Эвелина
Арсений Юрьевич проснулся оттого, что по щеке потекло тепло. Марлевая повязка, туго перетянувшая глаза, не позволяла их открыть и увидеть причину. Но по ласковому теплу, разлившемуся по щеке, он, и нечего не видя, понял: на улице солнечно и небо синее-синее. А во дворе клиники, окна его палаты выходили на юг, на небольшой сквер, которым он любовался до операции, наверняка уже начали золотиться клены.
Он вздохнул – начало осени было для него любимым временем года. Когда и краски ярче, выразительней. И дышится, и пишется легко. Поэтому в эту пору он обычно много гулял, цепко примечая и фиксируя особо понравившиеся картины быстро меняющейся природы. А потом, извлекая из памяти, переносил их на бумагу, иные – прямо с натуры на холст. Но в нынешнюю осень все стало складываться иначе; неожиданно подвели глаза. Пришлось лечь в клинику.
Арсений Юрьевич служил в издательстве. Служба его не тяготила. Он занимался привычным и желанным для него делом и был, как говорится, на хорошем счету. И только давно знавшие его чувствовали, что за сдержанной манерой поведения, немногословностью и открытостью в общении скрывается, в общем-то, натура взрывчатая, увлекающаяся и в то же время – ранимая, больше обращенная как бы в себя, нежели к тому, что его окружало. Иллюстрированием произведений, оформлением книг и иной продукции он занимался, как сам себе признавался, «ради постоянного куска хлеба». Впрочем, старался делать свою работу добротно, пытаясь всякий раз находить и использовать в работах новые приемы. В издательстве это ценили.
Но он отдавал себе отчет в том, что этот его труд – все-таки больше обычное ремесло, чем творчество в привычном его понимании. В редакционном труде всегда ведь присутствует некая заданность – темы, жанра, выбора графического оформления книги с учетом авторского миропонимания, его эстетических предпочтений. И с этим нельзя не считаться, берясь за работу.
Другое дело – его собственное мироощущение и миропонимание, которое, впрочем, он старался не выказывать, особенно вербально, на людях, отдавая предпочтение общению с мольбертом и красками, карандашом и бумагой. С годами он выработал в себе четкую привычку: на службе думать о службе, отдаваться именно ей. И только после нее – «переключать голову», реализовывать ту или иную творческую задумку, не будучи стесняемым чьими-то условиями и установками. Он рисовал, писал то и так, как подсказывало сердце и видение. Его эстетические взгляды, наконец.
Он любил такие мгновения – мгновения творческого подъема. Когда пишется свободно и раскованно, когда зародившийся замысел постепенно проясняется и краски точными мазками ложатся на холст. Когда исчезает ощущение времени и картина окружающего пространства, зримого или воображаемого, постепенно перетекает на полотно, фиксируя при этом едва уловимые, но значимые для него детали.
- Добрый день, мальчики! – бодрый голос принадлежал дежурной медсестре.
- Добрый, добрый, Эвелина! - разноголосо откликнулись в палате, услышав несколько фамильярное, но принимаемое всеми, приветствие медицинской сестры.
Арсений Юрьевич невольно повернул голову, хотя и не мог видеть девушку. Он и видел-то её разве что в тот день, когда поступил в клинику, сразу же машинально отметив для себя: сестричка схожа с киношной артисткой Скориковой; такие же светлые волосы, мягкие черты лица, глаза с голубинкой – такая натура, мелькнуло в голове, потребует пастели. Но имя! Услышанное – Эвелина – опять всколыхнуло воспоминания.
…Она заняла кресло референта в приемной директора издательства вскоре после ухода предшественницы на пенсию. Молодая, всегда просто, но со вкусом одетая, ровно держащая себя со всеми посетителями приемной, энциклопедически начитанная, как выяснилось в разговорах, весьма педантичная в работе, Эвелина сразу привлекла внимание. Арсений Юрьевич и не заметил, как постепенно увлекся ею.
