Пушкин Скоморох на окладе
Вместо предисловия
Полина Бояркина написала рецензию, в которой есть всё, кроме одного вопроса. Она разобрала этикет, поймала режиссёра на невозможном рукоприкладстве, объяснила, почему дворянин не мог ударить подчинённого. И не задала вопроса, который в деле Пушкина самый простой и самый неудобный.
Ему платили. Пять тысяч рублей в год. Пять с лишним лет. Без должности, без отчётов, без указа, которым он был бы определён к делу.
Я криптограф. Книгу «Александр Пушкин. Тайная служба в МИД» мне предложил написать Евгений Примаков — после того как мы сошлись на мысли, которую он знал изнутри профессии: Министерство иностранных дел в те годы было не только дипломатическим ведомством, но и органом внешней разведки России. Примаков возглавлял Службу внешней разведки прежде, чем прийти в МИД, и не нуждался в объяснениях, зачем смотреть на ведомство глазами того, кто читает чужие депеши.
Мои шифраторы стоят в шестидесяти четырёх странах. В начале девяностых я разбирал историю с фальшивыми авизо, которая грозила обрушить расчётную систему Центрального банка. Профессия приучила меня к одному: если арифметика не сходится, объяснять надо не арифметику.
Бумага, которой не было
Возьмём норму. Как в Российской Империи выглядело официальное определение человека к историческому труду?
Карамзин. Высочайший указ 1803 года (датируется 31 октября) дал ему звание историографа и пенсион в две тысячи рублей — в одном документе, одной строкой: титул, содержание, задача. Дальше «История государства Российского» писалась двадцать с лишним лет, и всё это время в бумагах было видно, кто он, зачем он и на каком основании получает деньги. Проверяемо от первого рубля до последнего тома.
Теперь Пушкин. Возвращён в ведомство 14 ноября 1831 года, 6 декабря произведён в титулярные советники — IX класс. Жалованье — пять тысяч рублей в год, то есть уровень оклада чиновника IV класса, действительного статского советника. И при этом:
— нет указа, которым он был бы определён историографом или кем-либо ещё;
— нет должности, которую можно назвать и проверить: он проходит как чиновник, состоящий при Коллегии, без присутствия, без стола, без участка ответственности;
— нет отчётов о работе за пять с лишним лет — ни следа исполненного поручения в делопроизводстве;
— нет объяснения окладу: он не выводится ни из чина, ни из выслуги.
Карамзину дали титул и деньги — и это норма. Пушкину дали деньги без титула — и это аномалия.
Вот эту асимметрию я и предлагаю объяснить. Не «был ли Пушкин чиновником» — вопрос глупый, он им был. А почему в его случае деньги были, а бумаги не было.
Отсутствие отчётов при наличии оклада — не пустое место, а показание. В николаевской России оклад не стипендия и не подарок. Оклад есть цена функции. Если функция оплачена, но не названа, — значит, её не хотели называть. Молчание бумаг здесь говорит громче любой справки.
Пенсия, которая не сходится
Теперь то, ради чего писалась книга.
В 1827 году пенсионное дело в империи упорядочили: Устав о пенсиях и единовременных пособиях установил порядок — пенсия исчисляется от оклада и от выслуги, полная — при двадцати годах, ниже порога — пропорционально.
Приложим к Пушкину. Служба 1817–1820 годов создала мало выслуги, и создала её небрежно. Служба 1831–1837 — пять с небольшим лет. Полной пенсии нет и быть не может.
И тем не менее вдове назначают пять тысяч рублей в год — ровно его оклад. Дочери получают по тысяче пятисот до замужества. Указ — 12 февраля 1837 года.
Пенсия, равная окладу, — это не расчёт по выслуге. Это расчёт от оклада. То есть от той функции, которую никто не назвал.
Мне возразят: это милость, а не норма, и Уставу она не подчиняется. Отвечу: верно — и потому тем важнее понять, по какому основанию милость последовала. Милость, совпадающая с окладом до рубля, называется иначе. Она называется расчётом. Устав объясняет, чего быть не могло; он не объясняет, что было. Разрыв между нормой и решением — и есть предмет исследования.
Скоморох, которого не было
А теперь о фильме. И здесь я скажу то, чего не сказала рецензия.
У Бояркиной в первом же абзаце, в подводке, сказано прямо, почти с удовольствием:
«Мюзикл о солнце русской поэзии, персонажи которого на петербургских улицах читают рэп».
Дальше — центральный абзац её разбора:
«Безусловно, моменты с вольными интерпретациями пушкинской биографии — например, когда поэт по дороге в южную ссылку читает отрывок из стихотворения „19 октября“, написанного несколькими годами позже, или крутит роман с замужней Воронцовой — не могут не заставить нежное филологическое сердце обливаться кровью. Но сам Пушкин провозглашал, что художника следует судить по законам, им же самим установленным».
