Сначала были письма

Вышла вторая, переработанная и дополненная книга -
«Письмо солдату, или Шёпот дома на фронте»

Читать книгу Григория Игоревича Белова - ryfma. com /b/ XyvGrF4PnNcSBtpG2/ pismo-soldatu-ili-shyopot-doma-na-fronte

Несколько дней и ночей я печатал письма. На белой бумаге в клеточку появлялись стихотворные строки, похожие на написанные от руки. Я перечитывал их, прежде чем сложить лист треугольником, потом приглаживал сгиб и ставил печать Международного союза поэтов. Подписывал: «Письмо солдату». Имени адресата я не знал. Где-то на передовой боец развернёт этот лист, пробежит глазами первые строки. Захочется ли ему читать дальше? Найдёт ли он слова, которые нужны ему именно сейчас? Я думал об этом, складывая следующее письмо.
 
Теперь, когда повесть-антология «Письмо солдату, или Шёпот дома на фронте» завершена, мне прежде всего вспоминаются эти листы. Тогда я ещё не знал, что эти письма приведут меня к повести. Хотелось, чтобы стихи дошли до людей, ради которых мы их собирали.

Начиналось всё с поэтических проектов «Письмо солдату» и «Письмо солдата», которые я проводил под эгидой МСП. Стихи приходили из Москвы и Петербурга, из Луганской области; откликались и поэты российской глубинки. У кого-то война была совсем рядом, и за строками о доме слышалась тревога за ребёнка. Кто-то ждал звонка от родного человека, находившегося на передовой. В переписке мы узнавали друг друга, и присланное стихотворение я уже читал иначе, зная хотя бы немного о том, кто его написал.

С каждым автором нужно было договориться. Люди по-разному представляли себе будущую работу, и мне приходилось внимательно выслушивать их, объяснять свой замысел. Торопиться здесь было нельзя: за несколькими строфами порой стояло переживание, о котором человек и в разговоре не сразу решится сказать. Я хотел соединить эти стихи так, чтобы у каждого остался свой голос, чтобы, читая письмо, боец чувствовал обращение живого человека.

Были и те, кто считал мою затею ерундой. На фронте нужны вещи первой необходимости, а я трачу время на стихи и бумажные треугольники. Я понимал эти сомнения — сам собирал гуманитарную помощь и знал, чего ждут бойцы. Конечно, от холода стихотворением не укроешься. Но мне всё равно хотелось передать им эти письма. В них люди говорили то, что трудно уложить в короткое пожелание: мы думаем о вас, ждём вашего возвращения. Я надеялся, что там, на передовой, кому-нибудь окажется важно это услышать.

К бойцам я ездил не раз, и сборы всякий раз начинались задолго до отъезда. Мы выясняли, что им нужно, и искали тех, кто мог помочь. Не всё удавалось найти сразу; после одного разговора следовал другой, а груз постепенно собирался. Однажды мы везли семьсот килограммов полиэтилена. Помню нетерпение перед дорогой: ещё столько нужно доделать, а люди уже ждут, и хочется поскорее быть у них.
В одну из поездок я отправился на микроавтобусе со своим товарищем, которого бойцы знали по позывному Ржевский. Прежде он служил в БАРС-19 и ехал к своим сослуживцам. Мы укладывали и закрепляли груз, места в машине оставалось всё меньше. Треугольники со стихами занимали совсем немного, но тревожили меня едва ли не больше всего остального. Пока я печатал их дома, казалось, что делаю нужное дело. Теперь предстояло увидеть, как их примут.

Впереди было больше двух тысяч километров. Мы со Ржевским то увлечённо разговаривали, то подолгу ехали молча. Он образованный и интересный собеседник, к тому же большой любитель пошутить: почти на любой случай у него найдётся анекдот или крылатая фраза из книг и фильмов. Тянулись поля Воронежской области, потом за окнами появилась другая земля — степная, с балками и терриконами. На дороге всё чаще встречалась военная техника. На блокпостах проверяли документы, мы двигались дальше, и с каждым часом усталость давала о себе знать сильнее. Я старался думать о том, что предстояло сделать по приезде. Но чем ближе становился фронт, тем труднее было представить себе эту встречу так же спокойно, как представлял её дома.

Ржевского узнали сразу. Нам помогали разгружаться и почти тут же спрашивали, не голодны ли мы, звали поесть. После дороги это трогало особенно: мы приехали помочь, а о нас уже заботились. Я ел горячий борщ с хлебом и понемногу успокаивался. Здесь, неподалёку от передовой, меня приняли так, словно я вернулся к своим.

С Артёмом, комбатом с позывным Грузин, меня познакомил Ржевский: они вместе служили в БАРС-19. Артёму я передавал письма для бойцов. Потом видел, как ребята разворачивают треугольники, читают и показывают их друг другу. Я смотрел на их лица, и сомнения, с которыми ехал сюда, понемногу отступали. Мне не дано было узнать, что именно вспомнил каждый, чей голос ему послышался за стихами незнакомого автора. Но письмо уже было в его руках.
 
