Цыганский сахар
Скол давнего-давнего…
Большая изба. Семилинейная керосиновая лампа с круглым абажуром, подвешенная на крюк в потолке, бросает свет на стол в "красном", судя по большой иконе в простенке, углу. За столом о чем-то негромко разговаривают трое мужчин, братьев.
В торце стола – уже в годах, старший. Широкоплеч, одет в вылинявшую гимнастерку, выражение крупно вырубленного лица волевое, сосредоточенное. Сидит прямо, вольно положив кулаки на столешницу. Это Иван.
Справа от него, на лавке, – средний брат. Он заметно крупнее. Обношенная из домотканого полотна косоворотка на устало опушенных плечах застегнута на все пуговицы. Большой кулак левой, локтем на стол, руки подпирает грубо вылепленную голову с густой шевелюрой темных волос. Он по-крестьянски спокоен. Больше слушает, чем говорит. Это Федор.
Третий, визави Федора, – русоволос, узкоплеч. Тонкие черты лица выдают унаследованное от женщины обличье. А нетерпеливые движения рук, мимика, прищур глаз обнаруживают подвижный и вспыльчивый характер. Это младший, Александр.
О чем разговор, не разобрать. Но, судя по всему, это не просто беседа, а некий разговор-спор о чем-то важном для братьев.
Это когда-то виденное как будто во сне не истирается, живет в памяти. Напротив – с годами становится даже резче и яснее, так постепенно становится резче и яснее погруженный в проявитель лист фотобумаги, вынутый из-под фотоувеличителя. Это даже не картинка, а короткий видеоряд из каких-то дальних-дальних мгновений, прожитых не мной, но прихотливо закрепленных в моих генах. Кажется, я вполне догадываюсь, откуда это. Во всяком случае, узнаю убранство этого бревенчатого дома, «красный» угол со старинной иконой Богоматери, так называемой Троеручницы, по местному обычаю украшенной по киоту белым полотенцем с вышитыми «гладью» петухами и ажурной прошвой на концах.
Это — отчина.
Наша деревенька о девяти дворах в пору моего детства вместе с еще тремя небольшими деревнями, отстоящими друг от друга на один-два километра, составляла колхоз «Красный октябрь». Она мало чем отличалась от соседних, таких же небольших и столь же небогатых деревенек. Взрослые жили своей обычной жизнью; вёснами пахали и сеяли, потом, в июле, заготавливали сена, а в августе убирали хлеба – рожь, ячмень, овес, горох, теребили лен. Мы же, ребятня, целыми днями предавались незатейливым играм на улице.
Впрочем, в некоторых работах находилось место и нам, мальчишкам. С семи-восьми лет деревенских детей уже приобщали к общим делам. Обычно, сидя верхом на лошадях, мы, преисполненные деловитости, боронили свежевспаханные поля, на сенокосе ловко управляли волокушами, позднее, в страду, свозили на телегах снопы с полей на гумно – занятия были вполне посильные. А уж в школьные годы, во время летних каникул, участие в общих сельхозработах было обычным делом. Трудодни, понятно, ввиду нашего малолетства записывались на родителей. Деревенские дети взрослеют быстро.
Так что детство запомнилось не столько играми и летними купаниями на речке, походами по ягодным и грибным местам, сколько вот этими разнообразными колхозными работами. Впрочем, не только ими.
В начале пятидесятых – только в школу пошел – случились два врезавшихся в память события.
Как-то по осени, придя из школы, я увидел в нашей избе незнакомого мужчину. Он был худ, небрит, малоразговорчив, взгляд исподлобья – цепкий и настороженный. Пробыл гость в доме всего несколько дней. Запомнилось, что за время гостёбы он почти не выходил на улицу, больше лежал на печи. Или сидел на краю лежанки, свесив на приступок ноги. Там, на печи, и спал, спускаясь разве что к завтраку, обеду и ужину. Не пошел с родителями и на деревенскую братчину, устроенную на октябрьские, скорее всего, праздники. Впрочем, с отцом они подолгу о чем-то негромко беседовали. Это был первый и последний раз, когда я видел Александра.