Спокойно. Здесь всё сходится.
Замечу только: это пересказ, а не цитата. У Пушкина сказано точнее: «Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным» — письмо Бестужеву, конец января 1825 года. И речь там о критике, предъявляющей драматургу чужие правила. Это замечание о границах педантизма в искусстве, а не разрешение переписывать чужую биографию.
Теперь по существу. В фильме есть сцены, которых нет ни в одном источнике. Пушкин дерзит жандармам, вступает с ними в словесные поединки, читает рэп, стоя на столе. Проверим по датам: корпус жандармов в России учреждён в 1827 году, Третье отделение — в 1826-м. Жандарм как персонаж петербургской улицы появляется позже того Пушкина, которого фильм показывает в юности. Уже по одной этой линии видно, что сцены не списаны с натуры — они сочинены.
Я не стану утверждать, что Пушкин был трезвенником. Его собственные письма и стихи свидетельствуют об обратном, и подделывать источники в свою пользу я не буду — это против моей профессии.
Но между «пил и кутил» и «скоморох на столе» разница не количественная, а качественная.
Гул, карты, долги, ночные попойки в «Арзамасе», одесская скука — это документируется. Скоморошество — нет. Фильм не выдумал гул. Он выдумал скомороха. И замена произошла не в мелочах, а в самом принципе: гул был тем, что человек делал от усталости; скоморошество стало тем, чем он стал.
С властью он ссорился — да. Но ссорился как дворянин: эпиграммой, письмом, вызовом, — а не уличной перепалкой с унтером.
Аристократ, и это не комплимент
Здесь я должен сделать рецензии комплимент, который её и разрушает.
Бояркина пишет:
«Одним из ключевых понятий, на которых строились отношения аристократии, было понятие чести. <…> в пушкинское время такое рукоприкладство со стороны дворянина, особенно человека высшего звания, по отношению к другому аристократу и подчиненному было невозможно».
Это верно и точно. И это — приговор фильму, только вынесенный не до конца.
Потому что кодекс чести не односторонний. Он запрещает дворянину получать пощёчину — и с той же силой запрещает ему то, что делает экранный герой. Тот же регламент, который защищает Пушкина от кулака Воронцова, не позволяет ему отплясывать на столе перед жандармами. Сословная честь — это не привилегия на безнаказанность, это система запретов, и она строга к своим носителям не меньше, чем к чужим.
Рецензент применила кодекс к Воронцову. К Пушкину — не применила. А ведь если дворянин не мог ударить подчинённого, то и подчинённый не мог вести себя как площадной паяц: за этим следили, и следили жестоко, и Пушкин это знал лучше многих, потому что жил под надзором.
И ещё одна деталь, которую стоит вспомнить. Бояркина сама пишет:
«Тогдашний дворянин должен был служить на благо государства, а личная свобода и желание распоряжаться своими временем и талантом не то чтобы поощрялись».
Она написала ключ к моей книге — и не повернула его. Из этой фразы растёт весь аргумент: служба в фильме не просто выпущена, она выпущена вместе с конфликтом, который эпоха создавала для человека таланта. А без конфликта не остаётся драмы — остаётся шапито.
Чему учит этот фильм
Теперь самое неприятное.
Я не знаю замысла авторов и не буду приписывать им намерения. Я вижу результат, а результат проверяется по тому, что зритель выносит из зала.
Что выносит молодой зритель? Что гений — это темперамент. Что для величия достаточно куража, обаяния и дерзости. Что учиться не нужно, служить не нужно, сидеть над бумагами смешно, — нужно ярко жить, и известность придёт.
Между тем человек, чьим именем названа картина, работал. С петровскими журналами, указами, реляциями, перепиской. С пугачёвскими бумагами, закрытыми со времён Екатерины II: изучал документы, сопоставлял источники, ездил по местам событий, разговаривал с очевидцами. «История Пугачёва» вышла в 1834 году — заглавие «История Пугачёвского бунта» заменили по указанию императора. И рядом — Шиллинг: Павел Львович Шиллинг фон Канштадт, заведовавший литографией при ведомстве с 1817 года, открывший мастерскую в 1818-м, вошедший в Цифирный комитет в 1823-м, то есть человек, для которого шифры были профессией.
Вот это и есть настоящий урок биографии, и он противоположен тому, что показывает фильм: в этом государстве платили не за кураж. Платили за то, чего не видно. Человек получал оклад IV класса, не имея ни должности, ни отчётов, ни звания, — то есть работал там, где работа не называется.
