Учебка 2

 Четвёртая школа.

        Итак, новый учебный год, новая школа, новое место проживания. Переехали мы всё в том же Сталинграде жить на Ангарский посёлок, сняли маленькую двухкомнатную квартиру в двухэтажном доме. Совершенно другой район, уже больше похож на город, потому что там частных домов не было. А это значит, что были дворы, в которых много мальчишек. С ними я быстро подружился и играл в различные игры. Оказалось, что их существовало великое множество. Помимо футбола, волейбола для которых надо было хоть как-то оборудованную площадку (обычно более-менее выровненная земля) с воротами или сеткой. А вот в для лапты или городков ничего не надо, в любом месте начертил нужные линии и играй. Что мы и делали до самой темноты.  А ещё, там, прямо за домами начинался огромный овраг, идущий до самой Волги.

      Это было старое русло реки Царицы, от которой и город стал Царицыным. Правда, в то время Царица превратилась в речку Пионерку и стала маленьким вонючим ручейком. Его воробьи по колено переходили. А на другой стороне была та самая Дар гора, на которой мы в прошлом году жили и видно было, что она на самом деле высокая. Оказывается, она чуть ниже Мамаева кургана и, поэтому, во время Сталинградской битвы бои были здесь не менее ожесточёнными.

        После более плотного знакомства с дворовыми ребятами, они стали показывать свои трофеи, которые прятали по разным тайным местам. Как я уже сказал, все жили в квартирах, где пулемёт или винтовку, к примеру не очень-то спрячешь. Да и всякую мелочь, вроде патронов, домой нести было опасно. Тем более, что родительский контроль был очень строгим. За последние несколько лет несколько пацанов стали калеками, трое или четверо погибли, одна квартира сгорела после взрыва чего-то.

       И среди моих новых друзей тоже были пострадавшие от эха войны. У одного было всё лицо обожженное (порох), у другого одного глаза не было (товарищ его погиб при взрыве противопехотной мины, а ему глаз осколком выбило и ещё несколько осколков в нём осталось), ещё у одного  -  правая кисть руки потеряна (взрыватель от снаряда). Но они не унывали и других учили, как не повторить их ошибки. Потом водили меня по пойме реки Царицы и показывали, где были окопы, где блиндажи, где орудийные дворики. То есть, все перспективные места для поисков.

       Был ещё конец августа, поэтому мы ежедневно обследовали овраг. Знаете, к  тому времени мы все, сталинградские мальчишки очень хорошо представляли, где удобно обороняться, где можно безопасно выкопать землянку или блиндаж. Поэтому практически каждый день что-нибудь находили. То патроны, то снаряды или мины для миномётов, или порох. Снаряды и мины обычно подрывали или в костре, или, если у кого-то была толовая шашка с взрывателем, то ими взрывали. Особенно ценился артиллерийский порох или порох для дополнительных зарядов от миномёта (в шёлковых мешочках).

       А дня за два или три до начала учебного года (точно не помню) мы с приятелем и соседом Вовкой по кличке «Аврора» нашли гранату РГ-42 с взрывателем. Очень ржавая, без рубашки, которая даёт очень много осколков. Сидим на краю оврага, обсуждаем, что с ней делать. Вариантов было два  - выдернуть чеку и кинуть её в овраг (но это страшно) и второй — просто положить её в костёр. Вдруг сзади подходят к нам пацаны постарше, лет по пятнадцать, увидели гранату, отобрали её у нас, скомандовали: «Ложись!» и один из них разогнул усики чеки, за кольцо её выдернул и бросил гранату в овраг. Мы предвкушали взрыв, но ни фига, не взорвалась.

