Философ Лапшин
Иван Иванович Лапшин родился в Москве, но жизнь отдал Петербургу с его туманной, нервной архитектурой. Учился у Введенского. Кончил тем, что его вывезли из России на судне, которое потом назвали "философским", - вместе с другими людьми, которых власть сочла лишними. Прага стала последним пристанищем: там он читал студентам о Канте и Достоевском, а вечерами слушал чужую речь и находил в ней далёкий гул общей работы.
В этом гуле было что-то от артели, где каждый ведёт свою линию, а котлован получается один.
Советская власть не приняла его в философы. Ей нужны были люди с готовым ответом, а он говорил, что ответ является во время дела. Его соображение было неудобным: законы мышления нельзя переносить на вещи, которые существуют вне сознания. Всё, чего нет в опыте, - только рабочая гипотеза, удобная для дела, а не истинная навсегда. "Вещь в себе" под его пером делалась пустым ящиком с двойным дном: его можно вертеть в руках, разглядывать наклейку, но вскрывать не стоит, потому что внутри - собственное эхо.
В этом отказе от потусторонности был жест человека, который поправляет галстук перед зеркалом: мир есть только то, что отражается в моём сознании, а остальное - учётная карточка, заведённая неизвестно кем. Но страсть его была не в отрицании, а в придумывании. Двухтомная "Философия изобретения и изобретение в философии" задумывалась как введение в историю мысли, а вышла трактатом о том, как разум подбирает, комбинирует, перебирает идеи, точно мастер в артели - редкие экземпляры бабочек. Только бабочка, приколотая к бархату, сохраняет пыльцу на крыльях, а идея, прибитая к логической схеме, пыльцу теряет. Философское творчество он считал строгой наукой, основанной на логике; художественное - свободной игрой воображения, экстазом, тем "вселенским чувством", в котором "всё во мне, и я во всём".
Лапшин различал их с педантичностью лучших кабинетов, но втайне любил второе больше - за бесполезность, за сиротство, за то, что оно, как всякий настоящий излишек, не подлежит описи и учёту. Особую утончённость придавала ему работа о "чужом я"
Философ утверждал: трансцендентная реальность другого сознания недоказуема. "Чужое я" - конструкция мысли, иллюзия, порождённая склонностью к эстетическому перевоплощению. Мы не знаем, что чувствует другой; мы воображаем себя на его месте. Это воображение - единственный мост через пропасть, но мост висит в воздухе, не опираясь ни на один берег. В этом была грусть и ирония: человек, писавший о творчестве как о преодолении разобщённости, признавал, что последняя разобщённость - между мной и тобой - неодолима.
Остаётся играть, придумывать, "вживаться в жизнь, безмерно любя клейкие листочки", как он сказал однажды, почти по-тютчевски, и в этом "почти" было больше настоящего, чем в других доказательствах.
В Праге, в конце сороковых, он написал короткий диалог "Ars moriendi" - искусство умирать. Критик спорит там со спиритуалистом, материалистом и пантеистом, и в этой полемике Лапшин вкладывает в уста критика итоговую мысль: жизнь в известной мере творится нами, но план слагается сам собой во время работы, как у плотника, который сначала тешет бревно, а потом видит, где ставить окно. Собственную смерть он изобрести не успел - она пришла 17 ноября 1952 года. Философия его осталась тем, чем была: изящным, чуть отстранённым изобретением, рабочие гипотезы которого всё ещё мерцают между Петербургом и Прагой, между логикой и воображением, между мной и другим, которого он так никогда и не увидел, но по которому всё равно тосковал, как тоскуют по вещи, никогда не принадлежавшей тебе и всё же оставившей в шкафу свой запах.
В ноябре в тех краях пахнет не снегом, а сырым камнем и промозглостью. В комнате, вероятно, было тихо - так тихо, как бывает у человека, привыкшего к тишине как к единственному собеседнику. За тридцать лет до этого, в ночь с 16 на 17 августа 1922 года, его разбудили в Петрограде и сказали, что он больше не нужен России. Он не понял - и не мог понять - в чём его обвиняют. Человек, писавший о том, как рождается мысль, как перевоплощается душа артиста, как звучит музыка в слове, был объявлен "враждебным элементом".
