ЛЮСЯ
…Армейская служба на поверку оказалась не такой уж и трудной. После прохождения курса молодого бойца и принятия воинской присяги нас распределили по взводам – нашему стрелковому вменялось несение караульной службы. А это значило, что пока часть взвода занималась боевой и политической подготовкой, другая в это время стояла в карауле, то есть выполняла боевую задачу по охране вверенных караулу объектов. Через сутки, ровно в 18.00, происходила смена караула. И так день за днем. «Через день на ремень», как мы шутя называли нашу службу.
Собственно в карауле, если четко следовать требованиям Устава караульной службы, ничего особо сложного нет; два часа на вверенном тебе посту, два – бодрствуешь в караулке, два – на сон. И так по кругу. Разве что около четырех ночи особенно сильно одолевает сон; не дай Бог, позволишь себе прислониться к чему-то или закрыть глаза и всё – ты спишь. Обычно преодолевал я этот отрезок ночи, продумывая письма домой или строчки будущих стихов. Помогало.
Впрочем, от службы в армии мне в свое время дали отсрочку; отец, как глава многодетной семьи, ходатайствовал перед военкоматом и его просьбе вняли (к тому времени я уже вернулся после окончания ремесленного училища и не очень долгой «отработки» в родительский дом).
Односельчане, зная об отсрочке, на внеочередном общем собрании отделения совхоза предложили руководству назначить меня бригадиром полеводов, точнее – на нашей Слободе; прежнего бригадира сняли за пристрастие к спиртному. Проголосовали «единогласно» тотчас, как водится, больше по принципу «лишь бы не меня», а когда до меня дошло, за что взялся…
Шутка ли – в зоне так или иначе моей, восемнадцатилетнего пацана, ответственности сотни гектаров пахотной и прочей земли, посевная, кормозаготовки для стада коров и телят, уборка хлебов, картофельные поля, планы, задания, сроки. И люди от мала до велика – всяк со своим характером, норовом. И за всё это «хозяйство» так или иначе, получается, как бы в ответе. Было от чего поначалу растеряться.
Отец, с которым после своего «назначения» поделился сомнениями на этот счет, отреагировал спокойно: дескать, что уж теперь – раз взялся за гуж, то тяни; только не заносись, не позорь фамилию да больше прислушивайся к советам стариков – они, жизнь прожившие на земле, дурного не присоветуют.
Конечно, разделить судьбу предшественника не хотелось.
Бывало, по какой-то «служебной» надобности заглянешь к соседу на нашей улице, Василию Васильевичу Тетерину. Слово за слово, а потом, как бы между делом, – с просьбой: как, Васильич, думаете, где что лучше, на ваш взгляд, сеять будущей весной. А он глаз щурит и вида не подает – совет так совет. Мол, решать, конечно, тебе да начальству, но вот под лён в этом году потому-то и потому-то лучше отдать «жуковские» поля, а под овес – «чернеди» за Пыжугом, под рожь – где картоха росла. Ну а с клеверами и забот нет; только силу набрали, их только вовремя скоси да убери. Сверишь эти прикидки потом с агрономом совхозным, та головой кивнет: разумно. Или подправит.
Ну а если по механизации что-то надо, тут к однофамильцу Анатолию Васильевичу, рассудительному и хозяйственному трактористу-ветерану; он еще на «колёснике» ХТЗ когда-то поля пахал, можно сказать, всю наличную технику назубок знает. Опять же, где и как добыть что-то из запчастей к технике, подскажет. Одним словом, жаловаться грех, более опытные, чем я, сельчане поддерживали, учили крестьянской жизни. Надолго запомнил простую, в общем-то, ситуацию со стиркой мешков. А было так.
Когда подоспело время копать совхозный картофель, выяснилось: тара, то есть мешки, лежит брошенная на складе немытой с прошлой осени; проглядел я это. А постирать и просушить никто из сельчан не берется; расценки на эту работу копеечные, а возни с мытьем в холодной речной воде и просушкой много. Вот и отнекиваются под любыми предлогами. Как быть? Палку же в руки не возьмешь. Хоть свою мать – она-то сыну, может, не откажет – наряжай…
– Когда будешь наряд на мытье мешков давать, оговорись, что вдвое дороже расценок заплатишь за работу, - без обиняков подсказала решение соседка Лидия Ивановна Тетерина, - Кто их считать-то будет?! Нужно ведь поля до дождей затяжных убрать; да и спросят-то потом за центнеры картошки, а не за мешки, будь они неладны.
Приписка, понятное дело, получалась форменная, но в итоге к началу уборки тара была приведена-таки в порядок, а о приписанных объемах стирки (а это и в самом деле сущие копейки) никто и не вспомнил.
Или: помогли школьники (о, это целая эпопея ежегодная!) с уборкой урожая – школьная столовая до весны с картошкой; и совхозу не накладно, и школе хорошо.
