Корчеватель Глава5-я Deus Ex Machina
Корчеватель 18+
Вецлав Рагнавский
КОРЧЕВАТЕЛЬ ГЛАВА 5-я
DEUS EX MACHINA^
I am but mad north-north west: when the wind is southerly I know a hawk from handsaw. ^^
— 1 —
Ветры дуют не так, как хотят корабли.^3
— Ну ты и еб*нат! На х*я прыгал-то, кенгуру хренов? Под-ник с трудом разлепил веки: становилось доброй традицией приходить в себя под зубоскальство Кармышева, как тот х*ев пионер, всегда готового, на сей раз поупражняться в остроумии. Хотя всё вокруг выглядело пугающе-необычно. Во-первых, сам Вениамин. Он точно стал выше ростом (возможно, поскольку из-за положения полулёжа приходилось смотреть на него снизу вверх), мощнее и старше. В бархатных шароварах с широким кожаным поясом, годным на упряжь владимирскому тяжеловесу, с двумя кремневыми пистолями за ним, богемной, распахнутой на волосатой груди рубахе и охуительных ботфортах, он смотрелся безусловным фаворитом кастинга очередных «Пиратов Карибского моря». Но всё это были семечки, а вот точное ощущение круглой, скрипучей опоры за спиной, бывшее скорее всего, мачтой; ощутимо пульсирующей качки и бьющим в ноздри навылет запахом солёного бриза, свидетельствовало об одном — они точно на паруснике, мать его, верней прочего, старинном. А гнетущее всего было небо над ними — чёрное, монолитное и низкое, как плита саркофага. Изредка оно озарялось всполохами красного под озвучку грохота в разнобой бьющих пушек, — похоже, они опять находились в самой гуще событий.
Тут Кармышев зарычал на староиспанском, но Под-ник и без переводчика расслышал, что все англичане подряд трусливые пидорасы — точно такие же, какими были их папаши. А прежде их деды. То, что данный тезис очевидно противоречил общепринятой концепции деторождения, Кармышева, похоже, не сильно смущало. Вдруг из распахнутого палубного люка выскочила чертовски живописная троица: первым нёсся горбоносый субъект, в чудном камзоле и серьгой в ухе, вопивший что-то нераспознаваемое. За ним поспешал долговязый, с огромным шрамом через всё лицо, в лохмотьях, бывших ранее чем угодно — от кардигана до ночной рубахи. Третьего Под-ник разглядеть не успел — болела шея (похоже, он приложился таки ею об асфальт), и он просто не успел ею должным образом заворочать, как Кармышев гаркнул: — Стоять! Назад, потроха сучьи! — и выхватив пистоль, шарахнул во второго. Тот немного комично как бы споткнулся, поймав чахлой грудью плюху-пулю и повернув к ним лицо, начал падать с невыносимо глупой и счастливой улыбкой, отличающей всякого, кто не успел понять, что умирает. — Обратно, мулы, к пушкам! — Веня снова выхватил пистоль, и первый, через плечо узревший скоропостижную кончину сотоварища, грациозно развернулся в прыжке, как достопамятный Игорь Бобрин в пору исполнения своих двойных/тройных тулупов, и едва не снеся оторопевшего третьего, рванул к люку обратно. — Basura! (шваль)— сплюнул Веня, опуская руку с пистолетом. — Ты так всех пушкарей перестреляешь, с кем воевать будешь? — решив, что пришла его пора, съехидничал Под-ник. — Я что, амиго, даун по-твоему? Я ж во второго стрелял, он подносчик ядер. А канонир бежал первым, ещё сгодится! — Ну ты, бл*ха, стратег! — Не без того, брухеро… вставай, хер ли разлёгся? Англичанин вон уже разворачивается для залпа, пошли к орудью, брат… Спускаясь на нижнюю, артиллерийскую палубу по невозможно шаткой и скрипучей лестнице, с в труху изъеденными перилами, затылочной частью мозга Под-ник наскоро предположил, что он в аду, — но уж больно здесь затейливо и шумно! Да и Кармышев здесь — откуда? Он ведь с ним вместе с крыши не прыгал… Тогда это сон! Но едва не сорвавшись с предпоследней ступеньки, тотчас подумал: чёрт возьми, до чего ж реалистичный! Меж тем, Кармышев нагнулся и зорко, сосредоточенно глянул в бойницу: — Иметь вас табуном андалузских мулов! Под-ник последовал его примеру, чтобы уяснить, в чём же такая огорчительность происходящего: действительно, англичанин затевал весьма странный манёвр со сменой галса, хотя пару минут назад находился в идеальном положении для сокрушительного бортового залпа по ним. А теперь с какого-то буя он разворачивался для параллельного с испанцами курса. — На хрена ему это? Они же могли нас вынести просто в хлам? — А? Да нее, топить нас им ни к чему… их сексоты пайку не зря мнут, и они в курсе, что мы под завязку забиты золотом и серебром. Так что токмо абордаж, амиго! — Золотом...? — Ага. Спустись в трюм, глянь, вряд ли в жизни больше подобное увидишь! Под-ник, немало ошарашенный, просто развернулся и послушно направился к люку…
Он готов был это увидеть, но всё одно едва не разинул рот. За наспех смонтированной решёткой, делившей оную часть трюма пополам, виднелись вперемешку бочки и сундуки, некоторые из которых, опрокинувшись во время качки, бесстыдно являли умопомрачительное содержимое: золотую, со сверкающими каменьями, утварь: кубки, затейливо изогнувшие шеи кувшины, чаши для омовения и проч.; запутавшиеся нитки жемчуга, ожерелья из изумрудов, сапфиров и бог знает ещё из каких камней. Из ближней бочки тускло бликовал замерший ручей золотых монет. А левее он разглядел небольшой курган серебряных слитков, наспех накрытый парусиной. «Вот же…» — на большее изумлённый мозг не сподобился. Тут он глазами взял чуть в сторону и вздрогнул. На цепи с частыми звеньями к решётке был прикован скелет, восседавший на грубо сколоченном табурете. Полуистлевший камзол свидетельствовал о заточении, длившемся минимум год даже после смерти. Под-ник присмотрелся и зябко повёл плечами — левая, ближняя к нему дырявая штанина, заканчивалась деревянной культёй. «Бл*ха, не Сильвер ли? Прикольно: центнер золота, недорого, мумия известного пирата в придачу!», но тут каракка резко накренилась во время поворота, стараясь, похоже, неуклюже отсрочить гибельное сближение с англичанами. В подставленный борт незамедлительно ударила крутая волна, и дощатый, скрипучий и в щелях, пол под ногами Под-ника качнулся в бок, едва не уронив его на безмолвные останки, — он еле успел схватиться за прутья решётки. Звякнув, потекли золотые монеты из упавшей когда-то на бок бочки, а две из них, затейливо встав на ребро, докатились точно до прутьев. Глядя сверху на два жёлтых кружочка, он отмечал насыщенность цвета, что говорило о максимальной чистоте использованного золота. И не мешкая, нагнулся и подобрал, разглядев на абрисе странное, с жутким выражением изображённое солнце. Но тут сверху раздалось: — Брухеро, мухой, солдатик, на палубу! И сунув монеты в карман курки, застегнув его на молнию, Под-ник поспешил на зов.
— Что, насмотрелся аж вштырило? Золотишко, оно такое… А тут вот упитанный полярный лис на подходе! — и Веня кивнул на идущий почти вплотную к ним английский парусник. Расстояние оказалось столь невелико, что Под-ник без труда разглядел замершего на баке долговязого англичанина, с лицом человека, в любую погоду готового кастрюлями жрать клейкую овсянку + пуще всего ненавидящего католиков, — вытянутым и лошадиным. И было оно совершенно спокойным, немного даже скучающим. Льняная рубаха без рукавов демонстрировала крепкие, жилистые руки с мускулами предплечий, сжимавшие, соответственно, небольшой топор с широким, закруглённым лезвием и огромный палаш с затейливо завитой гардой. Англичанин просто ждал. И без всякого психоанализа было ясно, что рубить, колоть и лишать жизни — главные удовольствия его жизни, а запрыгнув к ним на борт, он своего не упустит. Заметив, что его разглядывают, брит широко ухмыльнулся и ничуть не удивил, показав крупные лошадиные зубы. — Ха, какая отвратительная рожа! — Под-ник не удержался от реплики, заодно демонстрируя знание киноклассики. — Чего? — Кармышев повернулся. — А-а… Эрнест Гарин! Славный был дедушка, умел произнесть — на века! — Слушай, они нас берегут, понятно… а нам-то чего по ним не въ*бать со всего борта? Чтобы зубы этому уёбку немного проредить? — Ха--ха 2 раза… было бы с чего, брухеро… Эти сквалыги из казначейства потребовали максимальной загрузки драгметом, для чего местные, дабы прогнуться черепичным рельефом, решили снять пушки большого калибра, типа, нас всё равно будут стеречь, как зеницу… Поэтому из 20 пушек оставили всего по три на борт, да и те 6-тифунтовки, но ни одной 20-тифунтовой! А англикосы через шпионов выяснили заветное судно и грамотно нас отсекли от основной флотилии. Шансов уйти никаких — это самый современный парусник, типа «флейты», как его голландцы называют. Не то что наш, сука, тазик — что в длину, что в ширину… не, тут соотношение у корпуса 4:1, парусов поболее… короче, не удрать! Хотя, пальнуть разок можно! И шагнув в сумерки подпалубного пространства, свирепо зарычал: — Животные, к орудиям, заряжай! Целься по бушприту, собьём блинд^4, возможно, на час-другой проживём подольше! (Так себе мотивация, отметил Под-ник) В темноте завозились доселе безмолвные тени. — Стрелять по готовности, погнали! Вполне ожидаемо, по бушприту попала только третья. Коротко наклонённый шпиль видимо надломился, но остался торчать, удерживаемый растяжками, — ядро было слишком мало, чтоб разнести его в щепы. — Сучьи потроха, вас бы сейчас сюда! — Кармышев искренне зашёлся в праведном гневе. Но Под-ник, прищурившись, спросил, не отрывая взгляда от «англичанина»: — Слушай, в толк не возьму, что за хрень там у них на палубе копошится, пологом накрытая? — А, под парусиной? Абордажная команда это… человек 25-30 самых отъявленных головорезов из команды, ждут, когда этот конь педальный отмашку даст. — А чего накрытые? — Ну, типа, нас не видно… эффект внезапности, походу. Но главное, предохраняет от падения на головы обломков рангоута, если палить вдруг возьмёмся, да нечем нам… хотя! Веня повернулся к напарнику, глянув в упор шальными от грядущей крови глазами: — Гранаты на службе кидал зачётно? — Ну, приходилось… — Двинули! — резко заторопился Кармышев, для пущей убедительности дёрнув компаньона за ворот куртки.
В нише под лестницей, исключавшей даже случайный залёт в неё чего-либо, стоял небольшой, добротно сколоченный ящик с кованым запором. Вениамин отомкнул, откинув накидную скобу, и через его плечо Под-ник узрел грамотно разделённые узкими дощечками отсеки-ячейки, в половине которых, щедро укутанных соломой, виделись небольшие шары с отростками фитилей сверху. — Сечешь? Хватай пару, токо аккуратно, они глиняные. И мухой на фок-мачту, старайся лезть под парусом, чтоб не сразу заметили… метров с 10-ти швыряй прямо на этих баранов, что под пледом кукуют! На, держи, — протянул Под-нику всамделишную, из блестящей нержавейки, Zippo. — Это твой козырь, они мож и сообразят, что ты чего-то там метнуть собираешься. Но без открытого огня в твоих руках волноваться не станут, что вполне логично для 16-го века. Подпалишь, жди, когда треть фитиля прогорит, — и пуляй! А я тебя с палубы прикрою, ежли кто из них снайпера невъ*бенного решит изобразить. Всё, брухеро, цигель! Довольно толково обвязав гранаты через дно, с обоих концов короткой верёвки, он перекинул получившуюся сбрую Под-нику через плечо: один боеприпас оказался за спиной, второй повис на груди. — Поехали!
