Второй рассказ про рыбалку

               
  Михалыч меня достал своим спиртом. Поедем на озеро, стонал он. У меня там осталась десятилитровая канистра медицинского спирта. Я бросил её в поле. Три месяца лежит.
- Михалыч, какой спирт. Если канистра и была, её давно выпили рыбаки. Сам подумай, - канистра спирта! Канистра.  Рыбаки нашли, я не сомневаюсь. Сам знаешь, на выпивон у мужика нюх собачий.
- Нет, она лежит под кустом, я знаю, - рвал на себе рубаху Михалыч.
- И скажи, откуда там спирт. Фантазёр ты, Михалыч!
- Мне друзья - медики привезли, а я без машины оказался, вот и пришлось
оставить. Я никому не сказал, ушёл один на станцию, и по пути канистру бросил в поле под кустом.
  В конце концов мне надоело его нытьё, да и на рыбалку захотелось, я собрался ехать. Что называется подвязал порты - и вперёд.
 Поехали нашей дружной компанией. Второй Михалыч, художник, и Серёга, родственник, и баян. Не Боян, а самый настоящий певучий баян, при всех кнопках. В путешествиях он выручала наш,сборщик компаний, и просто весёлое создание. Взяли одну удочку на четверых и сети, пять штук. На каждого участника по штуке,и на баян. Художник Михалыч он ещё и музыкант, когда ездили на Алтай, я убедился насколько сильная штука - баян, как сближает людей, можно сказать до родства, а на баяниста женщины смотрят влюблёнными глазами, так открывает он сердца. А пока баян лежал на заднем сиденье, слегка подпрыгивая на кочках-ямах, которых несметно народила перестройка, и полная бесхозяйственность современных дорожников. С каким смаком ловили мочажины и кочки-ямы колёса машины, стараясь перевести их из круглого в квадратное состояние. Асфальт на дороге когда-то был, по его гладкой
спине машины ходили, везли в город из далёких деревень молоко,масло, мясо, а теперь матерковая топорщень слетала с языков изаставляла чаще работать тормоза.       Шесть часов езды, и вот мы на озере, которое неохотно открылось из камышовой лохматени нашему взору, а воздух, полный медовой сласти вперемешку с паутами так и потёк в салон машины через приоткрытое стекло двери.
  Охотничий, он же и рыбацкий домик был полон народу, принадлежал заводу, домик привлекал рыбаков и охотников, где был газ, электричество и спальные кровати с матрасами, на выходные тут было людно.
  Как сумасшедшие кричали цикады, на кострище подымливали краснеющие угли, мужики, приехавшие раньше нас, уже сварили уху, её аппетитный запах стоял густо вместе с дымком, прислоняясь к стене дома. Мужики, видать, уже тяпнули водки, поели ухи, и один, дежурный бедолага, мыл кастрюлю в стороне от стола. А двое других увязывали два мешка с рыбой.
 С озеро тянул изрядной силы прохладный ветер. В небе кружили косокрылые чайки. Михалыча рыбаки знали, потому что оставив свою работу, подошли, чуть приобняв, похлопывая по спине, поздоровались.
- Коля, волна большая, рыба в сеть не идёт, - сказал один из них, - и карась пустяковый. Если к ночи ветер утихнет, будет лучше. Но нам хватит, мы домой.
 Из домика вышел человек в егерской форме, это сразу стало понятно по хозяйскому строгому взгляду, по тому, как внимательно осмотрел нашу четырёхголовую компанию, запылённую машину, и широко улыбнувшись, пошёл с протянутой рукой на Михалыча.
Рукопожатие было дружеское, даже душевное, рыбацкое братство было в действии.
  Домик был вокруг окошен, кривой стожок сена стоял ближе к воде, рядом с банёшкой, на которой позеленевшая крыша говорила о временах давно не радужных. На трубе два кирпича уже отошли и готовы были свалиться. Неподалёку гудел силовой трансформатор,питающий начинающее хиреть хозяйство.