О нем в нашей семье и после почти не говорили, во всяком случае – при детях. Позднее, став постарше, пытался выведать у отца о «дяде Саше» хоть что-то. Он всегда ограничивался односложным, мол, сам тогда, по осени, решил уехать из деревни, и с тех пор о нем ни слуху, ни духу – что еще сказать? Только мать однажды, спустя годы, то ли с осуждением, то ли с сочувствием, обронила: “Язык за зубами держал бы, может, и жизнь бы по-другому пошла…». У меня со временем появились, конечно, какие-то смутные догадки … Только много позже пришло понимание того, что могло стоять в семье за этим умолчанием насчет Александра.
А буквально на следующий год, в начале лета, случилось новое «явление», иначе и не скажешь, имея в виду не слишком-то богатую на события деревенскую жизнь. Приехал в гости Иван. Парадный капвторанговский китель, увешанный орденами и медалями, у бедра золочено качается кортик, фуражка под белым чехлом, с гордым «крабом» на тулье – таким он и врезался в память. А еще запомнился прогулками с отцом по деревне; я иногда с гордостью вышагивал рядом. Стыдно признаться, мне тогда даже было немного обидно за отцовскую «непривлекательность». Иван эвон каким орденоносцем улицей вышагивает, а рядом отец в потертом хлопчатобумажном пиджачишке, с батогом, ногу, еле поспевая за братом, волочит (с войны он вернулся инвалидом, а об отцовских «За отвагу» узнал, когда его не стало). А уж когда дядя Ваня дал мне подержать наградной пистолет и даже выстрелить из него (конечно, моя ладонь была крепко зажата в его сильной руке, а я, целясь в дерево, лишь нажал на курок), гордости моей тогдашней перед сверстниками не было предела.
Много лет спустя, когда уже сам носил погоны, будучи по делам службы в Ленинграде, выполнил-таки отцовскую просьбу «проведать» дядю; тот бездетно жил вдвоем с женой на Васильевском острове, на улице М.Горького в доме №14. Дядя Ваня искренне обрадовался моему неожиданному появлению, всё расспрашивал – о деревне, о моей семье, о службе. Заметив мельком под левым отворотом висящего в застеклённом шкафу флотского дядиного кителя ордена Ленина, Красного Знамени, Трудового Красного Знамени и до десятка медалей (правую сторону тужурки, где обычно крепились «правосторонние», как положено, ордена, не было видно), я под «рюмку чая» за обеденным столом в разговоре признался, что с детства помню дядин флотский китель с блестящими на солнце наградами, а еще то, как дал мне тогда стрельнуть из пистолета.
Дядя Ваня даже смутился, мол, не помнит, что давал мне, мальчишке, оружие в руки. А еще тогда я узнал, что ему довелось «почти подростком» ходить с отрядом продразверстки «аж до Великого Устюга», служить на крейсере "Аврора", а позднее – «выполнять важные задания партии», воевать, впрочем, без уточнения, где и в каком качестве. Правда, он заметил не без гордости, что «видел и другие страны». После выхода в отставку жизнь дяди какое-то время была, оказалось, связана с Балтийским механическим заводом. Судя по брошенной в разговоре реплике «Я ведь, если потребуется, могу и лично Романову позвонить» (первому секретарю Ленинградского обкома тогда) и орденам, жизнь дядя Ваня прожил насыщенную.