Мне даже стали нравиться бригадирские заботы. Нравилось вставать с петухами. Первыми, как известно, просыпаются и будят своими трелями округу птицы, потом поселок наполняется мычанием степенно идущих улицей на пастбище коров, а к утреннему воздуху у домов то здесь, то там примешивается запах свежеиспечённого хлеба. Лепота! Потом на мехдворе подаст голос пускач ДТ-75-ки и его надрывный клёкот через секунды перетечет в ровный рокот тракторного мотора… Начнется новый рабочий день.
Но это летом. Или весной и осенью. Зимой же бег времени в селе как будто замедляется, вал повседневных работ ослабевает и людям можно отдаться домашним делам, заняться которыми было до того всё недосуг. Разве что животноводческая ферма живёт в привычном для неё ритме – утренняя дойка, задать корма, напоить буренок, перелить из танка в прибежавший из центра молоковоз сцеженное только что белое добро, прибрать в стойлах. Пока уберёшься, вечер незаметно опустит на округу свои крыла, а там уже и вечерняя дойка подоспела. На ферме тогда, помнится, верховодила с товарками Антонина Павловна Реутова, «офицериха», как по-простому называли орденоносную доярку и много лет бессменного депутата райсовета односельчане.
Да, мне нравилось это – трудиться на земле. Весной – видеть, как стальные лемеха тракторного плуга проворно переворачивают готовую принять семя землю, летом стоять, играя мускулами, вместе с односельчанами в покосе, метать в стога душистое, пьянящее голову сено, а осенью – итожить заботно выращенное и споро убранное в закрома. Нравилось помогать, если случалась нужда, людям – трактором, лошадью, еще чем. Любо было осознавать, что делаешь что-то действительно полезное для совхоза, для рядом с тобой живущих людей. Да, вестимо, и для себя тоже.
Зимой, свободного времени навалом. Поскольку девушки меня мало интересовали, спорта – на физических-то работах – и так хватало, занимал себя больше чтением. А еще продолжил посещать репетиции драмкружка районного ДК – мы, доморощенные артисты, тогда готовили к показу на сцене «Иркутскую историю» А. Арбузова; мне в пьесе досталась роль Виктора. Там же, в ДК, по субботам устраивались танцы. После сеанса кино, пока девчонки прихорашивались у зеркал в вестибюле, парни дружно отодвигали шеренги кресел в зрительном зале к стенам, освобождая пространство. К рампе сцены выставлялись динамики… А потом начиналось самое желанное действо - танцы.
В один из вечеров девчонка из нашего кружка пришла на танцы не одна.
– Это – Люда, - представила она спутницу. – Будущий медик. И вот на каникулах решила навестить подружку; мы вместе учились.
Мы с гостьей встретились взглядами. Ах, эти синие глаза!
Её, точнее – большие белые банты в русых косичках, я заприметил еще на первой линейке в школе перед началом учебного года. И когда нас, первоклашек, повели в классы, я нагло уселся за парту рядом именно с ней. А она даже не взглянула на меня. Постепенно мы всё-таки подружились. Я благоговейно носил, провожая до дома, её портфель, опекал, как мог. Когда нас поселковая малышня дразнила «Тили-тили – тесто…» она сердито хмурилась, её синие глаза темнели, становясь непривычно строгими.
С танцев в тот вечер мы ушли, не сговариваясь, вместе. Я проводил Люду до дома подружки. Люда была не против «погулять еще» – правда, для этого ей пришлось, вернувшись в дом, переобуться в валенки. Потом уже она провожала меня – мне тоже потребовалось (зима же, мороз!) вконец задубевшие ботинки заменить валенками (никогда не забуду реакцию – растерянности – родителей, когда я заполночь появился с Людой на пороге родительского дома).
И было: мириады звезд на чистом куполе неба казались крупнее, снег на полях в свете полной луны искрился ярче, за уши хватающий мороз не пугал, а уходящая за угоры торная дорога быстро кончалась, а наши разговоры о нас, о школьных годах, обо всём не кончались… Казалось, начиналось новое узнавание друг друга, провожание – «давай еще полчасика» – наполняло сердце чем-то необъяснимо легким, трепетным, близким. Как невозвратно коротка, прекрасна и чиста была та ночь!
Мы обменялись адресами (правда, потом ответа на свои письма так и не получил). Мы тогда не знали, да и не могли, конечно, знать, что какие-то два года спустя увидимся вновь.
Я буду июльским воскресным утром стоять на посту у кованых ворот проходной к зданию штаба, в Петрозаводске (в соседнем же здании, за шеренгами роскошных лиственниц, «квартировала» и наша рота). А к калитке ворот подойдет, отвлекая часового волнами русых волос по плечам, красивая, солнечная, как само утро, синеглазая «девушка в легкой накидке». И попросит вызвать к проходной, «если можно», Виталика Смирнова - сослуживца из второго взвода, который, как оказалось, еще и её жених, к которому она и приехала. И я, взволнованный встречей, конечно же, тотчас позвоню начальнику караула и «передам дальше по команде» просьбу девушки.
Девушки Люды Тимониной, с которой когда-то четыре года сидел за одной партой и которую даже не посмел поцеловать в ту звездную, лунную, разбившую моё сердце ночь.
Свидетельство о публикации №226111701832