Была и другая поездка — с моим одноклассником Колей, на моей BMW X3 с прицепом. Рядом со мной сидел человек, которого я помнил ещё школьником, а теперь мы вместе везли гуманитарную помощь бойцам. Ночью перестали работать все навигаторы. Пришлось ехать по карте, но о реальной обстановке на земле мы ничего не знали. Мы выбирали дорогу, не понимая, как близко проходит линия фронта. Так, сбившись с пути, мы проехали вдоль неё несколько десятков километров.

Когда над нами завис коптер, мы выскочили из машины и бросились в ближайшие кусты. Прятались и боялись сделать лишний шаг: здесь могли оказаться мины. Помню это мучительное чувство, когда ищешь спасения и тут же пугаешься того места, в котором рассчитывал укрыться. Рядом Коля, совсем близко оставленная машина с прицепом. А что будет через минуту, я не знаю.

Те, кто нас ждал, были поражены, узнав, какой дорогой мы добрались. По их реакции я понял, насколько опасным оказался наш путь. Груз мы довезли, сами остались целы.

Когда я бывал на передовой и заходил в расположения бойцов, взгляд часто задерживался на детских рисунках. Где бы ни размещались ребята, на стенах всегда находилось место для этих весточек из тыла. Я смотрел на яркие краски и думал о доме — об обыкновенной мирной жизни, в которой ребёнок спокойно засыпает вечером, ждёт праздников, огорчается из-за пустяков. Как хотелось, чтобы его заботы и оставались такими маленькими, чтобы обида забывалась к утру, а впереди ждал новый день, которого не нужно бояться. Чтобы война никогда не становилась частью его детства.

В Луганской области я встретился с Оксаной Сиренко и её дочерью Кирой. Перед глазами до сих пор стоит девочка с книгой. Мы говорили о том, как они живут, как тревожатся за родных во время обстрелов, как справляются с повседневными трудностями. Позднее в повесть вошло стихотворение Оксаны «От Киры, 10 лет, ЛНР». «Мне десять лет. И десять лет — война». Я перечитываю эту строку и снова думаю о Кире. Взрослый может вспомнить, какой была жизнь до войны. Для Киры эти десять лет были всей её жизнью.

А письма тем временем находили своих адресатов. На ресурсах группы компаний «2 Алекса» сохранились записи, где бойцы читают стихи и передают приветы авторам. Поэты, писавшие незнакомым людям, теперь могли увидеть их лица и услышать голоса. Помню и ответ Олега Полежина, бойца с позывным Замок: он прочитал собственное стихотворение. Я смотрел эти записи и понимал, что подвести итоги поэтического конкурса и на этом закончить уже не смогу. Хотелось сохранить этот разговор.

Сначала я думал собрать присланные стихи под одной обложкой. Но, перечитывая их, всё чаще возвращался мыслями к поездкам и к людям, которым мы привозили письма. Мне хотелось рассказать о том, что я увидел и пережил рядом с ними. Так из этих воспоминаний постепенно выросла повесть со своим сюжетом и героями.

Первые главы я публиковал на «Прозе.ру». Радовался, что работа движется, а после перечитывал написанное и видел, как часто торопился. Едва читатель успевал узнать человека, сцена уже заканчивалась. Там, где нужно было дать герою заговорить, я объяснял за него, что он чувствует. С иллюстрациями тоже не всё получалось: они выходили в разном стиле, и книга ещё не складывалась в целое. В конце концов стало ясно, что отдельными исправлениями не обойтись.

Я вернулся ко всем главам и переработал их заново. Они выросли в объёме в два-три раза. Это произошло постепенно: возвращался к разговору и понимал, что оборвал его слишком рано; перечитывал сцену и замечал, что герой ещё не успел пережить случившееся, а я уже повёл его дальше. Иногда несколько страниц требовали больше сил, чем прежде целая глава. Приходилось учиться терпению и по отношению к тексту, и по отношению к самому себе.

В центре повести — боец Алексей. Он хранит письма родных и отвечает на них. Мне хотелось приблизиться к тому, что происходит с человеком, когда среди фронтовой ночи он узнаёт почерк матери. Она пишет о старой надломленной яблоне, которую пытается спасти, и домашняя забота, такая далёкая отсюда, вновь входит в его жизнь. Отец по-прежнему работает в кузнице. Сестра Маша живёт в Москве и стесняется рассказывать брату о своих обыкновенных тревогах. Я думал о том, как трудно бывает подобрать слова, когда твой близкий на войне, и как нужны ему именно эти подробности — всё, по чему он может представить дом.
 
Весточка приходит и от друга из экспедиции; рядом с историей Алексея развивается история подростка Сашки, который осваивает ремесло и учится отвечать за свои поступки. Мне было важно дать этим людям прожить на страницах книги свою жизнь. Читатель мог бы привыкнуть к ним, начать беспокоиться о том, что с ними будет, и ждать следующего письма вместе с Алексеем.