Под-ник взмок довольно скоро, карабкаясь вверх по веревочной, болтавшейся в приличном диапазоне, с неравномерно вытянутыми поперечинами-ступеньками, лестнице. Прямо перед лицом метался такелаж из толстенных канатов и блоков, грозя въ*бать мощными узлами в рыло и снести к х*ям в пучину. Как Вениамин и предположил, эквилибристика Под-ника поначалу не вызвала ажиотажа, — лошадиная морда попросту не заметил начала восхождения. Лишь когда была преодолена половина нужной высоты, он углядел за парусом неуклюже карабкавшегося «бомбаря». Поворотившись к пологу, гаркнул что-то краткое и приказное. И через минуту с ним рядом покачивался коренастый субъект в камзоле, тревожно опираясь на длинноствольный мушкет. Конь ткнул палашом в сторону Под-ника, видимо, здраво осознавая себя куда более по части отрубания членов и выпускания кишок, нежели меткой стрельбы. Что сказать? — Каждому своё! Коренастый умело перехватил ствол и ловко сыпанул пороху на зарядную полку. Неторопливо вскинул мушкет и стал целиться, — вмиг доселе взмокшая спина Под-ника заиндевела в ожидании свинцовой оплеухи. Грянул выстрел. Под-ник непроизвольно сжался, прикрыв глаза, но ничего не случилось. Следом раздался бодрый крик Кармышева: — Вяжи с альпинизмом, амиго! Швыряй и дёру! Не удержавшись, Под-ник обернулся и глянул вниз. Лошадиная морда торчал, скрючившись, за фальшбортом, а подле, вольготно раскинув руки, валялся королевский стрелок с огромным кровавым пятном, расплывавшемся на животе, — Кармышев доказал, что не токмо из АКМа могёт — красавчик! Тянуть не стоило: выхватив из брючного кармана нож, Под-ник полоснул, перерезая верёвку. Звякнув крышечкой Зиппо, запалил фитиль, стараясь развернутся и повиснуть как можно удобнее для броска. Вышло не очень — граната, не долетев, красиво, но бестолково рванула в воздухе, — с фитилём он явно перестарался. Зато вторая… Втянув воздух, вися на вытянутой руке, он добротно размахнулся и запустил её точно на полог. Приземлившись, граната шумно взорвалась, образовав дымящуюся по краям, кроваво-чёрную прореху. Немедленно раздались вопли покалеченных и адова ругань уцелевших, кои, тряся оглушёнными головами, беспорядочно выскакивали на палубу. — Ай молодца, брухеро! Тебя они показательно за это в фарш изрубят! — Кармышев, по обыкновению, покойницки юморил. Под-ник ожидал, слезая, чего-нибудь подобного ещё, но пугающе изменившимся голосом, встревоженным и приказным, тот заорал: — Ко мне давай, мухой, б*я!
Спрыгнув на палубу, Под-ник застал подельника в исключительно странной позе: напрочь игнорируя англичан, которые уже предвкушали высадку на их каракку, он стоял спиной к готовящемуся абордажу, в упор разглядывая чертовски странную волну, идущую к ним с левого борта. Огромная, абсолютно чёрная, словно из битума, в обрамлении испуганно вспенившихся барашками вод, безмолвная и непреодолимая, как Берлинская стена, она неотвратимо приближалась, и Под-ник готов был поставить два спиз*енных золотых, что стоило задержать на ней взгляд, как она тотчас начинала манить и притягивать. — Это за нами, — вполголоса обронил Веня. И уже громче: — Стой здесь, никуда не съё*ывай! — и выхватив из ножен внушительный рейтарский меч, бросился к мачте резво разматывать занайтованный конец грота-шкота. Отмотав метра 4 навскидку, он обернул шкот вокруг мачты и размаху рубанул. Капитулянски отшвырнув меч, поспешил к замершему, как было велено, Под-нику, на ходу швыряя конец отрубленной верёвки: — Обвязывайся, а то раскидает, от Питера до Урала, за*бёмся встречаться… В этот момент каракку основательно и с треском качнуло — это «англичанин» лёг своим бортом; немедленные торжествующую вопли, под которые воронами взметнулись троса с абордажными крючьями, ознаменовали начало штурма. — Погнали! — и они поспешили к фальшборту. Волна, странным образом нависнув, замерла, будто приглашала. — C’mon join the party! — счастливо заорал Кармышев. — Прыгаем на два! — и они слаженно сиганули за борт. Брызг не было. И вообще это была не вода, а чертовски странная субстанция, зыбкая и поглощающая тебя всего, без остатка. Под-ник безвольно позволил утягивать себя в какие-то невозможно сумрачные глубины, будучи охваченным умиротворяющим, 100%-м пофигизмом, при иных обстоятельствах справедливо поименованным нирваной; он полностью успокоился, а успокоившись, смирился, что на сей раз умрёт по-настоящему.
— 2 —
В небе, розовом до края,
Тихо кануть в сумрак томный,
Ничего, как жизнь не зная,
Ничего, как смерть, не помня.^5
Море, наваливаясь на берег, сипело удавленником и было столь же отвратно синюшного цвета. Луна лениво уворачивалась от приглашения поиграть с облаками в догонялки, мутным софитом окармляя исконное балтийское паскудство. Так бы и длилась эта покойницкая благодать до первых истеричных петухов, но вдруг оказалась поругана двойным всплеском: метрах в 20-ти от береговой кромки синхронно вынырнули две головы и столь же синхронно принялись отплёвываться и материться. Разгребая воду пополам с клочками белёсого, как остатки ярморочной сахарной ваты тумана, парочка выбралась на берег. Стоил ли говорить — это были Кармышев и Подполковник.
От былой брутальности Вениамина не осталось и следа. В вымокшей насквозь рубахе, облепившей тело, как кокон, обвислых бесформенных штанах и босиком — шикарные ботфорты высшие силы, видимо, сочли не транспортируемым реквизитом, и они остались в 16-м веке, — даже и близко не походил на недавнего корсара-горлопана, а отчётливо смахивал на завсегдатая ночных клубов, незаметно поиздержавшегося в прах и безо всякого сожаления выставленного под утро за дверь. Он уловил изучающий взгляд компаньона, с деланной бодростью, хотя и кисло, улыбнулся в ответ, но тотчас сморщился, пытаясь блокировать рвотные позывы. Следом обреченно мотнул головой и убедительно сблевал чем-то атлантическим. — Не, по сухопуточке всяко приятней было бы, ей-ей… — и закачал головой, как сувенирный бульдожик на приборной панели. Под-ник ощупал карманы — надо же, золотые не исчезли-не испарились, тута, родимые… И только он собрался задать сакраментальный вопрос для российских просторов «что делать?», как вдруг коротко вякнула сирена и на чахлую полоску берега шустро вкатился ДПС-ный «форд». — Опаньки! — только и успел сказать Кармышев, — передняя пассажирская дверца распахнулась и к ним полувылез шикарно небритый хач в форме сержанта. — Уважаемые, помощь нужна? — Да справимся, командир! Но бьющий фонтаном оптимизм в ответе не впечатлил джигита, и для пущей убедительности он выбрался из салона целиком, явив основательно раскаченный торс и кряжистые, как годовалые дубки, ноги, годные для безусловного покорения Эвереста. Подойдя к задней дверце, дпэсник отомкнул её, повернулся к компаньонам и демонстративно отщёлкнул клапан кабуры. — Давайте, уважаемые, присядем и спокойно всё обсудим! Под-ник глянул на Веню — тот странным образом подсобрался, втянув живот и немного сутулясь. При этом не отрываясь, смотрел на водителя — тоже небритого хача, в младые годы явно покорявшего соседние с сержантом горы, разговаривавшего с кем-то по копеешной «раскладушке», не забывая при этом бросать на них цепкие, изучающие взгляды. Практически не разжимая губ, Кармышев обронил: — Не расслабляйся! И тотчас изобразил само радушие, для верности немного испуганное: — Да харе, командир, мы граждане законопослушные, с 1-го раза всё понимаем! И неторопливо двинул к машине.
Так они и уселись: Под-ник вторым, а Кармышев залез первым, устроившись за водителем, причём странным образом не стал располагаться с максимальным удобством, а уселся на самый край, спиной подпирая захлопнутую дверцу. — Понимаю, документов при вас никаких, так ведь? — сержант, развернувшись к ним вполоборота, озвучил скорее утверждение, нежели вопрос. Тут Под-ник, порядком подустав от всегдашнего пребывания на вторых ролях, решил проявить инициативу: — Парни, что сказать… неудачно порыбачили, лодка потонула со всей, так сказать, бухгалтерией… но… вы бы нас до Петрополя докинули, а взамен — вот! — и вытащил из кармана тот самый золотой, — каждому! Дальнейшее произошло так быстро, что Под-ник при всей своей боевой выучке осмыслить не успел, поскольку попросту не ожидал такого, — а подобное, увиденное впервые, как показывала практика, повергало в основательный ступор любого, даже самого ох*утельного рейджера!
Только монета тускло блеснула, с сержантом начала происходить жуткая метаморфоза: щетина на щеках заклубилась шерстью, челюсти удлинились в разы от обычного, обнажив добротные клыки в ожерелье капающей слюны; пальцы вытянулись и обзавелись страшными когтями. Гортанно зарычав, это хрен знает что, перегнувшись через подголовник, набросилось на Под-ника, — тот инстинктивно выставил вперёд перекрещенные руки. А вот Кармышев не подкачал. Неуловимо изменившись: с резко раздавшимися плечами, потяжелевшими скулами и руками-домкратами, он среагировал молниеносно. Монета, похоже, послужила неким раздражителем для нечисти, но водитель, почтительно завершая разговор по телефону, её попросту не увидел. И, оставаясь в облике обычного человека, лишь боковым зрением заметил внезапную движуху. А может, просто медлительным был — не по тем горам лазал! Но стоило ему лишь начать ворочать шеей, как Веня своими крабьими пальцами заблокировал его затылок, а левой ухватил за челюсть — и рванул её на себя! С арбузным хрустом голова водителя свесилась на бок. — А-а, сука! — Под-ник явно проигрывал армрестлинг. — Держи ему руки, не давай вырваться! — Кармышев резко наклонился к прогалу меж сиденьями, где виднелась, то приподнимаясь, то опускаясь, расстёгнутая кабура. Под-ник, отдать должное, шустро сообразил, в чём затея напарника, — самбистским захватом вывернул правую руку упыря. И вовремя — часто дыша, Кармышев выдернул ПМ из гнезда, одним движением взвёл его и ухватив врага за спину, приподнялся. Глядя прямо в жуткую, волосатую рожу, просунул свою руку сквозь кольцо сцепленных конечностей, ткнул ствол ему в горло и дважды нажал на спуск.