  Но Михалыч весь извёлся - не давала ему покоя канистра со спиртом. Наконец, когда улёгся жирный клуб пыли за уехавшими его рыбаками-знакомцами, подошёл ко мне:
- Ну всё, давай доедем до куста, а то я сойду с ума, от ожидания, да и тут совсем рядом.
 Кусток торчал метрах в пятистах с лишком, сбоку едва заметной тропы. Чуть поодаль его высился зелёный бугорок. Я выскочил из машины, распинал затравевшие обьятия вокруг канистры. Открыв крышку, понюхал. Есть! В нос ядрёно ударил запах спирта и я победно оглянулся. Михалыч плясал около машины, будто туземец около убитого тигра и гортанно исполнял какую-то боевую песню на незнакомом мне языке.
  Когда мы вернулись, Серёга раскочегарил затухавший костёр и нанизывал на шампуры мясо.
- Надо заплыть на озеро, поставить сети, потом пир. Ты рано загоношился, мух только приманишь.
- А как быть теперь-то, - озадачился тот. - Нет, буду жарить.
  Егерь, подбирал невдалеке сено, увидев, что мы вернулись, бросил на провяленный прокос старенькие грабли, вразвалку подошёл. На его синих кроссовках развязались шнурки, но он не обращал на них внимания, глаза светились, чуя выпивку, он стал потирать небритые щёки и подбородок.
- Михалыч, - обратился он к нашему поэту, - ты за рыбой приехал, или так, развеяться. За впечатлениями. Если за рыбой, где твои сети?
- Александр, будто ты не знаешь. Мне нужны и впечатления и рыба. В равных долях. Сети у меня ещё лежат в кладовке домика.
  Отвечая, Михалыч хитро почесал за ухом, будто актёр из фильма "Рождённая революцией". Я вынул из багажника мешок с сетями, вывалил на землю.
  Егерь придирчиво их осмотрел. Выбрал только одну.
  Остальные - утиль. Никуда не годятся,- сказал он. Мы растроено переглянулись.
- Ничего, мужики, поставим мои, заметив наше расстройство, успокоил егерь. Кто на озеро заплывёт со мной?
  Вызвался я. Никогда не приходилось ставить сети, а тут открылась
возможность попробовать хлеб ловкого браконьера.
  И вот плывём. Я на вёслах. С одной чистины поднялись две дикие утки, селезень и кряква, на селезне брачное оперенье, видно он готовился к свиданию обстоятельно, и уже ложе было готово, а тут наше хамское появление спутало ему все любовные карты. Они поднялись с разбега, кряква на прощание отборно попрощалась, кинув кряк в нашу сторону.
 В другом камышовом загустье молча и очень аккуратно скрылась пара ондатр, в хороших рыжих шубках. Летняя шкурка однатр некрасива, но с точки зрения практичности более долговечна, поскольку подпушек вычесывается камышами, сквозь которых им приходится продираться. Нас они не интересовали, но егерь показал рукой куда править лодку.
  Чистина была пригодной для установки сетей. Он умело поставил две штуки.
Не прошло и двух часов, как мы управились насторожив пять сетей. Одно меня угнетало, насколько рыбалка наша законна. Поскольку был слух, что сетями ловить рыбу запрещено. Я спросил егеря.
  Он засмеялся.
- Не переживай. Всё законно. На этом озере на удочку рыба не идёт.
Только сетевая ловля. И только для своих.
  Дымок от шашлыка пощекотал носы и нам, продравшись сквозь камышовую густь, что подвигло веселее двигать вёслами, и скоро лодка чмокнулась в шаткий дощатый настил, который был от берега далеко, и служил для лодок пирсом.
 Нас ждали. Юрий Михалыч, художник, сидел за столом с баяном, сделал красивый проигрыш, своего рода Славянку, и потом сыграл Цыганочку.