       К этому времени уже стемнело и мы с «Авророй» пошли по домам. Я, кстати, как-то поинтересовался, почему его так зовут. Оказалось, что в детстве у него была бескозырка с такой надписью, вот и прилипло к нему название легендарного крейсера. На следующий день мы с ним спустились в овраг, в кустах нашли нашу не взорвавшуюся гранату, попробовали выкрутить взрыватель, но он очень заржавел. Пришлось идти домой, Вовка забежал домой, взял пассатижи. Вот ими выкрутили взрыватель и решили его разобрать, достать какую-то «гремучую ртуть», которая (как нам говорили) там должна быть.
        Сели возле нашего дома, я взял пассатижами взрыватель, а Вовка хотел камнем его разбить. В это время из дверей дома вышла мама и позвала меня обедать. Я вроде отмахнулся, но она прикрикнула и, делать нечего, я пошёл. Только подошёл к маме, сзади громкий хлопок, какой-то вой и мимо нас бежит Аврора. Левая рука отведена в сторону и из неё тонкими струйками хлещет кровь. Мама моя на бегу схватила кго за ворот рубашки и потащила к нам домой. Мне сказала бежать к соседям, у которых был домашний телефон, чтобы они «Скорую» вызвали. Когда я вернулся, мама уже обработала Вовке руку и забинтовала. Приехала скорая, потом милиция, меня опросили, всё рассказал, как было. Вечером в очередной раз был воспитан отцовским офицерским ремнём и наказан неделей без улицы.
         
      Вовка пришёл в школу где-то дней через десять с забинтованной левой кистью, из бинтов только большой палец торчал. Когда сняли бинты, оказалось, что у него осталось полтора пальца. Большой (почти целый) и половинка мизинца.
 
          Тот год вообще у меня получился богатый на всякие события, но сейчас хочу немного отвлечься и про школу рассказать. Школа была самая большая в моей жизни  - четырёхэтажная, с большими светлыми классами, широкими лестницами и коридорами. Чем она ещё запомнилась, так это уроками домоводства, на которых нас (не делая различия по полам) учили делать всяческие поделки их бумаги, картона, научили из папье-маше делать всякие штуки ( я самоходку САУ-100 слепил, благо у меня было наставление по ней с рисунками). Эту самоходку даже потом на школьной выставке поставили и оттуда её кто-то умыкнул. Я их понимаю. А ещё нас учили вышивать крестиком по канве на пяльцах, штопать носки-чулки. Вот пишу, а сам думаю, что многие читатели и не поймут, о чём это он? Ну, интернет вам в помощь.
      
      Некоторые навыки мне в жизни пригодились. К примеру, когда в учебке довелось погоны пришивать, то я их с первого раза пришил, а некоторые по три-четыре раза перешивали. Ну, и подворотничок к «сопливчику» пришивал ежедневно без проблем.
       
         Кстати, насчёт подворотничка. Со второго класса я, да и все мальчишки в школу ходили в форме. За образец была взята форма гимназистов царских времён. Она была серого цвета и в неё входила фуражка с кокардой, на которой были два скрещённые листья, брюки и гимнастёрка со стоячим воротником (типа солдатской), подпоясанная ремнём с бляхой, на которой тоже были  листья.  Вот на эту гимнастёрку мне до четвёртого класса мне мама ежевечерне пришивала белый подворотничок, а с четвёртого  - пришлось мне самому пришивать.

      Я уже писал, что за оврагом с речкой была Даргора, на которой я жил до этого, Так вот, оказывается, река была границей, за которую нельзя было ходить. Дело в том, что местные пацаны враждовали с незапамятных времён с жителями Даргоры. Когда, кто и из-за чего начал вражду, никто не знал, но битвы были жаркие. Естественно, в силу своих сил и способностей я тоже «воевал». Иногда даже дело до оружия доходило, Однажды их было гораздо больше и они нас гнали чуть ли не до наших домов. Но кто-то из наших позвал на помощь своего старшего брата и тот прибежал с автоматом ППШ. Ну, и как только он дал длинную очередь над головами наступавших, те с криками скрылись в темноте.

     За несколько дней до этого я возвращался с очередных поисков с небольшим трофеем, нашел наган, Вернее, бывший наган, потому что , мало того, что он был напрочь ржавый, у него не было барабана и многих деталей, просто останки нагана. И тут из-за кустов вдруг выскочили четверо пацанов с Даргоры и отобрали даже этот металлом. Обидно было, да ещё и на нашей территории.