Фильм сделал из Пушкина первого блогера. А он был последним дворянином-энциклопедистом, для которого известность была побочным продуктом труда, а не его целью.
И тут я скажу прямо, что думаю о форме. Эта эстетика — не русская и не пушкинская. Это глобальный шаблон биографического мюзикла, отработанный на западных поп-звёздах: сцена, софиты, исповедь под музыку, недопонятый гений. Шаблон рабочий, проверенный на чужом материале. Но Пушкин в нём — гость, а не хозяин. Его нарядили в костюм, который сшит не по нему, и назвали это освобождением от памятника.
Три защиты, которые не держат
Бояркина спасает картину трижды, и каждый раз неудачно.
Первое: право художника. «Художника следует судить по законам, им же самим установленным». Если так — то и рецензента судить не за что: она установила себе закон не спрашивать о службе и по нему безупречна. Аргумент, одинаково защищающий фильм и его критику, не различает хорошего от плохого. Он не работает.
Работает пушкинская формула: «истина страстей, правдоподобие чувствований в предполагаемых обстоятельствах». Не свобода от факта — правдоподобие внутри обстоятельств. Обстоятельства же Пушкина: служба, жалованье, цензура, Бенкендорф, долги, зависимость от чужих решений. Фильм ими пренебрегает. Значит, проваливает не историю — собственную пушкинскую эстетику.
Второе: культурный код. «На протяжении почти 200 лет… его образ… постоянно трансформировались». Верно. Но из того, что образы менялись, не следует, что все они равноценны. История искажений — не индульгенция новому искажению, а повод присмотреться.
Третье: нежное филологическое сердце. Рецензия признаёт, что её задевает, и тут же объявляет это частностью. Но эмоция здесь — сигнал о расхождении с источником. Профессионал обязан развернуть сигнал в аргумент, а не гасить его снисходительностью.
И главное. Бояркина формулирует свою претензию так:
«Мы знаем Пушкина в первую очередь как великого… поэта… И жаль, что… этот аспект в фильме остался недораскрытым».
Она считает недораскрытым поэта. Я считаю недораскрытым чиновника. И когда речь идёт о человеке, которому пять лет платили оклад IV класса без должности, без отчётов и без указа, — вопрос о пропуске перестаёт быть вкусовым.
Возражения, которые я принимаю и не принимаю
Скажут: вы приписываете Пушкину звание, которого он не носил.
Отвечу: я не присваиваю званий. Я возвращаю занятия. Между «не имел звания историографа» и «не занимался историей государства» — пропасть, и в неё проваливается экранный герой.
Скажут: поручения были устными и не фиксировались.
Отвечу: возможно. Но устное поручение при окладе IV класса и есть та функция, которую не назвали. Мы спорим не о факте, а о его истолковании — и моё объясняет больше: и оклад, и архивы, и пенсию, и молчание бумаг.
Скажут: пенсия — милость.
Отвечу: милость, равная окладу до рубля, называется расчётом.
Метод
О методе скажу коротко, потому что он здесь и есть аргумент.
Я не строю выводов на легендах и не работаю с закрытыми фондами. Я собираю разрозненные открытые данные — формулярные списки, адрес-календари, росписи расходов ведомства, указы, переписку, мемуары — и складываю из них то, что по отдельности не читается: служебное положение, доступ к материалам, круг общения, характер политических суждений, движение денег. Сегодня это называют OSINT. По существу это старая аналитическая дисциплина: сопоставить несопоставимое и посмотреть, где сходится.
Сходится вот что. Человек допущен к петровским архивам. Работает с бумагами, закрытыми со времён Екатерины II. Дружит с главным шифровальщиком ведомства. Получает оклад на два класса выше своего чина. Его вдове назначают пенсию, не выводимую из Устава.
Каждое из этих обстоятельств объяснимо по отдельности. Вместе они объясняются одним словом: аналитик.
Я не утверждаю, что он дешифровал депеши: прямого распоряжения о привлечении к дешифровке в известном мне комплексе источников нет, и в книге это оговорено. Я утверждаю другое — и это не гипотеза, а вывод из денег, доступа и связей.
Заключение
Пушкин получал пять тысяч рублей в год — оклад IV класса при чине IX класса, без должности, без отчётов, пять с лишним лет. Его вдове назначили пенсию, равную этому окладу, вне норм Устава 1827 года. Его допускали к закрытым бумагам. Он дружил с шифровальщиком. Карамзину для того же дали указ, звание и две тысячи — Пушкину не дали ничего, кроме денег.
Всё это лежит в открытых источниках. Всё это складывается в один вопрос, на который рецензия не отвечает и который фильм даже не ставит: за что платили?