 Стол был украшен шашлыком, салатами из огурцов и помидор, и печёной на костре картошкой в мундире. Это был шик. Разлили коньяк...
 Пошли рыбацкие байки. Тут из-за угла домика вышли три мужика, двое помоложе, пощуплее, третий широкоплечий, небритый, видно что с жизненной историей, остановились с некоторой нерешительностью у входа, не зная, входить или у крыльца потоптаться.
- Я сейчас, - крикнул им егерь, подставляя рюмку под коньяк.
- Да приглашай мужиков к столу, - сказал я, вспомнив про спирт.
- Выпивона полно.
  Обрадованные мужики сели за стол. Я налил им по полстакана чистого спирта. Крякнув, мужики принялись за шашлыки.
- Ладно, - сказал старший. - Раз такое дело, я через часок вернусь, схожу в деревню.
  Часа через полтора он вернулся, принёс три горячих каравая, завёрнутых в чистый рушник. Нет более глубокого, более волнующего запаха, чем запах горячего хлеба. Развернув рушник, отломил каждому по куску.
- Угощайтесь, мужики. Жена испекла. Хлеб от сердца для всех.
  Я налил ему полный стакан спирта, притянул к себе на рушнике два горячих каравая.
  Хмель из него уже почти выветрился за время полуторачасовой пробежки до деревни, и он с удивлением посмотрел мне в глаза. Поднял стакан. Поднял высоко и через него посмотрел на солнце, словно это был алмаз и он оценивал его состояние.        Я знаю, что некоторые люди не умеют остановиться когда выпивают. Им надо увидеть дно стакана. В этом кайф. Другие люди останавливают себя на любом отрезке выпивания, хоть на капле, хоть на одном глотке. И в этом также кайф, ибо умение остановиться это своего рода воспитание своей силы воли.
-  Иван, - сказал егерь, - не балуй. - Тебе этого много.
-  Согласен, - ответил Иван. - Но я хочу выпить за всех вас.  За хороших людей. За ваше здоровье. А потом почитаю свои стихи.
 Пил он медленно, словно тянул через соломинку. Казалось, что это какой-то народный театр, какое-то невероятное представление,и деревенский актёр показывает удивительное мастерство, от которого по телу бегут мурашки. Даже не закусив, Иван занюхал корочкой хлеба выпитое, отошёл от стола метра на четыре, замер, посмотрев на облака, и как стоял, так столбиком и упал на кошенину.
 Мы перепугались, думая что человек умер. Но он дышал, пусть неровно, но дышал, несколько горячечно и нас это успокоило.
 Ивана отнесли в тенёк дома, подложив под голову подушку из сена, оставили спать. Наверное ему стали сниться весёлые, карасёвые сны, хотя нет, скорее всего большая чёрная дыра.
  Весь вечер мы пели под баян. Звёздочки угольков дымили в костре, бездымные звёзды мигали на дальнем небосводе, а спать не хотелось, аура счастья ходила вокруг, от озера подкатывал рыбный дух, караси, послушав наши песни, уплывали измерить ячейки наших сетей. Впрочем, никому не удаётся обжулить сон, он медово приклеивается на глаза, и тянет голову на подушку.
  Иван давно проснулся, виновато сгорбившись, махнул нам на прощание рукой и поковылял в деревню. Стихами нас он не побаловал. Два молодых мужичка, как стало ясно, - его сыновья, неотлучно находились рядом, особого пристрастия к алкоголю
не проявили. Но и не отодвинули руку от стакана.
  Легли спать. Я отрубился быстро, но неожиданно был разбужен Михалычем.Удивлённо приподнял голову от подушки. В руках он держал топор.
- Вы с ума сошли, - сказал он укоризненно,- легли спать, бросили около входной двери топор, не закрылись. А вдруг кто чужой зайдёт. Да не просто зайдёт, а с намерением нажиться, зарубит - и всё... Легкомыслие какое-то.