Так же в повествование вошли стихи участников. В разделе «Ожившие треугольники со стихами» у каждого письма появляется читатель со своей памятью. То, что один прочтёт спокойно, другого заставит задержаться на строке, потому что за ней вдруг откроется что-то его собственное. Я включил в книгу и произведения, которых не было в отправленных бойцам письмах. Хотелось, чтобы рядом со стихами, уже проделавшими дорогу к передовой, прозвучали и эти голоса.

Создавая иллюстрации к «Письму солдату», я только учился работать с искусственным интеллектом. В воображении сцена уже существовала, а на экране возникало что-то похожее на неё лишь отчасти. Приходилось искать слова, которые помогут передать задуманное, возвращаться к рисунку и разбираться, почему он пока не совпадает с тем, что мне нужно. Постепенно появлялись изображения, которым я верил: в них узнавались герои, чувствовалось настроение повести. Для этой книги я добился результата, который мне самому понравился.

Долгие часы перед экраном, переходившие в долгие ночи, были уже потом, при работе над иллюстрациями к поэме «Незнамо Кто, или женщины для Серёжи». Я хотел, чтобы они не уступали работам профессиональных художников-иллюстраторов, а в отдельных решениях превосходили их. Самым трудным оказалось сохранить одних и тех же героев на разных страницах. Человек поворачивается, на его лицо иначе падает свет, меняется выражение глаз — и он вдруг перестаёт быть собой. Рисунок может нравиться, но я вижу: передо мной уже другой человек. Приходилось снова возвращаться к найденному образу, добиваться сходства. Читатель должен узнавать героя и тогда, когда видит его в новом ракурсе или в другом настроении.
Мне хотелось, чтобы рисунок можно было долго рассматривать и при увеличении находить в нём что-то новое. Я повышал разрешение и отдельно прорабатывал детали, почти неразличимые на странице. Вдали светится крошечное окно. Сначала оно кажется несколькими мазками, но стоит приблизить рисунок — и за стеклом обнаруживается комната, у окна виден человек. Различаешь занавеску и видишь, что за фигурой человека комната продолжается в глубину. У этого далёкого окошка хочется задержаться: кто там, кого ждёт? Я добивался, чтобы при увеличении изображение позволяло рассмотреть такие подробности, а свет и перспектива оставались убедительными.

Над текстом «Письма солдату» я тоже работал с помощью ИИ. Просил проанализировать написанное, и в ответ получал замечания: здесь повторяется мысль, здесь эпизоды плохо связаны, а эту фразу можно сделать точнее. Дальше предстояло решать мне. Порой предложенная правка помогала услышать собственную неточность; бывало и так, что гладкая фраза переставала быть моей. Тогда я искал другое решение или оставлял прежний вариант. Менять ли текст и как его менять, решает автор. Это требовало от меня внимательнее вслушиваться в написанное и понимать, почему я выбираю именно эти слова.

Теперь на лицевой обложке «Письма солдату» я стою рядом с Артёмом, комбатом с позывным Грузин. На задней — сижу за его столом в штабе неподалёку от передовой. Когда смотрю на эти изображения, вспоминаю письма, которые передавал ему. Тогда они только искали своих читателей; теперь вокруг них сложилась книга, и мне дорого, что на её обложках сохранилась память о наших встречах.
   
Работа заняла почти полтора года. Под одной обложкой собрались восемьдесят шесть произведений сорока трёх авторов. Книгу мы создавали собственными силами и за свой счёт, без оплаченного заказа и гонораров. Я знаю цену журналистскому и литературному труду, но здесь для меня всё началось с желания передать письмо человеку на передовой. Потом пришли ответы, и за ними уже невозможно было не увидеть людей, перед которыми чувствуешь ответственность. Мне хотелось довести книгу до конца так, чтобы не было стыдно за то, как я сохранил доверенные мне слова.

Работа Международного союза поэтов продолжается. Поэтический раздел «Ожившие треугольники со стихами» открыт бесплатно для всех желающих, а бойцы БАРС-19 могут бесплатно прочитать всю электронную книгу по специальному коду. Мне важно, чтобы она была доступна тем, благодаря кому во многом появилась.
Всё чаще представляю, как перед новой поездкой укладываю в машину уже напечатанные экземпляры. Как один из них остаётся у ребят, переходит из рук в руки, а потом, возможно, уезжает с кем-то домой. Пока книгу можно читать в электронном виде. Для бумажного тиража понадобятся средства и помощь людей, которым близок этот замысел. Мне очень хочется однажды увидеть её там, куда я привозил первые письма.

Сейчас я снова думаю о человеке, которого не знаю. Он откроет книгу, задержится на какой-нибудь странице, узнает в чужой истории что-то своё. Может быть, вспомнит того, кому давно собирался написать. Или захочет помочь, хотя ещё вчера ему казалось, что он ничего не может сделать. Когда-то я сидел перед стопкой распечатанных стихов, приглаживал ладонью бумажный сгиб и надеялся, что письмо дойдёт. Потом брал следующий лист.

Григорий Игоревич Белов


Рецензии