      Скоро пришла осень, за ней зима, поиски закончились, в лапту и прочее не поиграешь и я продолжил освоение Сталинграда, благо мы теперь жили гораздо ближе к его центру. В воскресенье на трамвае номер два я ехал в центр и ходил везде, куда мне взбрендит. В тот год (после визита Хрущева в Москву) у нас как грибы после дождя стали появляться торговые и прочие автоматы. Первыми появились автоматы в магазинах, которые за пятнадцать копеек тебе в морду лица прыскали одеколоном. Зачем, не знаю, но ради любопытства многие ими пользовались.  К весне ближе массово появились автоматы «Газ-вода», потом даже целые кафетерии-автоматы, где можно было купить пирожки, бутерброды, в общем, то, что сейчас называют «фастфуд». В некоторых кафе поставили музыкальные автоматы  - вот это мне нравилось больше всего. Когда у меня заводились деньги, то я их все на музыку спускал, ведь там был джаз, буги-вуги и прочая зарубежная музыка. Днём, когда не было посетителей, всё это можно было слушать.
        Кроме того в продаже появились кукурузные хлопья (очень вкусный завтрак с молоком), кукурузные палочки и то, что сейчас попкорном называют   - воздушная кукуруза.

       А ещё мы с ребятами нашли очень увлекательное развлечение — по выходным ездили на стадион «Динамо», где проходили соревнования по зимним мотогонкам. Очень интересный и опасный спорт, но нам нравилось. И, кстати, на этом стадионе была знаменитая стена, на которой с одной стороны было нацарапано на красной кирпичной стене (штыком, скорее всего) : «Отстоим Сталинград». А с другой, белой краской : «Отстроим Сталинград».

      В плохую погоду я ходил в кинотеатр «Новости дня» на Аллее героев, он был замечателен тем, что там целый день без перерыва показывали документальные фильмы. Можно было в любое время зайти в кинозал и сидеть там хоть кино, пока не надоест. Многие влюблённые пары этим пользовались, весь последний ряд был ими занят.

       Вообще, в то время все жили одинаково небогато. Всё готовилось на маргарине, масло сливочное было дорогое и только по праздникам, нормально было ходить в брюках с заплатками на коленях, в штопаных чулках. С мясом тоже редко что-то готовилось. Помню, в то время изредка в магазинах продавали сайгачатину. Очень дешёвое и жесткое, но мы были и такому рады. (Кстати, сейчас сайгаки в Красной книге, а тогда они огромными стадами бегали по степям. Отбегались, бедолаги). Отец, пока учился, получал стипендию тысячу двести рублей, мама не работала, потому что у нас была временная прописка, а с ней нельзя было младшего брата в садик устроить и на работу её не брали.

        Правда, мама закончила вечерние двухгодичные курсы кройки и шитья, нас всех обшивала и иногда брала заказы, соседям и знакомым что-то шила. У нас дома повсюду лежали выкройки, лекала. Из разговоров мамы с её подругами я запомнил красивые м непонятные слова  -  то были креп-жоржет, креп-кашемир,  креп-шифон, креп-марокен, креп-паризьен, креп-эпонж. И много других, которые не помню. Выручал нас подарок, на свадьбу дедушка подарил швейную машинку «Зингер» (к которой меня на пушечный выстрел не допускали). Дожила эта машинка до своего девяностолетия.

        Поэтому можете представить, как смотрели мои друзья (да и все соседи), когда иногда по выходным за нами заезжал лимузин ЗИС-110 и увозил в гости. Эта шикарная (семиместная, между прочим) была у отцовского товарища. Они вместе учились, но тот товарищ перешёл на заочное отделение, устроился на работу в Сталиградский облисполком, дали ему квартиру, по великому блату купил этот самый ЗИС, списанный из обкомовского гаража. Если помните, я писал, как мы к ним в гости ходили, когда они жили в подвале разрушенного дома. А теперь они жили в новом доме, главной достопримечательностью которого (для меня) был лифт и мусоропровод, приёмный люк которого был в стене кухни. Не знаю, какой «умный» архитектор до этого додумался. Уже тогда, в новом доме, из этого люка постоянно тараканы выглядывали (я с ними тогда впервые познакомился), а что же потом?

           В День советской армии и военно-морского флота к нам в школу пришёл офицер из военкомата, собрали нас всех в актовом зале. День был не праздничный, обычный, это уж через много лет мы его стали праздновать всей страной. А тогда и 8-е марта, и даже 9-е мая были рабочими. Трудились, коммунизм строили. Начал он с того, что вывел на сцену наших ребят, пострадавших от последствий войны. Представляете? Стоят на сцене наши ребята, которых мы ежедневно видели в школе, а тут перед всеми стоят одиннадцать калек, десять мальчишек разного возраста, от десятиклассника до первоклассника, без рук-ног-глаз и одна девочка без ноги. Я сидел с краю, рядом со мной стояла уборщица и у неё слёзы по щекам текли. В зале несколько минут гробовая тишина, только всхлипывания учительниц. Жуть!