  Он пристроил себя с кряхтением на кровать, под матрас засунул топор.
- Буду спать на топоре, охранять вас, безголовых, - съязвил он.
- А хорошо бы ещё и рыба зашла в сети, для полного счастья. Ладно, всем спокойной ночи. С тем и уснули.
  Утро приковыляло серое, припугнуло дождливой моросью, но скоро подгрёб упругий тёплый ветер, разогнал чернотучное скопление, и из-за одной кособокой тучи солнце показало золотую весёлую щеку, и округа за миг повеселела, но зябко подёрнула плечами камыша, чувствуя лёгкую озёрную прохолодь текущую сквозняком.
- На крыльце проявился егерь, потянулся, с прищуром глянул в небо.
- Доброе утро, мужики! - сказал он с хрипотцой. - Впрочем, не утро сегодня, сказка! Вижу, что пора на заплыв. Караси ждут.
- Пьём чай, - и за вёсла, - ответил я. - Руки чешутся и озноб в сердце шевелится.
- Вот-вот, - покривил губы егерь, сходя с крыльца. - Может быть чай после попьём. Пока лёгкость в душе от ожидания улова.
- Можно и опосля, тебе быть у руля, - скаламбурил я, ломая слово "после" на деревенский лад.
- Тогда в лодку, - повеселел егерь, и показал глазами направление хода, в сторону дощатого настила, уходящего в камышовую загусть к лодкам.
  И вот плывём. В алюминиевой лодке по днищу катается вода, было
много больше, ржавой консервной банкой отчерпали сколько могли, но вода протекла в кроссовки, замокрив их, мою сухопутную душу шершавит тревога, а вдруг лодка перевернётся, и утонуть в карасёвом царстве не очень хочется. Но с азартом работы на вёслах тревога в конуре души постепенно улеглась. Опять с шумом поднялись
две утки, снарядами из пушки усвистели над камышами.
  Первую сеть не было видно, показалось что утонула, но когда егерь потянул, вытаскивая из воды, она была полной. Караси - один к одному, сидели густо в ячейках сети, из тёмной глубины озера выходили золотыми слитками и шлёпали хвостами по днищу.  Остальные сети также были полными - егерь дело знал.
- На берегу будет легче снимать улов, - сказал Александр.- А то
здесь долго будем пурхаться, да и неудобно в лодке.
  Он огляделся.
- Вроде всё. Идём к берегу. Там чай. И дежурный стопарь.
  Выбирали рыбу из сетей долго и нудно. Не зря мне не очень нравится сетевая рыбалка. Одно дело удочка или спиннинг, а здесь бедолага рыбка запутается в леске так что не поймёшь каким образом её вынуть на свободу, и поместить на сковороду, и не выдавить внутренности. Она же ещё и трепыхается своим мускулистым телом,
сбрасывая серебристую чешую на руки и на землю, некоторые чешуйки остры как бритва, и можно порезаться до крови.
 Наконец последнего задыхающегося карася вынули из ячеек сети, поместили в мешок с крапивой. И тут увидели что на чистину озера
плюхнулись два белых лебедя. Покачиваясь на волнах, они горделиво, даже
торжественно смотрели в нашу сторону. Потом скрестив шеи, стали говорить друг другу о любви. Это была завораживающая картина,и даже затих бродяга-ветер, водная гладь сделалась зеркальной, и лучи солнца, от неё отражаясь, слепили до рези в глазах нас, рыбаков.
  Не могу сказать сколько времени мы стояли не шелохнувшись,  ибо любое движение могло разрушить ту природную гармонию, которая предстала нашему взору, поскольку никогда до этого никто не встречал подобной красоты. Но серая жизнь требовала своей жертвы, и пришлось заканчивать с подготовкой к отъезду. Канистра со спиртом была помещена в багажник. К ней прижались мешки с карасями, мужики
выпили по отвальной рюмке, и пыльная неухоженная дорога повела
нас домой.


Рецензии