— Бум! — вольготно откинувшись на заднее сиденье, Кармышев весело оскалился, одномоментно приобретая обычный вид. Под-ник, счастливо избежавший надобности в упор созерцать смердящее рыло представителя питерской преисподней, с трудом ворочая пересохшим до абразивного хруста языком, кое-как вытолкнул вопрос из глотки: — Чего? — Бум, говорю, — Веня ткнул пальцем в потолок салона, где на фоне мелко перфорированной бежевой безмятежности расплылось громадное, с подтёками и хвостами, пятно, как если бы потехи ради об него с размаху шлёпнули помидор-переросток. — Как у Тарантино в «Криминальном чтиве», когда Траволта случайно негру полбашки отстрелил в машине, помнишь? Умора, как они потом всё отмывали! — Я не особо им проникся, если честно, так что не помню… — Под-ник отрицательно качнул головой. — Эх, темнота! А меня так прошибло, что я раз 10 его смотрел, со всевозможными переводами, от матерных до академических… даже бабёшка, прикинь, из-за этого от меня ушла! — Это как же так вышло? — Под-ник поневоле проявил интерес. — Ага, словил интригу! Слухай… вменяемая вполне была, собой очень даже ничего… физкультуру в колледже преподавала. Бёдрами, помню, когда кончала, так сожмёт, просто атас! Как там у нашего всё… — и с чувством продекламировал: «Они сошлись. Волна и камень. Стихи и проза, лёд и пламень. Не столь различны меж собой…»^6. Под-ник благоразумно смолчал, дабы очередной раз не подвергаться остракизму за тягостную необразованность. — Короче, посмотрела она со мной «Чтиво» пару раз, оценила, как я сижу и умиляюсь, а на следующий день говорит, прямо решительно так заявляет: ещё раз она этих ебланов в формате 16:9 увидит, здесь её больше не будет. Я, видать, к сведению принял, но не так, чтоб очень… Раз с парнями подняли грамм по триста после работы, домой пришёл, плеснул вискарика догнаться… вспомнил, что давно хотел глянуть фильму в английской озвучке, с ихними, так сказать, родными голосами. Врубил режим с субтитрами, гляжу, слушаю и прикинь, страдаю! Такие, оказалось, голоса у них паскудные, особенно у Траволты — писклявый, что у пидора с Невского! Короче, разочарование 100%-е… Так преисполненный скорби в кресле перед телеком и заснул. А по утру глядь, а крали-то моей нема: собрала вещички, черкнула записку «бывай, киноман хренов» и свалила! Вот девка — кремень! До сих пор жалею… Тут Кармышев, погрустнев ликом, смолк, — похоже, бёдра-тиски сковали на сей раз память. Под-ник кашлянул и с достаточной утешителностью произнёс: — Ну, разгребём все, закончим этот театр теней, тогда и отыщешь её, снова попробуете, чего ж нет?! Вениамин отчётливо вышел из режима «repeat», глянул на подельника взглядом ослика Иа из мультфильма, печальным и насмешливым одновременно. Помолчал с пяток секунд, переваривая подполковничью наивность, после ответил: — А ты, амиго, я вижу, ни х*яшеньки в нашей ситуёвине не просекаешь… для нас с тобой это никогда не кончится, never! И столько обречённости и галерно-рабской покорности долбаной судьбе прозвучало в его словах, что Под-нику банально стало зябко, и до невозможности захотелось клетчатого шерстяного пледа до подбородка и туда же горячего кофе с молоком.
Меж тем, за разговором, пристреленный незаметно приобрёл облик нормального человеческого трупака, без клыков и когтей — как и не было! Под-ник изумлённо обратился к Вене: — Что за нах? — Чего? А, нормальная история… это ж обычные волколаки… здешняя разновидность европейских оборотней. Они всё-таки больше люди, чем звери, поэтому, умирая, приобретают человеческий вид. Их, всяких-разных мастей, в городе до чёрта! Петруша 300 лет назад стройку века затеяв, все леса здесь повырубал да болота взбаламутил, вот они и повылазили, сейчас по подвалам да коллекторам шкерятся, нам с тобой работёнку подкидывают… и никакая финита этому не светит, ни буя! Шумно вздохнув, обозначил паузу, после чего продолжил: — Мда-а… а ты, гляжу, ухарь знатный, монетки-то прихватил конфискатом… вот на них они стойку и сделали! — А с чего, чем они их так выбесилили? — Не знаю, можь символ этот, с солнцем е*анатским на аверсе, а скорее, мерцанием… — Чем, блин? — Ну, этих монет здесь, в нашем мире, быть не должно. Поэтому они мерцают, вибрируют ли… и нечисть это чует, а следом понимает, что ты — не простой смертный, а оттуда, с другой стороны, и пришёл за ними… ты — корчеватель, тебя надо рвать! Как-то так! В общем, на будущее поосторожнее — золотые, видать, агрессию в них распаляют нешутейную! А с другой стороны, отличный определитель ху из ху! Давай-ка одну сюда, служивый…
Пряча монету в карман, Веня подмигнул по-свойски, и Под-ник перевёл дух, считая инцидент исчерпанным. Помолчав для приличия с минуту, сокрушённо вздохнул и неуклюже сменил тему: — Слушай, а ты же их вычислил сразу, ещё в машину не сев? Как сумел? — Да проще простого… жизненный опыт и наблюдательность. Во-первых, двух хачей в экипаж не ставят, обязательно славянином разбавляют. Второе: водила не по рации докладывал, а по раскладушке кого-то в известность ставил, скорее, тому кто нас и заказал… Арнольд мудила, например… А главное — они ж городские, с буя ли им по району шляться? — Стало быть, «оборотни в погонах» — не фигура речи? — Да нет, походу… тот, кто первым это озвучил, точно знал, о чём говорит! — Ладно, так мы ж только с англичанами 4 века назад рубились, как они прознали, что мы здесь? — Поговаривают, реальные ведьмы у них в штате водятся, как радары, чуют переходы и засекают вплоть до места. Посерьёзнев лицом, жёстко подвёл черту: — С трёпом аллез. У нас в активе минут 40, пока верхи узнают, что низы не смогли. Форму с них стягивай и переодевайся, хотя бы куртку… тела по-скорому присыплем, всё равно найдут, время лишь терять… А стволы в море утопим, пущай понервничают, пока ищут, гниды продажные!
Они благополучно миновали въезд в город и разок дерзнули включить сирену — как без такого? Даже лихо затянули «Прорвёмся, опера!». Свернув со Скобы на Гданьскую, Кармышев велел Под-нику внимательно смотреть, где средь многообразия магазинных вывесок мелькнёт «Секонд-хэнд». Ждать пришлось недолго: «Есть, родимый!» — интонациями несостоявшегося рыболова озвучил Под-ник искомое. Припарковав авто вполотную к мусорным бакам, в чём Кармышев наверняка проявил извечно своё ехидство, тщательно вытерев подлокотники, руль и панель, они вошли в магазин чертовски колоритной парой. Но народу там не случилось вообще, так что аплодировать оказалось некому. Продавщица, субтильная, белёсая девица в очках, в каком-то вытянутом балахоне с ошеломительным декольте, призванным продемонстрировать ажурные завитки чересчур комплиментарного бюстгальтера, придававшего волнующую выпуклость тому, чего не было и в помине, судорожно подалась вперёд и выдала заученную мантру о радости до дрожи, что испытывает в данный момент, равно как и о невозможных скидках, аж в 30%, именно в этот день. Кармышев просто махнул рукой в её сторону: — Бросьте, голубушка! Вы нам лучше кофейку сделайте, а мы вам сегодняшнюю кассу обеспечим, обещаю… Кофе, на удивление, девица сварила недурственный, за что Веня так прижал её к себе, что точно лишил барышню сна на всю оставшуюся неделю. С обещаньем не обманул — выбирал придирчиво, со знанием дела крутясь перед ростовым зеркалом то так, то этак. Под-ник, немедленно скинувший сержантскую куртку, как только вылез из машины (в мусорку, разумеется), поначалу заявил, что собственный прикид его устраивает, но критично узрев себя в зеркале, невозможно мятым и в соляных (от Атлантики до Балтики, как-никак!) разводах, тоже проникся шмоточниством и прикупил себе неплохую ветровку, пару футболок, заодно отыскав, на удивление, охренительно фирменные, с ширинкой на пуговицах, джинсы, присовокупив к ним роскошно потёртые кожаные мокасины. А завершил одеяние бейсболкой-жириновкой защитного цвета, с отпадной эмблемой на месте кокарды: детально прорисованное колесо с частоколом спиц и пузырчатым протектором, а по бокам два белёсых крылышка. Была ли это эмлеа мотоциклетныйх войск, или же графический оттиск эскадрона упокоившихся байкеров, осталось невыясненным. Но смотрелось однозначно круто. Кармышев аж цокнул языком и по-леоновски прокомментировал: — Сатанински хорош, братец ты мой!^7
С полной сумкой шмотья, осчастливив девицу небывалыми в её жизни чаевыми, компаньоны вышли из магазина совершенно обновлёнными людьми. Завершение вечера следовало проложенным курсом, суть которого излагалась кратким вениным выражением: «Нынче набухаемся в хлам!».
— 3 —
Держа в руке, как Йорик череп,
Вином наполненный бокал,
В сполохах бурь я вижу берег,
Что жар души в мне алкал.
Отпирая дверь очередной конспиративной квартиры, Кармышев услыхал за спиной нервный смешок. Обернувшись, кивком головы обозначил вопрос: чего? Под-ник не стал медлить: —Ты сколько их по городу наснимал? — Ровно 5. На всякий случай. И, как видишь, он не замедлил объявиться. Когда под ногами земля гореть начнёт, поверь, и этого мало будет… У них тоже свой абвер имеется, хрен ли! А пока радуйся, амиго, моей прозорливости и умению с толком тратить деньги. Но это не про сегодняшний вечер! Ладно, пи*дуй в ванную первым, а я покурю пока душевно и без спешки… Кармышев, сняв кроссовки. просто швырнул сумку в угол комнаты и плюхнулся в продавленное кресло рядом с древним журнальным столиком, на чьей половине упорядоченным узором виднелась шахматная разметка. Там же, что ничуть не удивляло, находился его портсигар и зажигалка. Под-ник воочию представил, как струи горячей воды обегают его тело, намыленное воняющим синтетическими тропиками гелем, и не удержавшись, свибрировал от пяток до холки. Но повернулся к блаженно откинувшемуся на спинку кресла Кармышеву, сделавшему первую затяжку. — Уффф… счастье есть, оно всегда рядом, не всякий просто способен разглядеть, — бормотал тот, закидывая ногу на ногу и приобретая вид законопослушного коммивояжёра, чей день удался. — Слушай, насчёт того, что для нас эта история никогда не закончится… действительно, без вариантов? Типа: и вечный бой, покой нам только снится… — О, брухеро, а гуманитарное начало в тебе не до конца иссохло! Чьи стихи? — Чёрт… Багрицкий, вроде… — Блок. Ну, в принципе, тоже на «Б»! И вечный бой, покой нам только снится, сквозь кровь и пыль… летит, летит степная кобылица и мнёт ковыль… и нет конца! Это про нас, до последнего слова про нас с тобой! Под-ник в ответ скрипнул зубами и поплёлся в ванную, как в кандалах по владимирскому тракту. На кухне два бокала, замотанные в паранджу полотенец, томили в себе горечь цейлонского… В большой миске, живописно перемешанное, находилось то, что Кармышев отыскал в холодильнике и изрубил неказистым, но хорошо отточенным ножом. Наблюдая беспорядочно поданные останки редиса, лука, капусты и перца, с прожелтью измельчённых яиц поверху, Под-ник понял, что ужинать они будут вольно пересказанной окрошкой; правда, на его среднерусский вкус чересчур острой. — Седай! Чутка перекусим и рванём жечь жизнь, как пращуры говаривали, что свечу с обоих концов!