А вместо ответа нам показывают человека, который пляшет на столе и читает рэп. Я не против рэпа. Я против того, что после этого в кадре не остаётся того, кто знал, как устроено государство, и умел удержать это знание.
Рецензия проверила, правдоподобно ли дворянин бьёт подчинённого. Она не проверила, остался ли на экране дворянин. А он не остался: остался скоморох. И вот что важно — скомороху не платят оклад действительного статского советника.
Чиновника там нет. Его не было на экране. И теперь видно, почему картина так легко без него обошлась: скоморох удобнее. Он не задаёт вопросов о власти, потому что весь он — поза и вызов, а такой бунт никого не обязывает. Аналитик, читающий чужие депеши, опасен: он знает механику, и его непокорность имеет вес.
Пушкин служил. Пушкин разбирал реляции. Пушкин исследовал, как принимаются государственные решения. Можно спорить о содержании его обязанностей, о степени вовлечённости, об обоснованности отдельных гипотез — я сам готов спорить. Нельзя считать всё это несущественным потому, что оно не укладывается в сюжет о свободолюбивом поэте, светских увлечениях и роковой дуэли.
Живой человек сложнее и хрестоматийного памятника, и обаятельного эстрадного бунтаря. Если мы правда хотим увидеть в Пушкине человека — вернём ему труд, знания, обязанности, дисциплину мысли. Иначе освобождение от старого мифа обернётся новым: сделанным быстрее, дешевле и без единой строчки в архиве.
Список источников
Источники разделены на три группы: оцениваемый текст, пушкинские тексты и документальные материалы.
Оцениваемый текст и предмет спора
1. Бояркина П. «И жить торопится, и чувствовать спешит». «Пророка» с Юрой Борисовым смотрит пушкинист // SETTERS Media. 14.03.2025. URL: setters.media/post/prorok-s-yuroy-borisovym-smotrit-pushkinist (архивная копия: web.archive.org, снимок от 15.03.2025).
2. «Пророк. История Александра Пушкина»: художественный фильм / реж. Ф. Умаров. 2025. Премьера — 14 февраля 2025 г.
3. Умаров Ф. Интервью о фильме // ТАСС; РБК Стиль; РИА Новости. 2025. (Цитируемое Бояркиной высказывание режиссёра о «Пушкине-человеке».)
Тексты Пушкина
4. Пушкин А. С. Письмо А. А. Бестужеву, конец января 1825 г. // Полное собрание сочинений: в 16 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1959. Т. 13. («Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным».)
5. Пушкин А. С. О народной драме и драме «Марфа Посадница» (1830) // Там же. Т. 11. («Истина страстей, правдоподобие чувствований в предполагаемых обстоятельствах».)
6. Пушкин А. С. Письмо П. А. Вяземскому, 27 мая 1826 г. // Там же. Т. 13. (О «презрении к отечеству», которого не следует делить с иностранцем.)
7. Пушкин А. С. История Пугачёва. СПб., 1834. (Первоначальное заглавие — «История Пугачёвского бунта», заменено по указанию Николая I.)
8. Пушкин А. С. «19 октября» (1825); «Пророк» (1826).
Документальные материалы о службе
9. Пушкин А. С. Документы и деловые бумаги: официальные документы о службе в Коллегии иностранных дел, 1817–1824 // as-pushkin.net/pushkin/documents. (Высочайший указ о зачислении — 13 июня 1817 г.; присяга — 15 июня 1817 г.)
10. А. С. Пушкин на дипломатической службе // Историко-документальный департамент МИД России. URL: idd.mid.ru. (Служба в Государственной коллегии иностранных дел; возвращение в ведомство в 1831 г.)
11. Шиллинг, Павел Львович // Материалы Президентской библиотеки им. Б. Н. Ельцина (prlib.ru); энциклопедические сведения о литографии при МИД и Цифирном комитете (1823).
12. Миркин Я. О том, на какие деньги жила семья Пушкина // Год литературы. 02.01.2025. (Пенсия вдове — 5000 руб. ассигнациями; дочерям — по 1500 руб. до замужества; указ от 12 февраля 1837 г.)
13. Свод законов Российской империи. Т. III: Устав о пенсиях и единовременных пособиях. (Нормы пенсионного обеспечения по классам должностей; требуют сверки по изданию.)
Справочное
14. Табель о рангах (1722) в редакции XIX в.: соответствие чинов коллежского секретаря (X класс) и титулярного советника (IX класс).
15. Толковые словари русского языка — для проверки сочетаемости и значений слов «преждевременный», «продолжительный», «засекретить» (последнее — советизм).
P.S. На фотогрфии. Известный историк - журналист Игорь Николаевич Шумейко
Свидетельство о публикации №226111701785