Тогда, при встрече, каялся я потом, постеснялся поподробнее узнать его «биографию» – неудобно как-то было донимать расспросами. А когда в следующий раз, оказавшись по делам в Ленинграде, снова позвонил в знакомую дверь, ее открывшая незнакомая мне женщина сухо сообщила, что прежние хозяева умерли, а где похоронены, не знает…
А потом не стало и отца. Через год вслед за ним ушла и мама. Родительский дом надолго опустел. Правда, уже не тот, где прошло мое раннее детство. Когда у меня появилась сестра, потом – брат, потом еще одна сестра – все с интервалами в три года, родители купили в соседней деревне дом, крестовой пятистенок, попросторнее. Но там прожили недолго – началась кампания по укрупнению колхозов. Наши три деревни, спрятавшиеся в глухих лесах, быстро обезлюдели – за какие-то три-четыре года люди переехали кто куда, опустевшие дома, с неизменными керосиновыми лампами под потолком, в большинстве были проданы или перевезены хозяевами на новые, ближе к райцентру, места. Так наша семья оказалась на Слободе, откуда, по семейным рассказам, был родом прадед. Здесь уже было электричество, грунтовка до райцентра. Откуда после окончания «семилетки» я и уехал в город – за профессией.
Последний раз в деревне, где родился, побывал несколько лет назад – родные места тянут, наверное, каждого человека. Собственно, деревни уже нет; не уцелело ни одной постройки. Когда-то окружавшие ее поля густо заросли лесом, бывшие усадьбы – подступающим с четырех сторон к уже не угадываемой в густой траве улице – разным кустарником.
Путаясь в июльском пырее и сгоняя с цветов бабочек и шмелей, прошел некошеным разнотравьем к стоящей на еле заметном пригорке одинокой березе и присел на ее корнях отдохнуть после далеко не торной дороги к отчине.
Когда-то, в пору детства, у дома, за двором, стояли три разновеликие березы. Отец рассказывал, что их посадил еще его отец – по березе на каждого сына, при их рождении. Березы, к слову, славно прикрывали дом от ветров с севера. Тогда, в середине пятидесятых, я знал: та, что кудрявилась у санника, посажена после рождения первого сына, Ивана. А замыкавшая шеренгу, на углу двора, – третьего, Александра. А посередке – отцовская. Я любил лазить – сначала на пристроенный к скотному двору санник, где обычно хранились сани, косы, грабли и иная утварь, а с него по свисающей ветке – на старшую, «дядиванину» березу; на ней была удобная для сидения развилка. С березы вся деревня была как на ладони. Теперь осталась, и то основательно постаревшая, одна, самая младшая береза...
Удивительное дело - память! Больше полувека минуло с тех пор, как опустела, умерла деревня, а достаточно, оглядевшись вокруг, закрыть глаза, и всплывают из ее глубин отчетливые картины детства. Вот, сидя у окна, я вижу, как мама идет от парника между грядками, неся в подоле огурцы и перья лука к ужину. Вот наблюдаю, как отец неспешно собирает, сидя у верстака под навесом, ступицы тележного колеса – он по столярной и плотницкой части умел, казалось, всё: и кошевку к зиме сладить, и косу к сенокосу насадить, и лапти сплести, и корзину для хозяйственных нужд из драни связать. А вон и дружок - ровесник Колька Сорокин, с деревянным пистолетом за поясом, со звоном гонит палкой по улице обруч от бочки; пистолеты, калибром под горох или рябиновые ягоды, мы обычно мастерили из березовых дощечек, а «стволы» прожигали каленым на костре гвоздем или куском проволоки. А еще гнули из можжевеловых ветвей луки, выравнивая под стрелы ивовые ветки-двухлетки. В большом ходу была игра в разведчиков; коронная игра у нас, родившихся после войны…
Деревня в её границах была для нас целой вселенной. Понятно, ни телевизора, ни радио, ни «лампочек Ильича» в домах тогда не было, и мы, дети, росли предоставленными самим себе, познавали окружающий мир настолько, насколько позволяла обыденная окружающая нас жизнь.