Бар «Гибралтар» (интересно, у многих ли после 5-ти стопок получалось повторить название?) ничем особенным не выделялся. Публика — обычный средний класс с пивасом, трое-четверо ушлых челов с бурбоном и стайка призывно скучающих девиц. Слева от входа, на небольшой сцене, этакой оранжереи молодых талантов, под незатейливый бит из колонки, чернеющей одиноким домино, смуглый хлопец скороговоркой начитывал похабные куплетцы, обильно сдобренные матом, т.е. похабные вдвойне. При этом он срывал частые аплодисменты и громкий смех публики, чья невзыскательность находилась в прямой линейной зависимости от употреблённого пива. Усаживаясь за столик, Кармышев театрально вздохнул: — А хотелось бы печального негра с саксофоном… Помолчав, добавил: — Но их, похоже, и в самой Америке не сыскать! А кстати, ты знаешь, от чего большинство негров так ладно с духовыми дружат? — Под-ник озадаченно хмыкнул. — Ладно, залатаю очередную прореху в твоём образовании… В давние времена рабов табунами завозили на континент, причём основную часть в наиболее полноводные штаты — Луизиана, Флорида, Миссисипи. Туда, где хлопковые поля до горизонта и каждодневная надобность в крепких, но желательно бесплатных, руках. Негры, понятно, вечеряли у своих бараков под скудную похлёбку и заунывное караоке. Высшим же шиком у гуталиновых пацанчиков считалось спи*дить хозяйского гуся для контрафактного жаркого. Понятно, что какая краля после отменно прожаренной гусиной ляжки скажет чернявому рыцарю «нет»? Ножей, ясен пень, у рабов не водилось — не положено! — поэтому гусей в процессе похищения банально душили, чтобы гоготом своим не спалили всю артель. И те, кто со слухом и посмышлёней, заметили, что в зависимости от расположения пальцев на шее менялась и тональность издаваемых птицей звуков. Некоторые что-то наигрывали, возможно, пока убегали. Так и закрепилось. Поэтому, когда черныши с гусей переключились на кларнеты и дудки, дело у них пошло куда резвей, чем у белых — те ведь рождественскую индейку не пи*дили, а прилежно покупали — то-то и оно! Под-ник озадаченно вращал глазами, находясь под впечатлением от услышанного, равно как и сидевшие за ближайшим столиком, не находя, что ответить. А Кармышев, чувствуя себя на гребне закипающей волны успеха, томно потянулся — главное, конечно, впереди!
Подошедшему официанту, высокому прыщавому парню с рожей типичного уклониста, озвучили заказ: два стейка хорошей прожарки, креветочный салат, минералку, чесночный хлеб. Сидеть, скучая мять скатерть в ожидании мяса, сочли никчемной тратой времени — и двинули к бару промочить горло. Половина девиц напрягли спины, держа почти пустые бокалы эффектным, журнально-глянцевым хватом. Бармен, нечастое дело, оказался в почтенных годах, с пытливым и умным взглядом серых глаз из-под разлапистых бровей. Бредень морщин выдавал изрядный жизненный опыт, а глубокие залысины и игривый хвостик делали его чертовски похожим на вокалиста группы Status Quo времён каждодневной ротации на MTV их клипа “You’re in the Army Now”. Камрады не успели озвучить желаемое, — бармен бросил мимолётный, но проницательный взгляд и выцепил из череды разномастных бутылок Jonnie Walker Blue Label. Выдвинув два стакана в авангард, щедро плеснул в каждый. — За счёт заведения господа! Вами весьма довольны. Отдыхайте! Фраза прозвучала как тост, и Под-ник не замедлил употребить налитое в один заход, после чего по-военному чётко поставил стакан на стойку. Бутылка радушно наклонилась вновь. — Эй, рейнджер, не гони! До полуночи ещё далече! — с неожиданной теплотой в голосе Кармышев шутливо предостерёг компаньона. Сам он прилежно потреблял виски мелкими глотками. Потом, разумеется, бросил…
Они многое успели за тот вечер. Зачётно исполнили в караоке, удачно дополняя вокал друг друга, в меру нетрезвым дуэтом «Эльдорадо». Потом, конечно, последовала чайфовская «Никто не услышит» — крик души. Кармышев стяжал аплодисменты, лихо отжигая на танцполе, исполнив под нетленку из 90-х “How much is the Fish?” нечто среднее между тарантеллой и лезгинкой. Под-ник, по мере сил, не отставал: жонглировал опорожнёнными бутылками, искренне и громко огорчался ввиду отсутствия пистолета, хотя бы травмата, из которого горазд был, к удовольствию присутствующих дам, сшибить с головы на всё готового Кармышева апельсин, шедший комплиментом от заведения. Короче, наша парочка не подкачала… Где-то ближе к полуночи они блаженно вальсировали под гнусавую печаль Scorpions в объятьях двух отпадных молодок, искрившихся молодостью, способностью пить, пока угощают и грядущим постельным бесстыдством.
— 4 —
Над омраченным Петроградом Осенний ветер тучи гнал, Дышало небо влажным хладом…^8
«Утро красит нежным светом…. Стены древнего-о-о Кремля!» — незабываемые с детства строки, исполняемые Кармышевым в бомжовской, с печально- похмельной хрипотцой, тональности свидетельствовали безальтернативно: новый день начался. Под-ник, кряхтя, стал выбираться из-под жгутом переплетённого одеяла, будучи точно уверенным — лучше бы предыдущий не кончался… Веня, умеренно мятый, не без поварской удали хлопотал на кухне над мощным, вобравшим в себя всё купленное накануне, омлетом, как единственным за день (что вероятней всего) приёмом горячей пищи. Витальный запах умело кремированных сосисок кружил голову и сулил надежду провести день просто по-человечески: в тапочках и кроссвордом. Но надежды, свидетельствовал жизненный опыт, всегда отличала кратковременность существования, ровно приламповые мотыльки, что сгорают при первом соприкосновении с действительностью. — Ага, очнулся… Охрененно погудели, нечего добавить! Но дела не ждут, амиго… Ополаскивайся и завтракать! А что, собственно, он хотел услышать? Сам же эту мантру намедни озвучил: и вечный бой… Завтракали молча, без стёба и шуток, выдав за вчерашний вечер их полугодовой, как не фиг делать, запас. — Что дальше? — Под-ник одновременно с вопросом отрицательно качнул головой, отказываясь от сигареты, — и без того, где-то далеко, на задворках организма, ощутимо мутило. — Дальше, как водится, всё интересней, а партизаны всё толще… — Нет, я серьёзно. Очередной наркопритон разгромим? — Это мы завсегда… но первейшая задача на сегодня — уничтожить пункт сбора вояжёров, типа гастарбайтеров, из Прибалтики и Европы. — Да ну, у них там, на землях политкорректности обетованной, эти хмыри тоже промышляют? — Ещё как! —Короче, мы, как махновцы, громим и жжём хутора, панику сеем… — Что сказать тебе? Руководящие органы объясняют это так: политика реагирования диктуется разнообразием паранормального, а этого нынче до чёрта! — тут Кармышев призвал лекторский регистр. — Во времена СССР им воли никакой не давали, мочить начали ещё в 30-е… и концу 70-х загнали в глубочайшее подполье, а числом так измельчили, что в пору в «Красную книгу» заносить — на весь Ленинград оставили полтора десятка старух-ведуний да десятка два домовых скрипучих… Но после смерти Брежнева всё изменилось — вожжи поотпустили, отделы расформировали, отношение в целом к данной проблематике поменяли — вместо каменной серьёзности восприятию чертовщины придали юмористический оттенок — мол, в то время, когда наши космические корабли бороздят просторы Вселенной… какие, нах, упыри и вурдалаки, в самом деле? И нечисть голову махом подняла, да так, что цельный разлом попыталась устроить, рванув Чернобыль. — Да брось ты! — изумлённый услышанным, Под-ник незаметно для себя, на автомате, вытащил из Вениной пачки сигарету и прикурил. — Сто раз о том говорено: это была масштабная техногенная катастрофа! Кармышев собрал гармонью нос, продублировав насмешку взмахом руки, будто отгоняя назойливый призрак: — Поверь, ни разу не техногенная! Всё, бляха, рукотворно… и у них почти получилось, лишь запредельный героизм ликвидаторов, шедших на верную смерть, не позволил разлому состояться! Помолчав, продолжил, менторски спокойно: — Реактор проектировали с таким запасом прочности, что мама не плачь, единственное требование — точное соблюдение техрегламента! Ну не мог никто из академиков-разработчиков предположить, что в тот день все, абсолютно все действия окажутся проделаны с дьявольской, 100%-й точностью наоборот! Вопреки логике, многолетнему опыту, банальным требованием ТБ… Некому было предположить, что подобного масштаба долбоебизм в принципе возможен… а оказалось, очень даже, если черти на подхвате! Ко всему, место для постройки выбрали, не проконсультировавшись с демоноведами, а оно, прямо скажем, для таких целей ни буя не подходило! Припять — точка гиблая, чёртова вотчина хрен ведает, с каких времён! Под-ник уже докуривал вторую, не зная, что и возразить — настолько несокрушимо убедительным звучал тон рассказчика. Кармышев, меж тем, снова подлил себе чаю и продолжил: — Ну, а в 90-е началось… из-за бугра демонюги косяком попёрли, неофитов себе сотнями вербовать/отыскивать… — Ужель столь плохо всё? — Блин, ты Пушкина, что ль, начитался? — Ага, томик с краю полки взял, думал, страниц пяток перед сном, а так увлёкся, что полсотни одолел и не заметил! — Ну, не зря его «нашем всё» кличут! Теперь на твой вопрос отвечу: плохо, очень. Суть проблемы в ослаблении государства по всем фронтам, прежде всего, в идеологии — её банально не стало. А там, где пусто, немедленно начинают размножаться… идейки всякие, сатанинского, как правило, толка — что опухоль раковая! Убогая вычленёнка из протестантизма с его «обогащайся, и любезен Господу будешь!» в массах не прижилась, токмо у небольшой, издавна жуликоватой, прослойки… А наша церковь, увы, на достойное противостояние не тянет… Сам видишь, сколько по стране оккультизма, сатанизма и прочих «измов» развелось! И за всем стоят, тут хоть плачь, хоть смейся, реально тёмные силы! Мы — последний редут обороны, наша задача изо всех сил сохранять паритет между добром и злом на этих землях. А что выбрали нас — просто судьба, и я, честно, не знаю, благословенье это или проклятие… Но согласись, куда более достойная, чем помереть однажды от приступа панкреатита! — Кармышев опять закурил, а Под-ник решил, что его черёд подлить чаю. — Стало быть, сегодня … — Да, ещё один е*анутый день с точки зрения обычного горожанина… а для нас рядовой, один из сотен ему подобных. Веня провёл ладонями по щекам, словно омываясь, — у него никак не получалось закончить. Видно было, всё сказанное копилось и требовало выхода очень давно: — Тут, как и во всём, — снова заговори он, — 2 варианта. Либо опасливо дружить с ними, как сие имеет место быть у америкосов на ихнем Юге, негласно признавая превосходство нечисти и постепенно оказываясь в пассивной позе, чтобы через какое-то время стать настоящей терра дьябола, как современная Мексика. Либо жёстко и несгибаемо противостоять им, как это дела мы с 17-го года, перед этим едва не преподнеся им Россию на подносе с хохломой... Третьего, брухеро, не дано! С откровенной вымотанностью во взгляде он скользнул зрачками по Под-нику, потом собрался и жёстко спросил: — Всё, надеюсь, понял? Тогда хорош, ток-шоу сворачиваем! Прямо сейчас выдвигаемся на адресок один… дабы здесь не отсвечивать, а то намедни мы знатно с девками пошумели, боюсь, нашлись, кто ушки сделали торчком… Вот и передислоцируемся