Глава тринадцатая
Дом на улице Монтань-Сент-Женевьев встретил путников распахнутыми окнами, радостным лаем старого сеттера и звонким криком пятилетнего Генриха, который бросился отцу на шею прямо на пороге. За ним вышла Элен — в простом шерстяном платье цвета спелой вишни, слегка побледневшая, но сияющая тем тихим, глубоким счастьем, которое сразу делало любой дом уютным и теплым.
— С возвращением, родной, — прошептала она, прижимаясь щекой к его плечу, когда первая волна приветствий утихла. — Я каждый вечер молилась, чтобы дорога оказалась легкой. А у нас для тебя есть еще одна новость… весной у нашего Генриха появится братик или сестричка.
Лоренц замер, бережно обнимая жену за плечи, и почувствовал, как в груди поднимается волна тихой, благодарной радости. Жизнь щедро вознаграждала его за годы скитаний и тревог: в дорожном саквояже лежали бесценные рукописи деда из Регенсбурга, рядом стоял верный Фриц, громогласно рассказывавший старому мастеру Антуану Лорану о баварском пиве, а под сердцем Элен уже носила новую жизнь.
Но самое важное испытание ждало Лоренца вечером, когда он поднялся в угловую комнату отца Маттиаса.
Старый священник сидел в глубоком кресле у камина, укрыв колени шерстяным пледом. За лето он еще больше сдал: щеки ввалились, руки стали почти прозрачными, и только глаза под густыми седыми бровями сохраняли прежнюю живую остроту. Когда Лоренц молча опустился на стул рядом и положил на стол перед дядей миниатюрный портрет Марты и последнее письмо Генриха Хартмана, отец Маттиас вздрогнул.
Он долго смотрел на знакомый, стремительный почерк старшего брата. Сухие пальцы старика слегка дрожали, когда он разворачивал пожелтевший лист. В комнате стояла тишина, только тикали на каминной полке старинные бронзовые часы да тихо потрескивали поленья в очаге.
Дочитав до последних строк — «Не суди строго своего дядю Маттиаса… Помоги ему вернуться к свету, сын» — старый священник закрыл глаза. По его изборожденным морщинами щекам медленно покатились две скупые, тяжелые слезы.
— Он все понял, Лоренц, — глухо, почти шепотом произнес отец Маттиас, прижимая письмо к груди. — Генрих всегда видел глубже, чем я думал. Всю жизнь я считал себя его наставником, учил его смирению и молитве, а в итоге это он простил меня и поверил в мою душу больше, чем я сам.
Священник повернул голову к племяннику. В полумраке комнаты, освещенной лишь отблесками огня, лицо старика казалось удивительно мирным и свободным от той тяжелой, многолетней судороги, которая сжимала его сердце со времен наполеоновских войн. — Знаешь, мальчик мой, — тихо добавил Маттиас, — когда я стоял в Регенсбурге перед пустым алтарем, мне казалось, что Бог умер. Но за эти десять лет, глядя на тебя, на твою Элен, на вашего маленького Генриха, я вдруг увидел, что Он никуда не уходил. Он просто не любит каменных клеток. Он живет там, где люди любят друг друга без расчета и держат данное слово.
В ту ночь отец Маттиас впервые за долгое время встал на колени перед темным дубовым распятием в своей комнате — не по долгу сана и не из страха перед вечностью, а с тихой, детской благодарностью за прожитую жизнь и за то, что его клятва умирающему брату исполнена.
Зима и весна 1820 года принесли в их круг еще одну светлую перемену.
Анри де Курсель, которому исполнилось тридцать семь лет, к тому времени окончательно оставил прежнюю жизнь позади. Он открыл небольшую адвокатскую контору неподалеку от Дворца правосудия и быстро снискал в Париже славу бесстрашного защитника — человека, который брался за самые безнадежные дела несправедливо обвиненных журналистов, бедных ремесленников и бывших солдат, брошенных властями на произвол судьбы. При этом по четвергам Анри неизменно приходил в дом Хартманов на музыкальные вечера, принося с собой новые тетради собственных камерных романсов и тонких критических статей.
В один из таких четвергов в феврале 1820 года Элен пригласила на вечер свою давнюю подругу юности — Софи де Лаваль, вдову молодого врача, погибшего от тифа в военном госпитале в 1814 году. Софи было около тридцати лет; она работала художницей-миниатюристкой и преподавала рисунок в пансионе для сирот. Невысокая, стройная, с живыми серыми глазами и мягкой, чуть застенчивой улыбкой, она не отличалась светским блеском, но в каждом ее слове чувствовались ясный, независимый ум и редкая душевная тонкость.
Анри де Курсель, привыкший в парижских гостиных к холодной, выверенной вежливости, с первых минут оказался обезоружен ее прямотой и теплом. Когда Лоренц и Фриц заиграли новый дуэт, написанный по мотивам регенсбургских тетрадей, Анри заметил, как Софи слушает музыку — не с вежливой салонной полуулыбкой, а затаив дыхание, слегка склонив голову, словно впитывая каждый звук.
В перерыве между пьесами они разговорились у книжного шкафа о живописи старых фламандцев и о том, как трудно сохранить живое сердце в эпоху, когда все вокруг измеряется выгодой и чинами.
— Вы говорите так, будто у вас две жизни, шевалье, — тихо заметила Софи. — Одна — в броне, которая уже закончилась, а другая — которая только начинается.
Анри, которого никто и никогда не читал так легко и точно, слегка смутился и впервые за долгие годы почувствовал, как в груди оттаивает старый, привычный лед.
— Боюсь, мадам, что первая жизнь отняла у меня слишком много времени, — негромко ответил он. — И я не уверен, сумею ли я еще ходить без брони.
— Этому легко научиться, если рядом есть те, от кого не нужно защищаться, — просто улыбнулась Софи.
С того вечера строгий, невозмутимый адвокат де Курсель стал частым гостем не только на музыкальных четвергах у Хартманов, но и в маленьком пансионе, где преподавала Софи. Осенью того же года Анри и Софи тихо обвенчались, подарив друг другу то позднее, выстраданное счастье, которое ценится тем дороже, чем дольше его ждали.
А в мае 1820 года, когда под окнами дома на улице Монтань-Сент-Женевьев пышно зацвели каштаны, в семье Лоренца и Элен родилась дочь.
Девочку назвали Мадлен — в честь матери Лоренца, чей миниатюрный портрет теперь стоял в гостиной рядом с портретом старого мастера Антуана Лорана.
Когда Лоренц впервые взял на руки крошечный, теплый сверток, а рядом стояли счастливая, уставшая Элен, сияющий шестилетний Генрих, растроганный отец Маттиас, Фриц с огромным букетом цветов и Анри с Софи, композитор вдруг остро, до слез ощутил полноту человеческого счастья.
Ему было тридцать два года. Его имя знали от Вены до Лондона, но настоящая его симфония звучала не в концертных залах, а здесь — в тихом дыхании спящей дочери, в теплых взглядах жены и сына, в верности друзей, прошедших с ним сквозь огонь и туманы. Именно в эти светлые годы начала 1820-х Лоренц окончательно выстроил замысел своей главной «Регенсбургской симфонии», не подозревая еще, что жизнь готовит ему не только тихие радости, но и суровые испытания, которые проверят на прочность все, что он построил.
Свидетельство о публикации №226111701817