Заброшек становится больше...

Деревня стояла на склоне, будто сползала вниз к реке. Дома ещё держались — не все, но многие: с просевшими крышами, с окнами, затянутыми пылью, будто бельмом. Ещё лет десять назад тут было полсотни дворов, магазин, клуб, автобус заезжал дважды в неделю. Потом дорогу размыло, потом её не стали чинить. Магазин закрылся первым. За ним школа. Автобус перестал ходить. Люди уезжали по одному — кто в райцентр, кто в город, кто просто «туда, где хоть какая-то работа». А кто-то остался — потому что некуда. Или потому что «а куда мне, я тут родился».

Теперь тут три жилых дома на всю деревню. Остальные — брошенные. Двери кое-где сорваны, где-то держатся на одной петле. Печи в них давно остыли. Крыши просели, в углах — птичьи гнёзда и мышиные тропы. Внутри — обрывки газет, старые фотографии, детские игрушки, которые никто не забрал: слишком тяжёлые, слишком горькие, слишком ненужные там, куда уезжали.

Работы нет. Совсем. Леспромхоз, который когда-то кормил полрайона, закрылся ещё в девяностые. Теперь лес валят частники, да и то не каждый год. Огород — если земля ещё даёт. Рыба — если река не обмелела. Грибы, ягоды — если лето не сухое. Иногда кто-то из бывших своих, кто устроился в городе, присылает денег. Иногда — нет.

И вот тут появляются копатели. Не обязательно «профессионалы» с дорогими металлоискателями. Чаще — местные мужики, у которых в кармане пусто, а дома дети. Берут старый прибор, который достался от кого-то, едут на окраину деревни, где раньше стояла кузница, или к старому трактору, что сгнил у оврага. Ищут медь, железо, бронзу — всё, что можно сдать. Иногда находят монеты, крестики, старые пуговицы — и везут перекупщику в соседний посёлок. Это не про «древние цивилизации». Это про то, что в холодильнике пусто, а до зарплаты ещё две недели — если она вообще будет.

Никто эти дома не охраняет. Да и нечего там охранять — ни музея, ни памятника, ни таблички. Для системы эта деревня уже не существует: её нет в планах, нет в отчётах, нет в бюджете. Она просто медленно рассыпается под дождями и снегом, и каждый год от неё остаётся чуть меньше, чем было.

А люди — те, кто остался, — живут между прошлым и пустотой. Кто-то держится за дом, потому что «тут дед жил, тут отец жил». Кто-то ждёт, что «вот-вот что-то сделают». Кто-то уже не ждёт ничего — просто считает дни до весны, когда можно будет снова выйти в лес, снова набрать грибов, снова попытаться что-то продать, чтобы протянуть ещё немного.


Рецензии