от внимательных соседей подальше! Свято чтя заветы Штирлица, такси Веня отпустил за целый квартал, посчитав возможным пройтись, что компаньоны и проделали, со спокойствием и неспешностью граждан, чья жизнь устроилась как нельзя лучше. Не хватало лишь тросточек и цилиндров для полного антуражу. — Так направляемся куда? — явил обоснованный интерес Под-ник, искренне полагавший, что после посильного участия в кончине двух постовых, пускай на самом деле волколаков, однако ж наверняка числящихся по ведомству государевых людей, расхаживать столь беззаботно как бы не очень… Кармышев, демонстрируя буддистское спокойствие нетленного ламы, лениво, в такт неспешному шагу, проронил: — Имеется тут неподалече помещеньице нужное… подвальчик коммерческого, так сказать, значеньица! — Приостановившись, достал сигарету, с осознанием значимости каждого жеста прикурил и продолжил. — Мне его приятель лет несколько назад отписал, когда бандосы на него налегли, чтоб активов за ним поменьше числилось… Да так моим и остался! — Приятель? Сидели вместе? — основательно проветрив лёгкие, Под-ник в приказном порядке ощутил потребность съехидничать. — Не-а, служили. Пулемётчиком был в нашей роте, неплохим кстати… — А чего ж приятель подвальчик-то назад не истребовал? — Не успел, умер. — Умер?! — Ну да… скажу тебе, как на духу, брухеро: на планете Земля подобное случается сплошь и рядом… люди помирают прискорбно часто и помногу! Для тебя же это не новость? Под-ник сумрачно глянул на осклабившегося Вениамина, и зашагал гораздо быстрее. «Помещеньице» оказалось небольшим, но вполне годным для обитания. Сдвинув пустую коробку от зефира на край стола и смяв сигаретную пачку под будущую пепельницу, Веня расстелил очередной план — имел, стервец, к ним явную тягу! —Значицца так… исходная точка — Парголово, стройплощадка хрен ведает, какого по счёту молла, шмолла, атолла… Понятно, что основной массив тружеников — обычные смертные, из дальних и не очень, аулов. Проживают они всем кагалом в бывшей общаге молочного техникума, так же почившего, что значится неподалёку. — А чего почившего, молоко, оно, вроде при любой власти пьётся? — Молодец, задал правильный вопрос, получи развёрнутый ответ! Наука не стоит, как известно, на месте, и в свете последних её достижений вполне логичен вопрос: на буя 4 года учиться, если достаточно жбан в несколько кубов воды вскипятить и концентрату туда белёсого, не жалея. А этикетка, она ж бумажная, всё стерпит: тут тебе и цельное, и полезное, жирностью в 3,2 %, с альпийских лугов и благодатных равнин… Однако, отвлёкся, соррян! А вот наш контингент — вопрос отдельный, в прямом смысле слова, ибо в стае они чужие. Там ведь поголовно мусульмане, стало быть, намаз 5 раз на дню, в мечеть хотя бы раз в неделю… да пусть чётки перебрать, и то надо! Наши же, хоть и внешне не отличимы, но отправление любого религиозного ритуала для них инсульту подобно — гнуть и корёжить начинает не по-детски! Потому живут отдельно, как правило, в строительных вагончиках. Там мы их и… — Спалим? — Ай верно мыслишь, камрад, чувствуется правильный тактический замес! Именно, ибо пред очистительной силой огня никому не устоять — и не важно, с какой ты стороны, светлой иль тёмной! — Вдвоём управиться будет сложновато: заблокировать двери/окна, сечь поляну, работать… чем, кстати? Кумулятивными из гранатомётов шваркнем? — Не бзди, рейнджер, управимся! Главное, всё продумать и подготовиться как следует… а от РПГ шуму много… но, числится у меня в знакомых человечек один… — Тоже вместе служили? — Не-а, на сей раз сидели… — Да твою ж налево! — и оба громко, в голос, заржали. Спустя всего лишь пару минут, Кармышев задумчиво курил над планом, изредка что-то считая столбиком и записывая результат мелким, убористым почерком, бормоча при этом: — Похоже, будет нужен самосвал… а лучше грейдер! Под-ник, одномоментно ощущая внутреннюю пустоту и внешнюю ненужность, решил попросту испить чаю, благо — чудно дело! — появилась свободная минута, а термос, не взирая на объявленный Кармышевым цейтнот, он таки успел заварить, прежде чем покинуть квартиру… Взявшись за термос, Под-ник снова задержал взгляд на большой, в безыскусной металлической рамке, чёрно-белой фотографии, сделанной довольно умело, явно в доцифровую эру, с очевидными потугами на искусство. Висела она здесь, похоже, очень давно, пережив цепь реинкарнаций этой части подвала — от банального склада и череды коммерческих магазинов до риэлтерской конторы. На переднем плане красивая женская рука с уходящими за край фото ломкими пальцами; сбоку, нарочито размытый, но узнаваемый, край винтажной радиолы. Фон дополняли жеманный чёрный кот и початая бутылка водки со стаканом. Перехватив взгляд, Кармышев, постукивая торцом сигареты по столу, понимающе усмехнулся: — Цепляет, да? Вот только не пойму, чем… а глаза так к ней и прилипают! — Ага, будто кадр, не вошедший ни в один фильм Тарковского. — О, да вы, батенька, эстет! — Да брось… встречался, было дело, с барышней недолго, филологом, так вот она меня всё просвещала и окультуривала… Фильма 4 осилил, потом взбунтовался — такая хрень, честно слово! После них какой-нибудь «Тигр из Шао-линя» прям праздником души заходил! — Мда, с филологами оно не просто… как с краснокнижным вараном, — донеслось из облака пахучего дыма, и осталось неясным, выражает Кармышев сочувствие, или же по обыкновению стебётся, мудила. Решив не углубляться в дебри распознавания, Под-ник сделал губы уточкой и приготовился душевно отхлебнуть чаю из термосного колпачка, держа основательный, только что отломленный кусок горького шоколада, что в сумме было просто обязано вызвать кратковременный релакс, кайфовый и неизбежный. Но вдруг, качнув головой, поставил ингредиенты на стол и резко подскочив, мягко шагнул к окну. — Та-ак, а это что за кенарь залётный? Не отрывая взгляда, по-крабьи сделал два шага в бок и потянувшись, снял с гвоздя бинокль, что среди прочего был куплен у незабвенного Гойко. Причём сам Под-ник намеривался взять обычный 8-микратный армейский, обшарпанный и с очевидным боевым прошлым, но индеец вытащил нечто космическое — последнюю натовскую модель для снайперов — в монолитном графитового цвета корпусе, с 16-тикратными линзами из небьющегося стекла, функцией памяти и прочими наворотами, делавшими процесс наблюдения и слежки просто незабываемым. Поднеся прибор к глазам, Под-ник замер на полминуты, чтобы потом задумчиво процедить: — Откель ты и чьих будешь, зашелец незваный? Затем снова прильнул к окулярам. На другом конце двора, сразу за магазином, подле въезда, обозначился весьма заметный чел. Росту едва ли в 1,5 метра, а то и меньше, с широкими плечами и буйной, волнисто-седой гривой до плеч, он смахивал на циркового карлика-атлета, чьё амплуа таскать на потеху публике тяжеленые гири. Приплюснутый, с горбинкой нос выдавал далёкое от сих краёв место рождения, чему в унисон звучали мощные кроссовки свекольного цвета, коими он удерживал, крепко расставив ноги, себя вместе с довольно навороченным электросамокатом. Замерев и напрочь игнорируя заинтересованно-насмешливые взгляды редких прохожих, он не просто разглядывал пустыннолюдный (коли вспомнить незадавшегося классика, мечтавшего, как и прочие, наследить в прихожей у Бога)^9, а сканировал дворовое пространство, отыскивая малейшее несоответствие внешнему, с декором из чахлых кустов и покосившихся качелей, покою. Под-ник вновь поднёс бинокль и тотчас матюгнулся: добротно увеличенные линзами, прямо в него вонзились пустые и безжалостные глаза хренового гнома. Сразу вспомнились вестерны Серджио Леоне — с его фишкой ввиде пресловутой «дуэли» глаз, предварявшую роковую пальбу, — под драматичный пафос духовых Марриконе затевалась шикарная раскадровка очей крупным планом, длящаяся, казалось, вечность. Как образно выразился покойный дядя Паня, терпеливо высидевший в видеосалоне «Хороший, плохой, злой» и потом делившийся впечатлениями с отцом за бутылкой: «А самый цимус, Сань, в конце: музон такой хреначит тревожный, аж пятки стынут и во весь экран глаза бандосов, что вот-вот стреляться начнут. Одни, вторые, третьи… Прямо вольтова дуга в воздухе висит одним вопросом: на чей х*й нынче муха сядет?». И стоило их глазам встретиться, гном тотчас широко ухмыльнулся, обнажив неожиданно белые, крепкие зубы, а затем лихо крутнул тяжеленный самокат под собой, вертая его на 180 градусов — и был таков! — Вот же пидрота! — просипел Под-ник, отлично понимая, что ничего хорошего увиденное не сулит. Сзади послышался заинтересованный тембр Вениамина, с ноткой всегдашнего барского превосходства, что сейчас особенно задевало: — Ты чё там всё расстраиваешься? Мигом обозлившись, да так, что до чесотки в паху и взмокших подмышек захотелось шарахнуть об пол *баный бинокль, а следом заорать во всю глотку: — Ты хуля со мной, как с дефективным, а? Во что ты меня втянул, гондон уценённый? Я боевой офицер, подполковник Российской армии, полжизни за страну воевал, три ордена и три ранения за это, а у тебя что — сраная срочная да на зону ходка? С каких буёв ты верховодить взялся — что молния в темечко у*бала? Я уже напрочь потерялся и жизнь нормальную забывать стал… да и вообще, кто мне ответит: живой я или мёртвый, ты?! Но вместо этого сухо кашлянул и негромко ответил: — Да слинял только что гном х*ев… Высматривал нас, похоже… Не успел тебе дать глянуть… — Амиго, это ж навороченный кейс, с картой памяти и функцией просмотра последних наблюдений… давай сюда! Тиснув несколько раз еле заметные, но выпуклые, как тыквенные семечки, клавиши, Кармышев прильнул к глазницам. — Этот? — протянул бинокль Под-нику. Едва глянув, тот отпрянул: на стоп-кадре взгляд соглядатая получился особенно жутким. — Кто это? — А, обычный кутруб, здоровый, но бестолковый. Токмо чьи-то указания исполнять, сам единственно пополам кого-нибудь разорвать горазд от неча делать. Они нынче толпами через Среднюю Азию к нам прут из Арабии, там воюют без конца…. М-да, выпасли, суки! Тогда собираемся, не хрен ждать, когда нагрянут! Чаю, по ходу, так и не попьём… Скоро собравшись, Вениамин кинул картонку на пол подле стола, молитвенно опустился на колени и взялся сосредоточенно что-то из-под него вытаскивать. Это оказалась небольшая хозяйственная сумка, невозможно пыльная, но тяжёлая, судя по усилию её тащившего. — Уфф, а это им сюрпризец, что служба мёдом не казалась! Смахнув пыль с верха, расстегнул «молнию» и нежно, будто младенца из люльки, достал увесистый свёрток в заводской ветоши, разночинных цветных лохмотьев, что в избытке поставляют на заводы швейные угодья, когда работа не задалась. Следом он вытащил тончайщую нихромовую проволоку, грамотно смотанную кольцом и надёжно, чтоб на развалилась, упакованную в плотный полиэтиленовый пакет. Размотав ткань, Кармышев аккуратно разложил в ряд 4 небольших, довольно странно выглядевших гранаты: с гладкими цилиндрами боевой части, судя по тусклому блеску, точёными из дюраля, короткими и толстыми запальными трубками, увенчанными внушительными кольцами. Несмотря на их подчёркнутую похожесть, намётанный глаз сразу отмечал мелкие несоответствия в каждой, что безошибочно определяло их кустарное происхождение.