Вон там, где сейчас высится стена елей, было Алешкино поле, обычно отдаваемое под зерновые, а прямо за ним начиналась поскотина, то есть места для выпаса коров и лошадей и другой живности. Помнится, мы нашей маленькой ватагой сверстников любили собирать на межах поля землянику, а ближе к концу лета, за полем – еловики; они синими пятаками густо синели в объеденной скотом траве, в ельниках, и мы споро наполняли ими берестяные кузовки или корзины. Их вкус, соленых, со сметаной да под горячую картошку, почти ощущаю на языке и поныне, а тогда это был обычный в общем-то деревенский разносол; грибы заготовлялись в семьях впрок кадушками. Грибы да картошка составляли едва ли не самое распространенное меню в крестьянском доме. Ну и без молока, конечно, не жили; в нашей семье всегда, насколько помню, держали корову. Иногда удавалось купить и выкормить поросенка, значит, зимами на столе появлялись блюда с мясом.
Жизнь в маленькой, затерянной в лесах деревеньке, не богата на события. Однако, летами иногда заворачивали в нее цыганские обозы. Тогда вставали за околицей шатры, цыганки в длинных, диковинных для наших мест расцветок юбках и кофтах, увешанные цыганятами, растекались по домам. А вечером обочь деревни заманчиво вспыхивал костер и звенела гитара, лились песни. Любопытная деревенская ребятня занимала поодаль наблюдательные посты…
Однажды седой цыган, присевший к плотничающему отцу на бало (оснастка для загибания полозьев для саней) покурить, протянул мне, любопытно крутящемуся рядом, трубку: «На-ко – попробуй цыганского сахару!». Я, не чувствуя подвоха, взглянув на спокойного отца, осторожно взял трубку, втянул в себя воздух из мундштука и… дым ядреного самосада перехватил горло, из глаз брызнули слезы. «Спасибо скажешь потом, хозяин, – не будет у сына охоты к табаку» - заверил отца, весело щуря глаз, цыган. И вправду ведь: будучи взрослым, несколько раз начинал курить, но так и не приохотился к зелью. А вот «цыганский сахар» запомнился. Нестерпимо горьким, перехватывающим горло оказался тогда, но уберег-таки от соблазнов в будущем.
Запомнился и Кольки Сорокина дом под черемухами; запомнился, к слову, и большим, в полный рост, цветным портретом Сталина в простенке в их доме (Степан жил единоличником, единственным в деревне); таких репродукций я больше уже нигде не видал потом.
Так и тот приезд дяди Вани прочно засел в памяти. Точнее, его «моряцкая» форма, ордена и кортик у бедра. И на всю жизнь люди в строгой военной форме остались в подсознании олицетворением мужественности и красоты.
У отца жизнь сложилось так, как сложилась. В молодости, рассказывали, – первый силач в округе, любая крестьянская работа по плечу. Однако в женихах ходил долго. То ли девки его боялись, то ли он их сторонился. А потом сосватал в соседней волости, на Чешковшине, молодую вдову-красавицу; росточком она – хоть за пазухой носи, глаза – синие, голос – что колокольчик под дугой малиновый. Он от природы молчун, а Настасьюшка, как он ее величал, – певунья и плясунья. Впрочем, и хозяйка добрая, не ленивая, хоть и выросла в «купецкой», как сама говорила, семье единственной дочерью. Жить бы да не тужить молодым!
Но – грянула война.
Отец, о точнее «тятя», – этим словом в деревне привычно заменялось обращение «папа», до конца своих дней не любил рассказывать о «своей» войне. В детстве мы, бывало, иногда донимали его расспросами, но – напрасно; скажет лишь: «Да ничего в ней, подлой, нет хорошего. Не приведи Господи узнать!». А повзрослев, по правде говоря; уже и не очень донимали, наверное, не осознавая до конца невосполнимости этих знаний – отцовской памяти в уже нашем будущем.
Только много позже от соседа-однофамильца (довелось писать о нем, тоже фронтовике, в газету) хоть что-то узнал об «отцовской» войне. Оказалось, они вместе летом сорок первого уезжали на фронт, попали в одну роту и вместе, почти безоружные, так как не хватало на первых порах винтовок и патронов к ним, случалось, саперными лопатками отбивали атаки наседающих фрицев, отступали, теряли товарищей. А потом, когда и тот, и другой были ранены, и отец оказался в госпитале, их военные дороги разошлись.