Его везли на судне, и он смотрел на удаляющийся берег, вероятно, с тем же выражением, с каким смотрел на ноты Скрябина или на страницы Пушкина: внимательно, чуть отстранённо, пытаясь уловить закономерность. Мальчик, родившийся в Москве, вряд ли мог представить такой финал. В доме отца, учёного-востоковеда, бывали братья Аксаковы, ботаник Бекетов, профессор Юркевич. Однажды туда зашёл Владимир Соловьёв и подарил сыну хозяина шестистишие:
"И в вечной тревоге Один недвижим Дух мощный все движет покоем Своим". Соловьёв умел видеть в мальчике то, что другие заметят десятилетия спустя. Заметили по-разному. Асафьев сказал коротко:
"Человек славный, типичный интеллигент". Бельский добавил: "Очаровательно-незлобивый, совершенно забывающий о самом себе человек, преданный одновременно философии и музыке". Лосский, друживший более полувека, нашёл формулу, в которой сошлись обе родины " та, что дала язык, и та, что дала метод: "Сочетание добрых свойств русского интеллигента и английского джентльмена".
Мать, Сусанна Денисовна, полуангличанка, скромная преподавательница пения, вложила в него то, чего не смогла бы вложить никакая кафедра. Он играл на рояле, пел небольшим баритоном приятного тембра и всю жизнь вслушивался в музыку так, как другие вслушиваются в слова.
Ей он посвятил главный двухтомник, вышедший в 1922 году за несколько дней до ареста. В книге доказывалась простая и неудобная для большевиков вещь: творчество - не мистическое озарение, а работа ума, которую можно и должно изучать. "Теория изобретения, - писал он, - может быть научно обоснована только путём гармонического объединения трёх указанных моментов на почве критической философии и психологии".
В Петербургском университете он попал к Александру Введенскому " профессору, умевшему отпускать учеников на волю, не теряя их из виду".
Вместе с Лапшиным у него учились Лосский, Карсавин, Франк, Струве - созвездие, которое потом разлетится по эмиграциям и кафедрам.
Введенский оставил его при кафедре, отправил стажироваться в Англию. Вернувшись, Лапшин читал лекции по философии, истории педагогики, психологии.
Он был кантианцем, но не пересказывал Канта, а обосновывал по-своему: логические законы работают только в мире явлений, за пределы опыта их выносить нельзя. Там - другие законы. Важнее было другое. Он раньше многих понял: мышление - не вычисление, а изобретение.
Актёр, композитор, поэт и философ делают в сущности одно: создают то, чего не было. Поэтому его "Художественное творчество" оказалось книгой, без которой не смог обойтись Станиславский.
Режиссёр, рискуя многим, написал в "Работе актёра над собой": "Название (чувственное внимание) принадлежит не нам, а психологу И. И. Лапшину, который впервые употребил его в своей книге (Художественное творчество)". А сам Лапшин ещё в 1914 году, за восемь лет до изгнания, оценил Станиславского как "самый оригинальный пример экспериментирования артиста над своим душевным миром".
Двое людей - один в театре, другой в философии - шли к одному: перевоплощение - не игра в чужую жизнь, а расширение своей.
Он писал о Мусоргском, о Римском-Корсакове, о Скрябине. О Скрябине особенно. "Мир есть результат моей деятельности (моего творчества, моего хотения свободного)", - цитировал он композитора, и в этих словах было то, что Лапшин понимал не умом, а слухом. Он слышал, как в русской музыке истина, добро и красота перестают быть отвлечённостями и становятся звуком.
В 1935 году в Праге он написал об этом маленькую брошюру - "Духовная синергия (мораль, наука и искусство в их взаимных отношениях)". Она вышла по-французски и до сих пор не переведена на русский.
(Кстати, может уже и переведена).
В ней сказано главное: три сферы духа неразрывны, и человек приближается к идеалу не тогда, когда выбирает между истиной и красотой, а тогда, когда держит их вместе.
Прага стала последним пристанищем. Тридцать лет он читал студентам Русского юридического факультета, а потом Народного университета, вёл философское общество, руководил кружком по изучению психологии творчества.
Вне работы он не мыслил жизни. В письме, написанном за три года до смерти, он говорил о другом учёном, но с полным правом мог бы сказать о себе: "Для Вас творческий труд - неудержимая стихийная потребность".
Воспоминаний он не оставил. Биографию его до сих пор собирают по крупицам, и в справочниках десятилетиями повторялись одни и те же отрывочные сведения. Имя было под запретом, цитировали его без имени, и только Станиславский - один - назвал его прямо.
Но есть странная справедливость в том, как живут идеи. Соловьёв подарил мальчику стихи о духе, который "недвижим" и всё движет "покоем Своим". Лапшин всю жизнь изучал движение - мысли, звука, души на сцене.
А в итоге сам оказался той неподвижной точкой, вокруг которой до сих пор вращается слишком многое в русском театре и русской музыке, чтобы можно было сделать вид, что её нет.
Он умер в ноябре, в чужом городе, но живая идея, которую он всю жизнь пытался описать, оказалась сильнее парохода, запрета и забвения.
https://t.me/Musat71 ссылка на ТГ канал
Свидетельство о публикации №226111701928