— Гранаты, гляжу, занятные весьма, самопал? — Ага, пособляют децл сограждане сознательные…. — Да ладно, не повыводились ещё такие? — А ты думал, я с нечестью в одного бодаюсь? — Кармышев с декадентским прищуром уставился на Под-ника. — Есть на Измайловском человечек… мы с ним на зоне пересеклись. Ну, я-то свою трёху оттянул шустро, а он свой семерик вывозил не спеша, хрен ли… — Ого, не слабо парню навесили! — Да буй там плавал — не слабо! По началу вообще на нём «пятнаха» висела и на строгаче. Его ведь по 228.1 приняли — изготовление и сбыт в особо крупных. — Твой клиент! — Да как сказать… смышлёный охрентельно хлопчик, в химии, что Менделеев, да вот влюбился не в ту… Смазливая, шмотки жаловала из бутиков, никак иначе, рестораны с числом звёзд не меньше, чем в созвездии Ориона. Ну, и еблю до утра под шампанское. Короче, обычная петропольская лярва, — но это коли со стороны, взглядом незамутнённым глянуть. А этот — влюбился до бровей. Но бабки-то нужны, вот он и решил, раз химик и лаборатория под руками, то сериал «Во все тяжкие» про него тоже. Оказалось — ни хрена ни разу. Верней, первый раз проканало. Сварганил он зелье знатное, веселящее и к прыжкам до потолка располагающее. Сам по клубам просуетился, распродал — баблишко поднял как раз со свою годишную зарплату — хватило и на платье, годное хоть на вручение «Оскара» зайти, на кабак пафосный и лимузин к подъезду. А дальше — он своими «кристалликами» на раз порушил чёткий баланс, что годами складывался в том болоте. Студентики стали рыло воротить от «классики», взахлёб рассказывая, какой улётный приход от того, чем чувачок очкастый неделю назад барыжил. Понятно, взволновались все — и менты, и бандиты. Нехорошо взволновались. И приняли его под ручонки белые, как только он в клуб со второй партией заявился. Так осерчали на парня, что ввалили, что мерину, без права на обжалование и удо даже в сотню световых лет в перспективе! На зоне блатные шустро смекнули, что за ценный клиент нарисовался и взялись склонять к изготовлению. Но у хлопца красный диплом за душой имелся, стало быть, мозги к нему изрядные прилагались. И он отлично понимал — его умение — единственный способ скостить срок. Вытерпел избиения, чмырение, даже пресс-хату, — характер, бляха, стальной в наличии! Ну, блатные условия приняли — через своих лояров продавили снижение срока в половину и смягчение режима. Так он стал главным варщиком на зоне — с набором таких привилегий, что козлы от зависти и злобы по ночам, угол подушки закусив, слюной давились! А он ещё и уверовал, — на зоне нашей перцы богатенькие срока мотали, вот храм и отстроили, да такой не стыдный в размерах, прям king size! Настоятелем там числился прапор-морпех бывший, кого-то по пьяни в кабаке покалечил, вот на стезю служения Господу и свернул. Под-ник не удержался: — У тебя что ни история, то сразу в переплёт просится! Кармышев вздохнул, но сделав вид, что иронии не заметил, продолжил: — Не стану спорить, везло на пассажиров колоритных… И к роже своей бородатой, как у атамана, имел настоятель способности изрядные к речам успокоительным, а голос — чисто Хворостовский — как акапельно начнут втроём «Величит душа моя Господа» запевать — так самые патентованные гондоны, у которых, казалось, кроме утробы ничего святого, — и те слезу вытирали! Вот так отец Михаил и приобщил моего друга к вере истинной, а заодно и глаза приоткрыл…. — На что, интересно? — Как на что? Что нечисть меж нами всякая шастает, промыслы дурные затевает, чтоб людей извести побольше да души неокрепшие Везельвулу к завтраку подать… Настоятель наш ведь лет 5, как к радикальному, так сказать, крылу в православии примкнул, после того, как сам увидел… и уверовал. — Радикальному? — Ну да, вроде «Союза ящериц» у тевтонцев в средние века… — Не в курсе, однако… это типа «Союза меча и орала»? — Под-ник явно было расположен хохмить по поводу и без. — Ну, смысл ты уловил верный, хотя малообразованность твоя меня удручает… порою сильно! — и Кармышев издал вздох, сколь сожалительный, столь же и артистичный. — Поясняю: в 15-м веке средь рыцарей Тевтонского ордена нашлись те, кто в корне были недовольны положением дел: магистр ордена с приближёнными ворочали огромными деньгами, живя в роскоши; от былой монашеской аскезы не осталось и следа, бесконечные войны, большие и маленькие, в которых орден принимал самое деятельное участие, оборачивались банальным захватом земель и реками крови… В общем, рыцари, что в сержантах ходили, возжаждали перемен, возврата ко временам благочестивым, поэтому возник тайный «Союз ящериц». — И что, получилось у них? — Да буй там плавал! Когда это праведные дела удавались легко и с первого раза? Так что… У наших, они себя «светоносцами» величают, конечно, посдержанней, безо всякого фрондёрства, — субординацию монахи чтят, но вот беда: у высших церковных чинов, самое мало, у половины, ясное понимание, как реально всё обстоит за стенами их резиденций, отсутствует начисто, не верят, собаки, — прикинь? Короче, рекрутировали нашего химика в боевое крыло, и он теперь по мере мозгов своих всякие полезные штуки мастерит для борьбы с нечестью: гранаты вот эти, к примеру… — А что в них необычного? — Они с серебряным порошком, радиус покрытия до 10 метров. Упыри и прочая ихняя братия от серебра на стенку лезут — это тыщу лет уже известно; коли на кожу попадёт, так волдыри да ожоги огромные, но это раньше они чуть ли не нагишом скакали, а нынче вурдалаки модные пошли, в шмотье дизайнерском щеголяют, так что увы, стало неактуально. А гений наш докумекался до способа измельчения серебра чуть ли не в нанопыль, чтоб неизбежно вдохнули — и алллез, за горло хватаются, глаза из орбит долой, и за пару минут в студень вонючий превращаются — как и не было! — Да ладно, как в кино? — Примерно… Он, кстати, первый образец, бомбу настоящую, под торт замаскировал и блатным, что зелье варить принуждали, типа респекта на зону подогнал. Серебра не пожалел, визг стоял, как в свинарнике, — те как один, в нетопырях числились… Шныри потом еле угол их от жижи той отскоблили. Таки дела, брат… Кармышев смолк, похоже устав от сегодняшнего просветительства, с минуту посидел с ничего не выражающим лицом, потом резко поднялся и отложив 2 гранаты, другую пару принялся аккуратно заворачивать в ткань, бросив при этом через плечо: — Пособляй, разматывай проволоку на растяжки… сваливать пора… скоро же они нас вычислили! — тяжело вздохнул, признавая за противником очевидные навыки в сыске, и закончил: — Поедем к гению нашему, он как раз должон закончить огнемёты свои сочинять… И с чего-то добавил с выражением: «Мечту хоронили кирзовым строем, Вместо кутьи пыль дорог на зубах. Память горчила полынным настоем: Легенды и мифы развенчаны в прах».
— 5 —
Как знать? дни наши сочтены не нами…^11
Волгин только закончил намазывать масло на тост безупречно равномерным слоем, предполагая следом уложить столь же аккуратно печёночный паштет, как приглушённой, в честь выходного, трелью отметился сотовый. Понимая, что из всех известных ему сволочей дерзнуть звонком в законный отгул может позволить себе токмо начальство, заранее исключил из ответа обсценные фонемы — хотя хотелось, аж гланды зудели! Ожидаемо, в трубку забасил полковник Самохвалов: — Уже пьёшь пиво? — Никак нет, г-н начальник, сызмальства к нему отвращение имею! — Ну и славно. Собирайся, у нас ЧП — нашли брошенную машину ДПС в районе Скобелевского, а самих сотрудников, 100%-но убиенных, на пляже в песке откопали. — Так тамошние районники пускай и занимаются! Их же территория! — Ты издеваешься?! У ихних оперов рожи тупей и ещё тупее, всех бы оптом в уценёнку сдать, а на дверь РОВД замок амбарный навесить, чтоб нормальные люди, глядя на них, не грустили… Хрен ли они тебе нароют? Тем более, машина-то в нашем районе… Так что собирайся, в другой раз отгуляешь! Понимая, что никаких отмаз, вплоть до гипертонического кризиса или тропической лихорадки, начальство не приемлет, Волгин наскоро подытожил завтрак, моментально сделавшийся безвкусным. Следом, как бы блюдя субординацию, позвонил Синьков — новый напарник, выданный руководством взамен погибшей Оленьки. Трудно было бы ожидать чего-то выдающегося от человека с подобной фамилией, — и Синьков, красава, не подкачал. Был он бледен, уныл и нуден, как здешний октябрь. Юмор у Синькова отсутствовал напрочь, и Волгин с грустью предполагал, до чего же скушным и предсказуемым станет облик петропольских органов охраны правопорядка лет этак через 15, когда Синьков осилит полковничьи погоны. Единственным плюсом у Синькова значилось наличие автомобиля; но там постоянно чем-то воняло, всякий раз по-разному, в широком диапазоне: от вчерашних носков до позабытого трупа. Волгин с нежной грустью вспоминал оленькиного «джука», в салоне которого регулярно обонялся тревожащий даже сыскаря-старпёра нежный девичий парфюм. С грешным удовольствием того, чей ранг это позволяет, он кратко ответствовал Синькову, что «нет, ни х*я это не розыгрыш, а обычная гримаса судьбы, привыкай, болезный», заодно порекомендовав ухватить жопу щепотью и нестись к нему стрелою, ибо ежли простыну и потечёт из носа… Ждать, на удивление, вышло недолго, — и несмотря на пронизывающий ветер, проказливо задувавший в рыло, как ни повернись, Волгин не успел замёрзнуть и по-настоящему разозлиться. Но Синьков не был бы собою, коли б не преуспел в этом: тормознув точно напротив, он таксой вытянулся к пассажирской дверцы и прокашлявшись, отомкнул её со словами, предсказуемыми, как полуденный выстрел: «Карета подана, ушефф!» — Волгин вдруг ощутил настоятельную потребность сходить к зубному — под коронкой заныло. Произнесённое прозвучало со странным болезненным клокотанием в горле, как у покинувшего тубдиспансер прежде срока. Волгин непроизвольно сморщился — сука, ещё заразит! — а вслух объявил с надменной интонацией: — Давай-ка, родимый, сегодня без юродства! — так молча и доехали… Заметный из далека, по полоске песчаного берега слонялся эксперт-криминалист Казанцев, картинно отбрасывая со лба почти истлевшую шевелюру и заламывая руки, отчётливо походя на персонаж неведомой трагедии на морскую тему. Словом, пребывал в том самом, замечательно нервозном состоянии человека, положительно собравшегося испить коньяку, а ему не дали. Волгин, кряхтя, выбрался наружу, с удовольствием меняя салонную вонь просроченной пресервы на бодрящий аромат балтийской лужи. — Михалыч, родненький, и тебя тоже?! — горестный вопль Казанцева оказался столь искренним, что заинтересовал даже чаек. — А я, представь, натурально ощущаю себя Одиссеем, так и не вернувшимся на свою Итаку! Волгин, пользуясь дистанцией, довольно хмыкнул: с визуализацией он не промахнулся! Синьков, скособочившийся неподалёку порожним привидением, судя по мощной горизонтальной складке на лбу, старательно внимал — даже очень. Понимал ли — вопрос особый. Казанцев, меж тем, эффектно встряхнув кистями, продолжил: — Едва собрался, уединившись, каталогизировать бандитские ножички, что у нас скопились, под это дело Рене Мартеши 200 грамм заначил, как звонят, суки бессердечные, назначают и выгоняют в пески эти… — А где трупы? — непочтительно прервал эксперта Волгин, справедливо опасаясь услышать развёрнутый перечень душевных мук и страданий, кои тому довелось пережить нынешним утром. — А? — осёкся Казанцев. — Так увезли, любезный, к чему ландшафт осквернять? И безо всякого перехода вполне недурственно спел: «Но я не стану ждать тебя на берегу, я жить так больше не могу…»^10 Доступность