Глава двенадцатая

  В начале июля 1819 года почтовая карета, запряженная четверкой крепких гнедых лошадей, въехала через Альтонские ворота в Гамбург.
Лоренц смотрел в опущенное окно и с трудом узнавал город. Прошло десять лет с той сырой, тревожной осени, когда они с отцом Маттиасом и Фрицем бежали из Германии под покровом тумана на рыбацкой плоскодонке. Исчезли трехцветные французские знамена, опустели солдатские караульни, на Эльбе снова теснились мачты торговых кораблей под флагами Англии, Голландии и вольных ганзейских городов, на набережных кипела работа, пахло кофе, смолой и пряностями.
Рядом с Лоренцем на кожаном сиденье потягивался Фриц Штайнер, с наслаждением вдыхая знакомый морской ветер:

   — Эх, баварец! Вот она, наша старая добрая Германия! Слышишь, как ругаются грузчики у причала? Музыка для ушей! Давай-ка вечером заглянем в «Золотой якорь» — посмотрим, жив ли еще тот одноглазый трактирщик, который платил нам по два гроша за вечер.

Но Лоренца влекли в Гамбург не воспоминания о трактире. Едва устроившись в гостинице на Нойер-Валль, он в одиночестве отправился к каналу Николайфлит, к старому кирпичному дому с медной табличкой: «Торговый дом Якоба ван дер Берга».
В конторе царила тихая, торжественная грусть. Старый клерк, тот самый человек в очках, который десять лет назад первым встретил их на пороге, теперь сам поседел и сгорбился, заняв место покойного хозяина. Увидев Лоренца, старик растроганно поклонился и провел его в знакомый, пропахший сургучом и табаком кабинет.

   — Господин ван дер Берг до последнего дня следил за вашими успехами в Париже, сударь, — тихо сказал клерк, открывая тяжелый железный сейф в углу комнаты. — Он читал все рецензии на ваши концерты и говорил: «Генрих Хартман не ошибся в сыне — из этого мальчика вышел настоящий человек и великий музыкант». За три дня до кончины хозяин велел мне достать вот это и передать лично вам.

На зеленое сукно стола легла небольшая, окованная потемневшей медью шкатулка из карельской березы с маленьким ключиком.

Лоренц вернулся в гостиницу, запер дверь своей комнаты и долго сидел за столом, не решаясь открыть шкатулку. Казалось, сейчас из неё поднимется вся его прошлая жизнь, которую он с таким трудом похоронил под пеплом Регенсбурга.
Наконец он повернул ключ. Крышка тихо щелкнула и откинулась.
Внутри, на выцветшем бархате, лежали три вещи: миниатюрный портрет молодой женщины с мягкими, светлыми глазами и тонкой улыбкой, небольшая кожаная записная книжка, исписанная четким, стремительным почерком его отца, и перевязанная черной лентой пачка старых писем.
У Лоренца перехватило дыхание. На миниатюре была его мать, Мадлен, умершая, когда ему едва исполнилось девять лет. Он почти забыл черты ее лица, но сейчас смотрел на эти глаза, и видел в них тот же тихий, ясный свет, который полюбил в глазах Элен.
Он развернул верхний лист из пачки писем — это было последнее письмо отца, написанное Генрихом Хартманом за месяц до смерти, в марте 1809 года:

«Мой дорогой, мой единственный сын Лоренц! Если ты читаешь эти строки, значит, брат Маттиас сдержал слово и спас тебя. Прости меня за то, что при жизни я был с тобой суров и скуп на нежности. После смерти твоей матери мое сердце словно окаменело — я боялся, что если дам волю чувствам, то не выдержу той боли, что безжалостно разъедала мне душу. Я заставлял тебя учиться ремеслу, пытаясь сделать из тебя преуспевающего коммерсанта, хотя понимал, что ты не создан для такой жизни. Но в глубине души я всегда гордился твоим даром. Твоя мать была дочерью бедного сельского органиста из-под Пассау, и именно от нее ты унаследовал любовь к музыке. Но есть еще кое-что, о чем я не успел сказать тебе. В Регенсбурге, в старом доме, где родилась твоя мать, осталась библиотека ее отца с редкими рукописями старых немецких мастеров. Я выкупил этот дом еще до войны и теперь он принадлежит тебе. И еще: не суди строго своего дядю Маттиаса. Он потерял веру не от гордыни, а оттого, что слишком близко принимал к сердцу человеческие страдания и не находил ответов на свои вопросы в церковных книгах. Помоги ему вернуться к свету, сын. Прощай! Твой любящий отец Генрих Хартман».

Лоренц опустил лист на стол и закрыл глаза. По его щекам впервые за много лет катились горячие слезы. Все эти годы он носил в душе скрытую обиду на отца — за его холодность, за вечное молчание, за то, что тот не понимал его призвания. И вдруг оказалось, что за суровой броней промышленника билось огромное, любящее сердце, которое до последнего вздоха думало только о счастье сына.
Когда вечером в комнату заглянул Фриц, вернувшийся из портового кабачка с веселыми новостями, он увидел друга сидящим у окна с открытой шкатулкой на столе. Лицо Лоренца было спокойным и просветленным.

   — Фриц, — тихо сказал Лоренц, глядя на закатное небо над крышами Гамбурга, — нам придется немного изменить маршрут. Прежде чем вернуться в Париж, мы поедем на юг, в Регенсбург. Мне нужно поклониться могиле родителей и забрать наследство моей матери.

Виолончелист серьезно кивнул, сразу отбросив привычную шутливость:

   — Куда ты, Лоренц, туда и я. Хоть на край света.

Через две недели они стояли на старом каменном мосту через Дунай, глядя на башни Регенсбурга. Город отстроился после пожаров 1809 года, но в его узких средневековых улочках по-прежнему витал дух старины. Лоренц медленно шел по знакомой брусчатке, и каждое здание, каждый поворот пробуждали в нем воспоминания детства. На старом кладбище за городскими стенами он нашел скромную гранитную плиту с именем Генриха и Марты Хартманов — ее поставил на оставленные средства старый управляющий заводов. Лоренц долго стоял перед ней на коленях, положив на серый камень букет полевых цветов, и впервые молился не заученными словами, а своими собственными, простыми и теплыми, какими разговаривают с живыми и любимыми людьми.
А на следующий день они отыскали небольшой каменный дом с черепичной крышей на тихой набережной Дуная, принадлежавший когда-то деду Лоренца, сельскому органисту.
В пыльном, пахнущем старой бумагой и сухими травами кабинете, среди стопок пожелтевших нот, Лоренц нашел то, что заставило его сердце замереть: старинную тетрадь с хорами и прелюдиями немецких мастеров XVII века, на полях которой рукой его деда и молодой матери были записаны народные баварские мелодии.
Лоренц открыл футляр, достал скрипку и, стоя посреди пустой комнаты с окнами, распахнутыми на сверкающий под летним солнцем Дунай, сыграл одну из этих простых, чистых песен.
Звук лился легко и свободно, соединяя в себе прошлое и будущее — строгость старинной немецкой школы, боль утрат, широту нормандского ветра и нежную любовь Элен, ждавшей его в Париже. Именно в эту минуту Лоренц ясно услышал всю архитектуру своего главного будущего произведения — той самой «Регенсбургской симфонии», в которой должны были слиться воедино голоса его родины, его семьи и его обретенной веры.


Рецензии