          Потом он их отпустил и стал рассказывать, что за прошлый год в Сталинграде погибло столько-то школьников, пострадало столько-то. Скоро, весна, запомните то, что я вам сейчас расскажу. И стал показывать плакаты с минами, снарядами (нашими и вражескими), говорить, что ни в коем случае ничего не трогать, ставить какие-нибудь метки, звать взрослых, звонить в милицию (в таксофонах вызов милиции был бесплатным). Думаете, помогло? Ничего подобного. На следующий год ему пришлось, думаю, добавить моих пятерых товарищей (это минимум). Девочку (в школе её звали Мальвиной, потому что она была белокурая с красивым, кукольным личиком, я через десять лет случайно встретил в Ленинграде. Но это отдельная история.

        В марте пришла весна и мы, забыв все наставления военкома, ринулись на поиски. За зиму дождями и водой из разлившейся Пионерки (бывшей когда-то Царицы) вымыло немало всякого интересного. Помню, первое, что я тогда нашёл   - это пять копеек тысяча восемьсот какого-то года в ручейке, стекающем в речку. Потом мы пошли вдоль разлившейся реки против течения и увидели за кустами обвалившуюся стену оврага. Пролезли сквозь кусты к обвалу и увидели землянку, которая когда-то была выкопана в стене, а теперь стала видна. Стали осторожно раскапывать сапёрной лопаткой и нашли там два трупа немецких солдат. Похоже, что их там похоронили, потому что лежали рядом, оружия не было. Нашли рядом с ними всякую неинтересную мелочь  - кружки, ложки, коптилки, сделанные из снарядных гильз, в общем, ничего интересного.
       
       А вот чуть подальше, в этой обвалившейся стене увидели огромную авиационную бомбу, вернее  - её бок. Она вошла в землю, не взорвалась и теперь вылупилась на свет белый. Конечно, первая мысль: «Во, рванёт!». Потом поняли, что не всё так просто. Шашки толовой ни у кого не оказалось, их ещё осенью все взорвали, а новых не попадалось. Да и она стояла вертикально, из стены оврага торчал небольшой кусок, её не разогреешь для взрыва, надо собрать побольше дров и попробовать положить бомбу на них. В общем, дня три или четыре тайком от всех по всему оврагу собирали всякие доски, палки и таскали к бомбе. Решили взрывать в воскресенье, когда у нас будет побольше времени для подготовки.

         Но вечером в субботу приехал с учёбы отец и обрадовал нас тем, что в город приехал передвижной зверинец и утром мы все поедем смотреть зверей. Представляете, завтра такое мероприятие, а тут зверюшки! Звери перевесили, конечно. Хотя, честно говоря, жалко мне их было. Грязные все, неухоженные, клетки тесные. Кроме жалости ничего не испытал. Походили ещё, зашли в тир, постреляли из воздушки, купили нам сахарную вату, все перемазались ей. Помню, мама меня от неё оттирала и в это время грохнуло. Мы были в центре города, а рвануло так, что казалось, где-то рядом. Я сразу понял, что это такое. Как потом специалисты сказали, бомба была не меньше, чем полутонная. Мама по моему виду, наверное, поняла, что я к этому имею отношение. Стали они меня с отцом пытать и я всё рассказал.

      Когда вернулись домой, там творилось что-то невероятное  - крики, плач, взрослые детей отлавливают, тащат домой. Возле нашего дома «Скорая» - у стены сидит мама одного из моих друзей, медики её из обморока выводят.
      На следующий день в школе кто только меня не допрашивал! И учители, и милиция, и военные, и какие-то гражданские дядьки. Всё до мельчайших подробностей выпытывали. Из их разговоров я и услышал, что бомба полутонная была, скорее всего наша, советская. И, скорее всего взорвалась, когда мои друзья  стали её пытаться на костёр положить. Как потом мне рассказывали пацаны, которые первыми туда прибежали, кусочки наших друзей по всему оврагу лежали. Чьи-то останки на деревце висели. Так вот меня зверюшки спасли, а пятеро моих друзей (царство им небесное) добавились к списку жертв войны.