Он отдавал себе отчет в том, что оба – не свободны. Её дома ждал муж, малышка дочь. У него дети, правда, уже выросли, но женщина, поверенная долгой совместной жизнью, заботливая и понимающая, его тоже ждала. Да и понимал бесперспективность отношений с запавшей в сердце коллегой. Но Арсений Юрьевич ничего не мог с собой поделать.
Как мальчишка, он не упускал малейшей возможности видеть её, слушать её голос, ловить встречный взгляд. Он стал постоянно пользоваться машиной и иногда, когда она благосклонно принимала предложение, отвозил с работы, стараясь продлить мгновения неизбежного прощания – она всегда просила высадить подальше от подъезда её дома. Счастьем было, когда предоставлялась возможность отвезти еще и дочь из садика.
Ему хотелось думать, что она отвечает взаимностью.
Иногда им случалось побыть вместе подольше. Он ценил эти не частые минуты встреч, свиданиями которые он и сам не осмелился бы назвать. Впрочем, его симпатии не остались, как ему казалось, незамеченными в конторе – коллектив-то небольшой, все на виду. Надо было, чтоб не бросить тень, прежде всего, на нее, постоянно сдерживать себя.
Бывало, они уезжали, когда была возможность, куда-нибудь за город. То на пустынном берегу озера просто послушать неторопливый плеск волны, то в запримеченные им окрестных лугах побродить по медвяному травостою, беспокоя вездесущих кузнечиков и бабочек. И неторопливо беседовать. Хотя, больше говорил он, чувствуя её способность слушать и слышать, умение улавливать полутона, оттенки звуков и красок.
Он испытывал вдохновение от их отношений – вполне платонических, как он себя старался уверить. У него как будто открылось второе дыхание, откуда-то появлялись новые силы. И возникало врачующее его желание писать, работать, доверяя листам бумаги новые чувствования и ощущения. Казалось, и сама Муза благоволила ему.
Эвелина не противилась встречам, впрочем — не частым. Принимала и знаки внимания. Но он, осчастливленный новым, даже пугающим его, чувством, терзающим сердце и врачующим душу, умом понимал (и вынужден был принимать это): между ними есть всё-таки какая-то, исходящая, прежде всего, из нее, сила, которая не позволяет ей, да и ему тоже, неверным шагом порушить ниточку незримой, укрепляющейся всё больше связи – незамутненной и беспорочной. Она ведь была не его женой, а он — не её мужем.
Но, увы, давно сказано: «всё проходит, пройдет и это».
Как-то – была середина лета – Эвелина сдалась на уговоры съездить на выходной в Питер; она - чтобы встретиться якобы со старой, еще по университету, подружкой, он – якобы по неотложному служебному делу.
И вроде всё у них получилось, как мечталось. Почти двое суток провели тогда вместе. Но в свой город они вернулись уже в разных – где она теперь, связующая ниточка? – вагонах. Что стало тому причиной, он и годы спустя, как ни силился, не мог (а может, и боялся?) себе объяснить..
Постепенно, когда она поменяли место работы, а он «вышел на вольные и хлеба», их отношения постепенно совсем истончились - до редких созвонов по праздникам и вежливых, при случайных встречах в городской толчее, приветствий как давно знающих друг друга людей. Но после таких встреч его сердце всё-равно заходилось помимо его воли; оно хорошо помнило - то давнее, светлое, незамутненное ничем чувство восхищения и обожания женщиной, когда-то вольно вошедшей в его жизнь. Но память хранила и ту давнюю, как будто украденную у времени, поездку в Питер, так или иначе разрушившую все его замки мечтаний и желаний...
…Арсений Юрьевич машинально подставил руку для манжетки тонометра не видимой им медсестре и совсем пропустил мимо ушей сообщение о показателях прибора. В его памяти уже плыли и, как в калейдоскопе, менялись разноцветные фрагменты его с Эвелиной мгновений.
«Когда-нибудь, когда ты выйдешь в город северный и строгий....», некстати вспомнилась ему, повторяясь в сознании рефреном, когда-то написанная стихотворная строчка …
Свидетельство о публикации №226111701905