юмора оказалась Синькову вполне по силам, и он от души загоготал, вконец убедив семейство чаек, что на этом празднике они чужие. — Глянь-ка, а у тебя аудитория своя появилась! — с искренним одобрением отозвался Волгин. Криминалист, моментально став серьёзным, поднял палец и со значением произнёс: — Всюду вижу поспевающий перст провиденья! — Синьков предсказуаемо поперхнулся на полусмехе, а Казанцев одарил его взглядом, будто признал в нём незаконнорожденного сына, — тревожным и сожалительным одновременно. — Короче, увезли новопреставившихся для более точного выяснения причин столь драматичной их кончины… — Казанцев, выходило, оборотов сбавлять не собирался, и Волгин решил волевым усилием убавить градус балаганного веселья, спонтанно здесь установившегося. — Так, т-щ криминалист, а что вы можете сообщить следствию после первичного осмотра? — после этих слов Казанцев видимо сник, поскучнел и более никак не походил на фигуру трагических масштабов. Шмыгнув носом, блёклым тоном изрёк: — Насильственное лишение жизни обоих потерпевших сомнений не вызывает. Одному вынесли заднюю часть черепа двумя выстрелами, приставив ствол в упор к гортани; другому сломали шею. Причём, так ладненько надломили, до вечера бы разглядывал, да дел по горло — хе-хе! Решусь предположить: проделал сие субъект в сворачивании шей весьма искушённый, а в обычных спортзалах такому… слушай, Костя, а я ведь подобное уже говорил, так ведь? На выезде, когда Оленьку… Волгин тотчас вспомнил: наркобарыгу, запытанного, что партизана, и его мамашу, чуть ли не обезглавленную разделочником, — так, значит! Казанцев, почуяв серьёзность темы, подобрался и безо всякой хохмы продолжил: — Стволов ожидаемо не нашли. Равно как и форму, что злодеи, верняк, на себя напялили. И тут, как говаривали древние: нота бене! — заострите внимание, господа правоохранители! Предположим, это наш самурай… тогда, выходит, он обзавёлся гэнином — так звали в японском средневековье оруженосцев, коли память не подводит, коих за особые заслуги в бою повышали из асигару, обычной пехоты. Статус для простолюдина крайне почётный, с возможностью стать самураем! — тут осоловелые глаза Синькова, искренне заподозрившего коллег в использовании заграничной мовы, подсказали Казанцеву нужность возвращения к привычной уголовно-процессуальной прозе, в максимально доступной её версии, и виновато кашлянув в кулак, он продолжил обыденным тоном: — Короче, рванули злодеи по шурику в город, где и бросили машину. И не хер, Михалыч, думать, очередные трупы не заставят ждать! У них 2 полные обоймы без двух, шмаляй, бл*ха, не хочу! — Волгину и без этих предсказаний ощутимо плохело: старая оперская примета про дело, принятое в выходной — геморрой с гарантией! А уж в отгул — тем паче. Суровея с каждой минутой от паскудных перспектив, хмуро бросил: — Всё, сворачиваемся. Тебя в отдел, Олег Андреич? С чертовски давних времён, как люди начали прокладывать и мостить дороги, выяснилась весьма занимательная особенность этих самых дорог: при очевидной неизменности их фактической длинны, путь домой всегда казался короче. Вот и теперь — до города долетели почти незаметно. По дороге Казанцев пробовал балагурить, но контакт с аудиторией не возобновлялся, и демонстративно пару раз зевнув, эксперт затих обиженной мумией. Волгину старпёрские закидоны коллеги были по хрену, или, самое малое, по колено, занимало его совершенно иное. За ким лядом экипаж ДПС заехал в такую глушь, и как же им так охренненно свезло, что в оной глухомани они незамедлительно наткнулись на отморозков, не убоявшихся заработать себе пожизненное, завалив двух ментов при исполнении? Или… они ехали за кем-то, а встреча, так сказать, не заладилась? Чёрт, подобные мутные дела, где нутром чуялась вовлеченность самих сотрудников, Волгин категорически не жаловал — в 90-е, сука, хватило… Но теперь, похоже, вляпался опять! Из состояния, близкого к депрессии, как ныне принято именовать обычную житейскую нескладуху, вывел пионерской звонкости голос Синькова: «Прибыли, шеф!» — леща отвесить захотелось нестерпимо… Закончил Волгин довольно скоро — да и не было на руках того, с чем уважающие себя розыскники сидят в кабинетах до утра, смоля одну за одной и сочленяя криминальный тетрис, но обязательно при галстуке поверх мятой рубахи, — так, по крайне мере, и не раз, он видел по телевизору. Убрав тощую папку с номер свеженачатого дела в стол, откатился на стуле к стенке, с удовольствием потянулся и направился к двери. Запирая оную, боковым зрением увидал крадущегося вдоль стены, аки ниндзя, Казанцева с загадочно-проказливым выражением лица. Дёрнув для уверенности ручку на себя, Волгин повернулся точно в срок — эксперт завис за спиной. — Ну, Андреич, колись, чего затеял? — Да сущую малость, Костенька… айда-ка в распивочную заглянем… нехорошо как-то на душе, продезинфицировать бы её надо, неприкаянную! — Волгин легко согласился — дома никто не ждал, и дел никаких не намечалось. В такси ехали молча, как бы заранее соглашаясь с любым из вариантов развития вечера, чего бы там судьба им, горемычным, не уготовила. Для разгону взяли триста охлаждённой и по антрекоту, благо у обоих привычка ужинать отпала, подобно хвосту у ящерицы — давно и насовсем. Казанцев действительно выглядел не очень, лениво ковырял вилкой пласт мяса, вполне сносно приготовленного, либо унавоженного специями столь грамотно, что определить, кем зверь был при жизни и каким образом с нею расстался, никак не выходило. Выпили ещё, и Волгин, старорежимно занюхивая водку чёрным хлебом, спросил без вывертов: — Ты чего кислый? На бережке фестивалил от души, Синьков мой неделю впечатлённый будут ходить, всем рассказывать… Эксперт откинулся на спинку стула, на манер джентльмена в клубе, но без сигары, чуток поигрался рюмкой, ворочая с боку на бок, усмехнулся и пробурчал: — Барашка твоего удивить не велика трудность… подозреваю, цирковыми медведями на мотоциклах он бы впечатлился куда больше… м-да, печальны дела наши… — вздохнув, разлил остатки из графина и протостировал сухо, без выпендрёжу. — Давай Оленьку помянем, чегой-то нынче весь день припоминается, особливо последний её день с нами… помнишь? — Волгин молча кивнул и заглотил содержимое стопки, подняв пустую перед глазами, чтобы глянуть на люстру сквозь стекло. Помнил ли он? — россыпь золотистых мошек разлетелась по залу, и он без труда снова оказался в том бл*дском дне, когда малодушно упустив моджахедов, вернулся в квартиру, где эксперт причитал над телом Оленьки… «Ну, положил аспида?» — саркастичный тон вкупе с сутенёрским прищуром давали понять, что прежний Казанцев вернулся: ироничный старпёр, битый жизнью и еденный молью, со старообрядческими позывами в устной речи. «Да хрен там! Мохнорылый из правильной волыны пальнул, еле увернулся… вот, пульку подобрал, глянь, мож бьётся где пистолетик-то?» (Волгин знал о склонности эксперта сумерничать с термосом чая с 1/5 коньяка на объём и печальными неграми в наушниках, шерстя базу на предмет совпадений, что не единожды давало оглушительный результат с раскрытием дел, дотоле считавшихся безнадёжными «глухарями») Казанцев довольно ухмыльнулся, принимая мятую от ударов по бетону пулю, жёстко при этом произнеся: «Обязательно, Костя, гляну… мы их, сук, из-под земли откопаем… и обратно зароем — навсегда!» — так быстро, а главное, незаметно, рядом с остывающим телом Оленьки, оба снова стали обычными петропольским сыскарями со стажем, чьё призванье — разгребать эту неизбывную кучу навоза, что с непостижимой иронией свыше зовётся жизнью. И без какой-либо позы иль нарочитой статичности замерли они часовыми в той самой погребальной тишине, когда душа упокоившейся, превозмогши, наконец, телесные путы, устремилась ввысь, подобно лучу света: «…И голос был сладок, и луч был тонок, И только высоко, у Царских врат, Причастный тайнам, — плакал ребёнок, О том, что никто не придёт назад.»^12 — Пожалтес-с, прямо из морозильника! — Волгин очнулся от воспоминаний, услыхав вкрадчивый баритон официанта, принесшего следующий графин, заказанный наблюдательным Казанцевым, узревшим, как коллега проваливается в астрал. Волгин встряхнул головой, но всё ж признался: — Стихи… надо же, какие раньше писали стихи! — Казанцев нехотя изобразил интерес. — «Девушка пела в церковном хоре», концовка… просто оторопь берёт! — А-а-а… Сан Саныч… — Кто? — Блок, Александр Александрович… складно рифмовал и зачастую с глу-у-убоким смыслом! — подняв указательный палец, Казанцев сделался похож лектора в исп. актёра Сергея Филиппова в комедии «Карнавальная ночь». — У нас, у русских, ведь как: высшая правда, высший судия, пред которым все меркнут. «Кто богу не грешен царю не виноват», — так вот, никак по-другому. — К чему сие было сказано, так и осталось загадкой… Казанцев сморщился, то ли от горечи водки, то ли собрался заплакать — оказалось, нечто среднее: выдав обязательно-сиплое «ключишница водку делала», он сгорбился, меланхолично жуя что-то невидимое, от чего сделался скорбным и старым. «А я помню, Костя, Оленьку в первый её день... свежесть, настоящая девичья свежесть! Думаю, ну что тебе, славная, посередь нас, упырей конченных, делать? Ну, и выдал для успокоенья из классика: Верный, говорю, выбор, барышня. Неделя этой жизни, барышня, научит вас больше, нежели семь томов мёртвой статистики!»^13 Но тут Волгина пробрало: негромко стукнув ладонью по столу, огласил вердикт: — Так, сворачиваем панихиду! Глянь вон, какие мамзели глазки нам строят! — и ткнул вилкой Казанцеву за плечо. Обернувшись, тот узрел двух дамочек с густым макияжем и скукой в глазах. Эксперт заметно приободрился, рискованно решив, что эти роковые блудницы по их душу… Что поделать? Даже остаточный тестостерон способен затуманить голову, вселив шальную мысль о вызываемом у дам интересе; на деле же, верней всего, интересант был нужен для содействия в оплате снимаемой квартиры. Но Казанцев уже воспрял: чётким шагом, демонстрируя знание о занятиях строевой не понаслышке, он подошёл к бару и заказал «музычку слегка потоптаться». Через минуту грянули несгибаемые Boney’M с их забористым хитом “Young, Free And Single” — как про него, хрен ли…
— 6 —
Стократ блажен, кто предан вере!^14