         С этого дня мне под страхом смертной казни было запрещено ходить в сторону оврага, запрещено что-нибудь с земли поднимать. Всё, что было у меня дома, изничтожено (Каким-то чудом остался один патрон от ППШ, завалялся в кармане зимнего пальто. Вот и сейчас он у меня на столе, под монитором стоит, чтобы я помнил). Да и нечего было уже там искать, месяца два, наверное, весь овраг сапёры обследовали тщательным образом, каждый день спецмашинами что-то увозили.

        А ещё к нам из Иваново был вызван мой дедушка, чтобы меня пасти, а младшего брата отправили к другому дедушке во Фролово. Дедушка был уже старенький  - 68 лет ему было тогда. Он был крупный мужчина, ходить ему трудно было. Но очень был любопытный и кулинар великолепный. Я его водил по Сталинграду, по музеям, в планетарий пару раз ходили. А он меня возил на экскурсию посмотреть строительство ГЭС. Потом смотрели Волго-Донской канал, у входа в который стоял огромный памятник Сталину (его через год снесли), прошли первый шлюз, тогда я впервые узнал, что такое «бьеф». Потом, через много-много лет «блистал» своими знаниями, когда с внучкой Алисой множество шлюзов прошли во время круиза по Волге.

       Встреча с Мальвиной произошла через много лет в Ленинграде возле метро «Василеостровская». Меня как раз отправили в командировку с Северного флота в Лиепаю на корабль из нашей бригады, уходящий на боевую службу. Самолёт туда летел рано утром, из Кронштадта нереально в это время в аэропорт добраться. Поэтому я решил переночевать у питерского товарища и утром вместе с ним ехать  на самолёт. Короче, выхожу из метро и сталкиваюсь с девушкой необыкновенной красоты. Я аж ахнул: «Мальвина!». Она тоже меня узнала, несмотря на то, что я был в форме и стал ростом метр восемьдесят, обрадовалась. Отошли мы с ней в сторону, разговорились, вспоминали одноклассников и так далее. Оказалось, что она выучилась в Питере на детского врача, не замужем, тут поблизости снимает комнату. Потом, пошли в кафе (на улице холодно было, глубокая осень в Питере не располагает к прогулкам).

      Там посидели, потом она мне к себе на кофе пригласила. Жила она 3-ей линии Васильевского острова в коммуналке, совсем рядом. Пока шли, я обратил внимание, что она заметно прихрамывает, на что она сказала, что протез неудобный и к вечеру она с трудом идёт. Когда пришли к ней в комнату, она первым делом сняла протез и сказала, что это с наслаждением делает. Бедолага. К её кофе у меня в чемодане нашёлся коньяк. Много о чём с Машей (так её звали на самом деле) поговорили. Рассказала историю своего подрыва. Ей тогда ещё пяти лет не было, а старший брат на шесть лет старше. В садик она не ходила и постоянно с братом гуляла. В тот день мама, перед прогулкой брату сказала, чтобы далеко не ходили, Машенька в новых сандаликах. Далеко они не пошли. Как Маша рассказала, где-то за домом, среди кустов у брата была спрятана какая-то круглая железка. И он стал с ней ковыряться, а Маша с любимой куклой неподалёку стояла. Взрыв и то, что потом было, она не помнит. Как ей потом рассказали, нашли её, лежащую лицом вниз недалеко от места взрыва, думали, что и она мёртвая. Перевернули, а у неё в одной руке кукла, в другой  - красный окровавленный сандалик с ей ступнёй. Жаль, но эта ночь была у нас первая и последняя.

       Рано утром я улетел, потом сразу две боевых службы подряд получилось. Только через год с лишним я смог придти в ту квартиру. Соседи сказали, что она съехала, а куда   - не знают.
   



      В общем, тот, последний мой Сталинградский год получился очень насыщенным и потому памятным для меня. Что ещё запомнилось  -  это теле видение. Во-первых, ещё зимой наш школьный хор занял какое-то место среди таких же коллективов, и нас направили выступать на местное телевидение. Это было что-то с чем-то. Муштровку во время репетиций могу сравнить только с подготовкой  расчёта роты почётного караула Черноморского флота, в которой через каких-то десять лет мне довелось иметь честь служить. Но это потом, надеюсь, напишу.

