когда князь подал руку Государыне и подвёл к ступеням фонтана, я окончательно оторвалась от обшлага. Да и покатилась прямо под сиятельные ноженьки.

Пугвица загрустила и смолкла. Камень – печальный свидетель возведения и разрушения архитектурной композиции – имел что сказать по существу дела.

– Сооружение было возведено в восточном стиле, с павильоном и беседкой наверху, где Её Величество изволили почивать и пить чай. На второй этаж вела довольно крутая каменная лестница. Шатровую покатую крышу покрыли черепицей. В первом этаже размещался фонтан  по типу караимского. Любой жаждущий мог из него пить. Территорию с фонтаном и особняком императрицы окружал каменный забор. У ворот стояла простая лавочка в тени черешни. Спустя полвека путевой дворец Императрицы сгорел. И хоть от памятника культуры считай ничего не осталось, чертежи сохранились, так что реконструкция возможна.
– Хорошо бы!
– Н-н-да…
– А помнишь, как кортеж Императрица встречал легкоконный Таврический полк?
– Преклонили штандарты и строем отдали честь.
– А помнишь, как триумфально играли литавры и трубы у подножия фонтана?
– И депутации от всех народов пришли: и татары, и греки, и армяне…
– И кабардинцы, и все-все?
– И все перемешались – придворная челядь и народ.
– И радовались и славили Самодержицу.
– А вечером в саду зажгли тысячи огней. Они горели так ярко!
– До самого утра!

…В дружеской беседе время летело стрелой, так что Пугвица даже забыла о своём стеснённом положении и «воздушных» грёзах. И вдруг, совершенно неожиданно двухсотсороколетняя мечтательница была обескуражена и даже напугана внезапным взрывом света, отчего зажмурилась и затаила дыхание.

Осторожно расплющив глаза, она увидела в переливах лучей небо в кудреватых облаках и снующих птицах, встопорщенные после дождя пучки травы, и троих мужиков. Один – седобородый долговязый плешивец – был, казалось, одного с нею года рождения. Старик, схватил Камень корявой пятернёй, и слегка им потряхивал, точно взвешивая на глазок. Дед, по косвенным признакам принадлежащий к тонкой прослойке физиков-лириков шестидесятых бросал ожесточённо-трагические взгляды на парочку лощёных чинуш. Костлявый экстерьер с демократичной небрежностью прикрытый холщовыми бермудами и майкой-алкоголичкой, выдавал в старике независимого борца за справедливость и общенародные ценности.

Двое других - короткие пузаны один другого толще,с багровыми физиономиями, с «площадками» на черепах, были одеты в офисные костюмчики и пластроны. Они предусмотрительно держали дистанцию. Всё-таки, камень – не игрушка. Солнце пытало их с пристрастием, и они беспрерывно проделывали разные манипуляции: обмахивались папками, утирали потные лбы, растягивали узел на шее, двигали бортами пиджаков, точно рыбы жабрами, но в итоге не выдержали и сбросили свои скафандры вместе с удавками.

Бородач перестал трясти камень, зло швырнул его на земь и протрубил: «Я вас выведу на чистую воду! Я вас научу Родину любить!». Пузаны взволновались, замахали ручками, задрожали курдюками, задёргали репами, опрыскивая свежую травку слюной и потом. Они принялись по очереди энергично шуршать в папках, тыкать в них пухлыми пальчиками и заливаться жаворонками, пытаясь срезать справедливца. Разговор быстро набирал обороты, становился всё громче, живей и угрожал перерасти в потасовку. Дед ревел, как отбойный молоток: «Крохо-воры! Где деньги?!».

Пугвица ничего не поняла из услышанного, да и не хотела понимать. Она наслаждалась солнцем, зеленью и ветерком, вобравшим в себя степные, лесные и морские ароматы, долетающие до города со всех сторон полуострова. Наконец она могла радоваться жизни, смотреть в глубь небесной синевы и чувствовать, как та отзывается внутри колокольным звоном; как что-то бесконечно прекрасное и непостижимое расширяет её границы. И вот она не какой-то там подржавленный веками предмет, отпавший от чужого рукава, как младенец от мамкиной титьки, а нечто несоизмеримо большее. Возможно птица. Ещё немного, и она взлетит – так высоко, как только позволяют пределы тверди небесной. И там, быть может, она встретится с ангелами. А вдруг и сама станет ангелом? Ведь за все двести сорок лет она ни разу не согрешила. Не пришлось как-то.

Перебранка стихла. Троица спружинила, подобно однозарядным электронам, и разлетелась в разные стороны. Толстуны на полусогнутых посеменили к своим легковушкам. Послышалось пук-пук, – двери пикапов за чиновниками захлопнулись, и машины покатили, шипя шинами, как пепси-кола. А физик-лирик, набычившись, вгляделся в подозрительный кругляш.