Погода, с утра собравшаяся пребыть привычно дождливой стервой, к ночи вдруг решительно исправилась, явив на десерт томно-комфортный вечер. Казанцев глубоко и шумно вздохнул; вольготно, с пьяноватой манерностью раскинул руки, как бы признаваясь в немой любви к этому гнилому городу, доставшему за 40 с небольшим лет до самых печёнок: — Господи, лепота-то какая! Ни трупов тебе, неведомо кем убиенных, ни алчущего наискорейшего результата начальства! Тишь да благолепие, всегда бы так, а, Михалыч? — Волгин уже напряг шею для согласного кивка, но замер и приостановился: на противоположной стороне улицы, периодически поглядывая в сторону подворотни, топтались двое, обликом своим в точности соответствуя служебной формулировке «подозрительные лица». Одеты они были с той крикливой небрежностью, что гарантированно свидетельствовала об общей торопливости и выборе прикида наспех. Первого Волгин уверенно идентифицировал намётанным глазом: бывший военный, верняк, причём не штабист, а 100процентовый окопный мангуст, с экономной походкой в полуприсяд, прострелами глазами всех четырёх сторон, спину держит идеально (тут он вздохнул и выпрямился)… а вот второй… блин, никак не получалось заполучить чёткую картинку! Вот только обыкновенный горожанин/мещанин среднего росту, с пузцом и залысинами, аки пингвин, переваливающийся с боку на бок, а следом глядь: уверенный в себе накаченный брутал, с пружинистой походкой и статью борца полутяжа. Что за на хер? Он было вознамерился протереть руками глаза для верности, чтобы изгнать этот ё*аный петропольский ночной муар, но сообразил, что стоит потереть, как они начнут обильно слезиться через паскудное жжение, сообщая всему организму долговременный дискомфорт, — и не стал. Вместо этого негромко произнёс: — Оцени-как ту парочку, визуально, — Казанцев повернулся всем корпусом, изобразил, в его понимании, орлиный взор, в раз уподобившись в профиль врио. вождя какого-нибудь чмошного племени; с полминуты поглядел и озвучил, интонируя под незабвенного Эрнеста Гарина: — Уверенно замечу, коллега: злоумышление из этих субчиков так и прёт! — Пошли, познакомимся! — ответил Волгин и расстегнул молнию на ветровке. — Капитан Волгин! — взмахом руки, как стрелочник флажком, продемонстрировал удостоверение. — Не поздновато ли, граждане, для прогулки? Но странное дело, граждане лишь обернулись, глянув с каким-то усталым сожалением, причём «военный» ещё и вздохнул, и вновь поворотились в прежнюю сторону. Это уже было явное неуважение, граничащее с борзостью, и Волгин собрался громко и внятно объяснить загулявшимся, насколько они неправы, но тут раздался душесминающий вой, подхваченный ещё парою хриплых глоток, за ним всамделишнее, как, бл*дь, в зоопарке у клетки с тигром, рычание, и следом началось похожее на дурной сон, дерьмовый ужастик, абстинентный синдром и повод записаться к психиатру одновременно. Фонари, как по команде, погасли, а из подворотни выскочили четыре до диареи жуткие тени. Понять, что или кто это, отучившись в обычной советской школе и пускай далее в институте, тоже обычном, не представлялось возможным. Огромные и косматые, вроде громадных гиббонов, чудища неслись, мерцая ужасными жёлтыми глазами и пеной на обнажённых в оскале клыках, прямо на них. По-бабьи взвизгнув от увиденного, Казанцев в один прыжок оказался на проезжей части, пустой и безжизненной, как, сука, по заказу. Волгин же, столбенея, потея и матерясь, торопился вытащить ствол из подплечной кабуры. А вот парочка, кажись, именно того и ждала: — Левый твой! — заорал «неопределяемый», на сей раз выглядевший до ох*енья круто с громадным, сверкающим тесаком, невесть как оказавшимся в поднятой руке. Военный, казалось, давно ждал приказа: проделав классический спецназовский кувырок в сторону для дезориентации нападающего, и приняв образцово-показательную стойку «упражнения при стрельбе из пистолета Стечкина очередью», он замер, держа тот самый «стечкин» наготове. И, бляха, понеслось! Первая тварь, подпрыгнув, кинулась на Кармышева (есть ли необходимость пояснять что это наши герои?), но он, акробатически изобразив нечто вроде «мостика», принял её, максимально откинувшись назад и, мощно оттолкнувшись в подобии прыжка, сумел крутнуться, оставляя мохнатую под собой, чтобы вместе с шумом треснуться об асфальт. Не давая твари опомниться, эффектно (где научился?) крутнул нож и рукояткой врезал точно в косматое горло, туда, где кадык, — в ответ та судорожно захрипела. Вновь в свете украдкой подсматривающей луны блеснул проворачиваемый клинок, и заорав «Come, perra!» /Жри, собака! (исп.)/, Веня всадил его прямо ей в глотку. Добивание нечисти происходило под гулкую, с заметавшимся по проспекту пугливым эхом, пальбу, — то Под-ник, не мешкая, всадил магазин целиком в оказавшуюся в полутора метрах от него свирепую морду. Третья тварь незамедлительно, почти по-человечески обхватив лапами, навалилась торжествующему Кармышеву на спину. — Брухеро, выручай! — заорал он, и Под-ник, чертыхаясь, бросился к нему, на бегу пытаясь перезарядиться, но не успел и просто с замаха врезал рукояткой пистолета в дыбившийся загривок. Началась форменная свалка, с воплями и рычанием. И тут Волгин понял: четвёртый, приземистый, с плешью меж колом стоявших ушей, переминаясь с лапы на лапу, ждал. Он, сука, точно ждал, когда «брутальный» откроется, не сводя с него пылающих глаз, чтобы точным броском развалить резцами горло. И сжав обеими руками рукоять «макарова», Волгин тоже застыл в ожидании… Так и случилось: вынырнув из-под комка тел, Веня рубящим ударом рассёк твари горло; бешено скалясь, замахнулся для второго, но Под-ник поторопился убраться от хлынувшего кровавого водопада, невольно попадая под удар, и Веня на секунду замер, — издав утробный вой, вожак мощно оттолкнулся задними лапами и прыгнул. Удивительное дело, но впервые за свою в общем-то, нескушную жизнь, Волгин осознал правильность выражения «как в замедленном кино» — так оно и было, просто без звука. Вот толчок огромных, уродливых лап — взметнулась клубками пыль, свальсировав на асфальте. Вот вытянулось, распрямляясь, огромное косматое тело зверя-убийцы. Вот стекленеют глаза и прижимаются к проплешине уши… А вот его, Волгина, руки — они подняты и направляют ствол точно туда, где через секунду окажется эта тварь, — жмёт на спуск, раз за разом, и пули безжалостно рвут шкуру в клочки, окрашенные кровью, — так, безотчётно понимая, на чьей он стороне, выпустил Волгин всю обойму, даже не задумываясь, как потом будет отписываться за расстрелянные патроны. Зверятина грузно рухнула на подкосившиеся передние лапы, огласив окрестности жутким воем, и тотчас начала скрести немеющими задними, чтобы продолжить забег. Кармышев, отдать ему должное, сориентировался махом: задорно гаркнув Под-нику «Добей! Стреляй лучше в ухо!», держа нож наизготовку, он рванул к подстреленной твари. Под-ник, деловито щурясь, вопиюще спокойно, немного рисуясь, в три точных движения сменил обойму и, сунув ствол «стечкина» хрипящей перерезанным горлом зверюге, дважды нажал на спуск — та дёрнулась и затихла. Завидев приближающегося врага, вожак из последних сил поднял оскаленную морду, надеясь хоть как-то его достать напоследок, но Кармышев не оставил нечисти ни малейшего шанса. На нескольких оставшихся метрах он резко ускорился и практически с разбегу влепил, словно ногой вышибая запертую дверь, подошвой точно зверю в челюсть. Тот запрокинул башку с булькающим звуком, и Вениамин двумя молниеносными ударами развалил шею крест на крест, — Волгин, не удержавшись, присвистнул — ох*еть, Шао-линь отдыхает! Тяжёлое дыхание всех участников да предсмертные хрипы разбавляли опустившуюся саваном тишину. Раздалось деликатное, менее всего сейчас уместное, покашливание. То Казанцев, вновь оказавшись на тротуаре, с меловым лицом, где косым росчерком значились посеревшие губы, сипло выдохнул остатки страха и, приходя в себя, вполне обыденным тоном произнёс: — Оказывается, глубинный смысл слова «****ец», за эти сраные годы употреблённое без счёту, мы так толком и не понимали… А оно вона, значит, как выходит! При всеобщем молчании Кармышев обернулся к нему, зловеще, вместе с тем радостно оскалился измазанным кровью лицом и с максимальной душевностью произнёс: — Что ж, служивые, поздравляю! Теперь вы в деле! — и ткнул пальцем в тела убитой живности, над которыми возникло странное, дрожащее марево. Через пару минут, в лужах крови, истерзанные и продырявленные пулями без счёту, пред ментами предстали вполне себе человеческие тела, судя по косухам, цепям и навороченным, со шнурками в канат, берцам, при жизни служившие лихим, беспечным ездокам, то бишь байкерам. — Да ни х… — начал было Казанцев, но Волгин оборвал его нетерпеливым взмахом руки, — пока они изумлялись ох*енной метаморфозе с трупами, подельники банально съ*бались. И тут в глубине скрытого от глаз двора зарычали прогреваемые мотоциклетные моторы. — Сука! — Волгин суетливо схватился за пустой «макаров», ясно осознавая бессмысленность своих телодвижений. Пронзая фарами онемевший от ужаса проспект, из подворотни пафосно выкатили Карымышев с Под-ником, на «Хонде» и «Харлее» соответственно. Снисходительно кивнув остолбеневшим служителям закона, они чинно вошли в поворот, а Кармышев, гондон, сквозь рокот перегазовки глумливо заорал, впрочем, вполне музыкально, отлично понимая, что старпёры оценят: — Бён ту би вайлд-д-д эгэ…. Глядя укатившей парочке вслед, стоя над в мясо уработанными байкерами, Волгину достало лишь сплюнуть и хрипло подвести черту: — Да ёб*нный ты ж на х*й! Сзади снова кашлянули, и он тотчас развернулся: — Андреич, бл*ха, у тебя не туберкулёз ли часом? Сходи, проверься… Но Казанцев, отмахнувшись, как от мухи, глядя в упор, совершенно серьёзно спросил: — А ты видел, как этот увалень с ножичком управляется? — И добавил, цементируя и без того крепнущее у Волгина с каждой минутой подозрение наипаскуднейшего свойства. — Сдаётся, Костя, он и есть наш самурай…
Разочарование сулит беспощадность. Сериал Ноль, 1-я серия
Итак, вы обмолвились насчёт яду… В кого же это вы надоумились влить ядку на предмет всемирного счастья? Леонов Вор часть 1-я 18
Those who don’t fear death, don’t die.
И я, питомец ваш, склонясь главой у плуга, завидую костям соратника иль друга. Давыдоа Бородинское поле Явно комплиментарных размеров бюстгальтер придавал волнующую выпуклость тому, чего не было и в помине.
— 2 —
Над омраченным Петроградом Осенний ветер тучи гнал, Дышало небо влажным ладом… Езерский 1832
Примечания автора: ^ Латинский термин, относящийся к литературе/драматургии и означающий разрешение внутренних коллизий произведения внезапным фактором извне; этакая прихоть автора; ^^«Я безумен только при норд-норд весте; при ветре с юга я отличаю сокола от цапли», — У. Шекспир «Гамлет» пер. М. Лозинского; ^3 арабская пословица; ^4 передний небольшой прямой парус, обеспечивающий устойчивость на выбранном курсе; ^5 Георгий Иванов, из сборника «Сады»; ^6 А. С. Пушкин «Евгений Онегин», глава 2-я, стих XIII; ^7 Леонид Леонов «Вор» (в ред. 1959 г.), далее по тексту следует: «Кистеня в кулаке только не хватает…»; ^8 первые строки неоконченной поэмы «Езерский» А. С. Пушкина, 1832 г.; ^9 автор имеет ввиду писателя Б. Мариенгофа, автора нашумевшего в 20-е гг. прошлого века триптиха романов: «Циники», «Бритый господин», «Роман без вранья»; ^10 начало припева песни «Я не буду ждать тебя» исполнителя Виктора Королёва из альбома «Шансон высшей пробы»; ^11 А. С. Пушкин «Скупой рыцарь», реплика Жида; ^12 завершающее четверостишие стихотворение А. Блока «Девушка пела в церковном хоре» от 1905-го г.; ^13 Н. А. Добролюбов «Слухи» — рукописная газета, выпускавшаяся им в 1855 г., полное название «Слухи. Газета литературная, анекдотическая и только отчасти политическая»;
^14 А. С. Пушкин «Евгений Онегин», глава 4-я, стих LI.
^^^^^^^^^
©
© Copyright: Вецлав Рагнавский, 2026
Свидетельство о публикации №226100702042
Список читателей / Версия для печати / Разместить анонс / Редактировать / Удалить
Другие произведения автора Вецлав Рагнавский
Рецензии
Написать рецензию
Другие произведения автора Вецлав Рагнавский
Авторы Произведения Рецензии Поиск Магазин Ваша страница Кабинет автора О портале Стихи.ру Проза.ру
Портал Проза.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и законодательства Российской Федерации. Данные пользователей обрабатываются на основании Политики обработки персональных данных. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.
Ежедневная аудитория портала Проза.ру – порядка 100 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более полумиллиона страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.
© Все права принадлежат авторам, 2000-2026. Портал работает под эгидой Российского союза писателей. 18+
Свидетельство о публикации №226111701911