      В принципе, тут было то же самое. Родителей напрягли, чтобы мы все были одинаково одеты. Мальчишкам-то ладно, белая рубашка и брюки форменные, а вот девочкам (вернее, их мамам) приобретать (или шить) одинаковые белые фартуки, причёски делать тоже приблизительно одинаковые. И с песней были небольшие проблемы. Дело в том, что мы репетировали песню «Голуби» (Жил в Ростове Витя Черевичкин). Песня жалостливая, про советского пионера, а вот мотив. Мы все были дворовые дети и все знали блатную «Мурку». Я, ещё когда жил возле рынка на Дар горе, её много раз слышал в исполнении безногого гармониста. Эти «Голуби» были один в один в один с «Муркой», только чуть медленнее темп. И руководительница хора чуть до истерики не доходила, когда мы пытались ускориться. В конце концов повезли на на студию. А тогда все передачи шли в прямом эфире, никакой записи не существовало, поэтому нас так там задёргали, что я толком ничего и не рассмотрел.

       Во-вторых, родители Авроры купили телевизор и чуть ли не весь посёлок по вечерам ходил к ним смотреть на это чудо. Приходили со своими табуретками, сидели на полу и смотрели всё подряд. Трудно это сейчас представить  -  чёрно-белый экран, двадцать три сантиметра по диагонали, изображение нечёткое, с рябью. Но, смотрели! Я сейчас померил, у моего монитора, на котором буковки пишутся  -  шестьдесят сантиметров по диагонали.

         А ещё меня вместе со всем классом в день пионерии во второй раз в пионеры приняли. Принимали на площади Ленина, рядом с домом Павлова. Ничего не запомнилось, кроме торжественного обещания юного пионера, которое мы все вместе, хором давали.

        Весна в тот год ранняя была, юг, всё-таки. И однажды мы все (дедушка, отец и я) собрались искупаться, позагорать. Мама с младшим братом уже уехали в Иваново, поэтому мы втроём отправились на Волгу. Но, в то время в черте города купаться было невозможно. Весь берег был грязный, по воде сплошные мазутные пятна плыли. А все купаться и загорать ездили нп речных трамвайчиках или на левый берег, или на остров. Мы тоже сели на трамвайчик и переправились на прекрасный песчаный пляж. Дедушка с отцом у меня умные, о себе позаботились, взяли с собой пива, огромного вяленого леща, а про меня забыли. И, вот когда я наелся жирнющего, вкуснейшего леща и захотел пить, выяснилось, что пить-то мне нечего. Они сначала меня пытались пивом напоить, но я первый же глоток (как оказалось, горького пива) выплюнул.
Тогда дедушка дал мне денег и я, отстояв огромную очередь таких же жаждущих, купил себе крюшон. Никогда до этого я его не пробовал и поэтому запомнил вкус этого божественного напитка.

         Недалеко от нашей школы была областная психиатрическая больница, я, всегда, когда мимо проходил, с опаской поглядывал, психи, всё-таки! А однажды и я туда угодил. Не, не пациентом, упаси Господи, а посетителем. У моего отца там лечился его друг детства, земляк. В 42-м году они вместе поступили в Сталинградскую спецшколу (были такие, вроде нынешних кадетских корпусов), хотели стать лётчиками. А когда немцы стали бомбить, школу эвакуировали, но перед этим предложили тем, кто не хочет, можете по домам идти. Отец мой пешком двести километров до дома отмахал, а его приятель (Сергей) уехал в эвакуацию, выучился на военного лётчика.
 
          Воевать ему не довелось, но стал лётчиком-испытателем. И попал в катастрофу. Остался жив, но его комиссовали. Он очень удачно повредил голову, у него появился пунктик  - жениться. Каждую субботу он одевал форму, шёл в ресторан, знакомился с женщиной, наутро вёл её в ЗАГС, женился на ней. В понедельник или во вторник разводился. И так еженедельно. Всё это он делал для того, чтобы в газете на последней странице появилось объявление: «Гражданин такой-то расторг брак с гражданкой такой-то». Закон был такой.

       Родители мои всегда смеялись, мол Серёга опять развёлся. И вот, положили его в очередной раз в психушку, мы с отцом пошли его навестить. Выходит высокий, красивый дядька в полосатой пижаме (абсолютно нормальный, как мне показалось). С отцом поздоровался, спросил как меня зовут. Потом у отца спрашивает: «Саня, ты в каком звании?». Услыхал, что майор, стал возмущаться и говорит, что завтра позвонит министру обороны и ты полковником будешь. Я обрадовался, но потом, на улице папа мне объяснил, что увы...


Рецензии