Пальцы, относящиеся скорее к сучьям деревьев, чем к рукам человека, выковыряли находку из грязи и поднесли к самому носу. Зрачки выстрелили. Интуиция подсказала незадачливой Пугвице, что вряд ли за этим последует что-либо хорошее. Если глаза – это продолжение мозга, то гражданские помыслы деда в них легко считывались и резко расходились с планами будущей воздухоплавательницы.
 
– Что это такое? – общественник дико выкатил глаза, так что глубокие морщины на пожухлых щеках обмельчали. Он поскрёб не затылок, где обычно свербят неразрешённые вопросы, а бороду. Глупые люди чешут загривок, умные – лоб, а правдорубы – подбородок и то, что на нём растёт. В следующую секунду облепленная землёй незадачливая воздухоплавательница пережила усиленное трение о майку-алкоголичку, трагично осквернившись потом и чуть не задохнувшись амбре. Сухая земля отлетела от неё, как чешуя от ошпаренной рыбы, и на полусфере, серебряно блеснувшей, проступил двуглавый орёл.
 
– Ух, ты!.. Так это же… Это… – общественник распахнул непревзойдённо-светлую улыбку. Даже пепелищно-чёрные пни зубов не смогли её потушить. Зажав «это» в кулаке, плешивец помчал, точно на свидание…

Два дня Пугвица страдала, проклиная судьбу, в тёмной и глухой, как гроб, шухляде. Несмотря на то, что никто её не притеснял (просторно, – хоть в футбол играй), тоска одолевала тонкую нервную организацию невольницы. Даже не с кем было слово перемолвить. А, главное, аэродинамические перемещения в пространстве откладывались на неопределённый срок.

Физик-лирик много раз вынимал вещицу и, положив на стол у открытого окна, разглядывал при свете дня. Вертя, очищая, оглаживая и обнюхивая английскую сталь, он тыкал в неё свалявшейся бородой и цокал языком. Иногда старик с несвойственной его возрасту силой стучал кулаком по дощатому столу и хрипло провозглашал: «Мы им тебя покажем! Мы им с тобой докажем! Ишь ты, взяли манеру плевать на исторические памятники культуры!». Тогда историческая ценность подпрыгивала на полметра и в эту долю секунды успевала, охваченная восторгом, подумать, что улетает, – прямо в небо. Но ничего не происходило, и она неизменно падала, а мечты о полётах теряли высоту и рисковали вовсе разбиться в дребезги…

Это случилось на третий день. Правдоруб предстал перед реликвией с расчёсанной бородой, приутюженным пушком на лысине, в белой рубашке и чёрных хлыщеватых брюках. Комплект, не смотря на жару, дополняли девственно чистые классические туфли, взглянув на которые, Пугвица осознала всю серьёзность своего положения.

– Ну, что ж, милая, благодари Господа. Вовремя ты попалась мне на глаза, а то детвора затаскала бы. Твоё законное место в музее. Сейчас мы с тобою туда и отправимся.

Историческая находка, – без пяти минут музейный экспонат, – обречённо сникла. Дед подмигнул ей, резиново растянул морщинистую дыру рта в лучезарную пионерскую улыбочку и отправился в соседнюю комнату, – искать галстук. Пугвица услышала кошачий визг дверцы, нервную возню и стариковское чертыханье.

Летний денёк ласкался в открытое окно. Через него Пугвица в последний раз смотрела в небо. Под лёгким ветерком раздвинутые занавески поднимались и опускались, как две белые плавные руки. Нити света прошили насквозь тенистый сад, дробясь в листьях, рассеивая солнечную пыль и высекая искры из начищенного до блеска артефакта. Вишня под окном шелестела, – хотела что-то сказать. И вдруг…

Как это часто бывает, совершенно неожиданно, ворона, незаметная в пышной кроне, сорвалась с места, подлетела к археологической находке и, склюнув её, унеслась прочь. Птица, накрепко зажав добычу клешнёй шнобеля, взмыла в небо и полетела над городом, минуя достопримечательности, жилые дома, служебные здания, сады и скверы. Мечта воздухоплавательницы, наконец, сбылась.

– Ура! Хвала Всевышнему! – вопила Пугвица, когда проносилась над долиной с нежно прильнувшими к ней холмами, лесами и горным массивом. – Я свободна! Я лечу! – верещала археологическая потеряшка так, что при желании её могли бы услышать даже в служебных кабинетах столиц. – Я первая в мире железная птица! – заливалась она без тени скромности в припадке крышесносной эйфории.
 
Она не знала, что через пару минут ворона-клептоманка подлетит к своей заветной кладовой, разожмёт пасть и уронит добычу, блистающую сталью и счастьем, на дно дупла.

Но это будет уже совсем другая история.

Пугвица - так в царские времена называли пуговицу
   
   17.11.2026


Рецензии