Отец вернулся с фронта в сорок четвертом инвалидом первой группы. А весной сорок пятого родился я.
Став взрослым, конечно же, не раз задумывался над тем, как все-таки по-разному сложились судьбы – отца и его братьев.
Их родители, Дмитрий и Секлетия обосновались здесь, на починке, как писалась деревня, после того, как сошлись, то есть поженились, и решили отделиться. По рассказам, им, как и другим молодым семьям уезда, пожелавшим вести крестьянское хозяйство самостоятельно, государство выделило в пользование землю, точнее лес на корню, что рос у истоков небольшой речушки, в свою очередь впадающей в другую реку, Пыжуг. С вырубки леса, который пошел на строительство домов, собственно, и начинался починок. Одновременно со строительством домов образовавшиеся вырубки выкорчевывались и превращались в пригодные для выращивания льна, гороха и зерновых поля. По такой примерно схеме постепенно возникли в тайге и два других починка, Матвеевский и Боровичный, новоселы которых едва ли не в большинстве были однофамильцами и родственниками – выходцами из других деревень уезда. Тетерины, Реутовы, Пустоваловы, Чекавинские и Сорокины с Поповыми составляли костяк деревень, и люди почти по-родственному помогали друг другу в обустройстве хозяйств. Появление этих и других селений в округе связывались почему-то со столыпинскими реформами.
Хозяйство Дмитрия зажиточным не было, но без коровы в хлеву, вспоминали родители, семья не жила. В доме один за другим подрастали сыновья.
Иван, когда подрос, с юношеским энтузиазмом принял советскую власть, активно стал поддерживать ее инициативы и вскоре покинул родительский дом под тремя березами, в котором ему, деятельному и тянущемуся ко всему новому, стало тесно.
Федора размеренная крестьянская жизнь вполне устраивала. Наделенный от природы недюжинной силой, он, повзрослев, легко справлялся с любой работой; землю ли пахать, траву ли косить, лес ли рубить. Зимой, когда на полях и лугах дела нет, отправлялся на заработки «на сторону»; навагу ли из подо льда сетями тягать в составе рыболовецкой артели, лес ли заготовлять. Для добродушного, покладистого и рукастого работника, не особо охочего до вина дело ведь всегда найдется.
Но это до войны. А с первой группой инвалидности много не наработаешь, поэтому жилось семье многодетного фронтовика после войны непросто. «Ладно, хоть живой с фронта вернулся», – тихо радовалась мать.
К слову, одно время отцу довелось работать кладовщиком – куда еще инвалида!? – на зерноскладе, с чем связана одна история. Однажды вечером он возвращался со склада домой и, машинально сунув руку в карман, нащупал в нем набитую зерном рукавицу. Поняв, что кто-то просто подло подставляет его, по пути незаметно выкинул злосчастную рукавицу. Не успел он зайти в дом, как на пороге появился уполномоченный из района (уполномоченные тогда занимались, помимо прочего, так называемыми вопросами налогообложения) и сразу – к отцовой фуфайке. Понятно, ничего не нашел и, поговорив о чем-то для порядка, ушел ни с чем. В семье долго помнили эту историю...
А вот Александр вырос, что называется, полной противоположностью брату. Характер имел веселый, но задиристый; чуть что – сразу в спор и даже в драку. Прямолинейного, а с возрастом ещё и неуживчивого младшего отец частенько поругивал, «Ох, Сашка, - говаривал не раз с укором, - с таким языком не сносить тебе головы». Так и случилось. Рассказывали, однажды в компании что-то не то ляпнул. А кто-то донес. Так или не так всё было, кто теперь разберет, но только вскорости увезли мужика. В пятидесятых только и свиделись вновь братья.
И то не все вместе. Так что привидевшаяся когда-то во сне встреча братьев, их спор, может быть, на самом деле и не так состоялась. Или вообще не состоялась. Разве что после смерти их души, обретя горний покой, встретились. Вот тогда, может быть, и проговорили братья так и не проговоренное до конца при жизни.
Свидетельство о публикации №226111701776