Глава четырнадцатая

 Двадцатые годы девятнадцатого века пролетели над домом на улице Монтань-Сент-Женевьев как долгая, полноводная река, в которой солнечные блики перемежались с тихими, глубокими тенями.
К концу десятилетия, в 1829 году, Лоренцу Хартману исполнился сорок один год. Время тронуло его густые темные волосы первой серебряной нитью на висках, очертило тонкие морщинки у глаз, но придало всему его облику ту спокойную, монументальную силу, какая бывает у мастеров, давно переросших суету столичного тщеславия. Он больше не искал признания — оно само нашло его. Его квартеты, скрипичные концерты и духовные поэмы звучали в Лейпциге, Вене, Лондоне и Париже. Молодые композиторы и студенты консерватории приходили в его дом как в тихую гавань, где искусство измерялось не модой и не королевскими наградами, а честностью перед собственной совестью.
Рядом с ним по-прежнему шла Элен — в свои тридцать восемь лет она сохранила ту же тихую, светлую ясность, с какой когда-то встретила его на пороге отцовской мастерской. Их старшему сыну, Генриху, исполнилось четырнадцать: юноша унаследовал от отца не только высокий лоб и чуткие длинные пальцы, но и страсть к музыке, часами пропадая то за роялем, то внизу, в столярной мастерской деда, где учился чувствовать душу дерева. Девятилетняя Мадлен, живая, звонкая девочка с темными кудрями и пытливым умом, наполняла дом смехом и дружила с маленьким Полем — сыном Анри де Курселя и Софи, родившимся в 1823 году.
Фриц Штайнер так и не женился — на все уговоры Элен и Софи подыскать ему достойную невесту он только добродушно хохотал, разводя руками:

   — Моя невеста, дорогие дамы, сделана из тирольской ели и весит полпуда! Если я приведу в дом жену, она в первый же день выбросит мою виолончель на чердак, а меня заставит носить крахмальные воротнички! Нет уж, у меня есть ваши дети, пол-Парижа друзей и хороший погребок с рейнским — чего еще желать старому медведю?

Однако за стенами их уютного, согретого любовью мира все ниже сгущались грозовые тучи. В 1824 году на престол вступил Карл X — младший брат казненного короля, человек упрямый, слепо убежденный в том, что историю можно повернуть вспять. При дворе снова заговорили о возвращении средневековых порядков. Был принят суровый закон о святотатстве, каравший смертью за оскорбление церковных святынь, печать задыхалась под тисками цензуры, а по Парижу ползли глухие, злые слухи о готовящемся разгоне парламента.
Анри де Курсель, ставший к тому времени одним из самых известных независимых адвокатов Парижа, возвращался из Дворца правосудия мрачным и усталым.

   — Они не понимают, что играют с огнем, Лоренц, — говорил он по вечерам в кабинете друга, нервно расхаживая вдоль книжных полок. — Заставить людей любить Бога из-под палки жандарма невозможно. Чем сильнее эти святоши затягивают гайки, тем громче взорвется котел. Сегодня я защищал молодого печатника, которого бросили в тюрьму только за то, что он напечатал брошюру о свободе совести. В народе копится ярость, и, боюсь, скоро она выплеснется на улицы.

Лоренц слушал друга и чувствовал, как в душе снова поднимается старая, знакомая еще со времен Регенсбурга тревога. В такие дни он закрывался у себя наверху и работал над партитурой «Регенсбургской симфонии». Черновики разрастались; первая и вторая части были уже почти завершены, но финал все еще ускользал от него — композитор чувствовал, что ему не хватает какого-то последнего, решающего жизненного опыта, чтобы поставить в этой музыке ту точку, которая звучала бы не как победный марш, а как тихое, всепобеждающее прощение.
Тем временем в доме незаметно подходила к концу целая эпоха. Старики, когда-то вынесшие на своих плечах бури революций и войн, тихо уходили в тень, уступая дорогу молодым.
Старому мастеру Антуану Лорану перевалило за семьдесят пять. Пальцы его, некогда безошибочно чувствовавшие малейшую неровность стружки, теперь дрожали, и большую часть дня он проводил в кресле у окна мастерской, наблюдая, как четырнадцатилетний внук Генрих аккуратно наносит янтарный лак на деку новой скрипки.

   — Смотри, Генрих, — негромко наставлял дед, с тихой гордостью глядя на сосредоточенное лицо мальчика, — дерево никогда не терпит спешки. Если поторопишься — оно зазвучит резко и пусто. А если дашь ему просохнуть и впитать тепло рук, оно будет петь еще сто лет после того, как нас с тобой не станет.

А наверху, в своей угловой комнате, доживал последние месяцы отец Маттиас.
Ему исполнилось семьдесят два года. Он почти не выходил из дома, много спал в глубоком кресле у камина, но разум его оставался ясным и светлым. За десять лет, прошедших с того вечера, когда он прочитал прощальное письмо брата, старый священник словно заново родился. Исчезла былая суровая замкнутость, он часами беседовал с маленькой Мадлен, рассказывая ей старинные баварские легенды, слушал, как Лоренц пробует на рояле новые темы симфонии, и много молился — молча, без книг и четкого устава, просто глядя в окно на кроны старых каштанов.
В ноябре 1829 года, когда над Парижем зарядили холодные осенние дожди, отец Маттиас слег и больше не встал.
Лоренц и Элен почти не отходили от его постели. Вечером двадцать четвертого ноября, когда за окном глухо шумел ветер, срывая последние листья, старый священник подозвал племянника слабым движением руки.

   — Лоренц… — тихо прошептал он. Голос его звучал ровно и удивительно спокойно. — Подойди ближе. Я даже сквозь стены слышу, как ты пишешь свою музыку … Она замечательная! Сыграй мне ее, когда придет время.

   — Я сыграю тебе завтра утром, дядя, — глухо ответил Лоренц, сжимая сухую, легкую, как осенний лист, руку старика. — Ты только поправляйся.

Отец Маттиас слабо улыбнулся и покачал головой:

— Нет, сынок. Моя дорога окончена. Двадцать лет назад, в горящем Регенсбурге, я поклялся твоему отцу, что доведу тебя до тихой пристани. Я думал тогда, что иду во тьме и ничего не могу тебе дать… А оказалось, что это ты вывел меня к свету. Я больше не боюсь стоять перед Ним, Лоренц. Там нет ни судей, ни холодных стен… Там только любовь, которую я видел в вашем доме.

Ночью, перед самым рассветом, отец Маттиас тихо уснул и больше не проснулся.
Его похоронили на тихом кладбище Пер-Лашез, под сенью старых платанов, без пышных речей и официальных церемоний — только самые близкие люди стояли у свежей могилы. Когда Лоренц бросил горсть влажной парижской земли на крышку простого дубового гроба, он почувствовал, что вместе с дядей ушла в прошлое половина его собственной жизни — суровая, тревожная, полная сомнений, но очистившая его душу.
Он поднял глаза на Элен, на подросшего сына, на верных Анри и Фрица, стоявших рядом плечом к плечу. Холодный ноябрьский ветер трепал полы их черных плащей, но в сердце композитора не было отчаяния. Над Парижем уже сгущались грозовые тучи нового, 1830 года, впереди ждали новые бури и потрясения, но Лоренц знал: пока рядом с ним бьются эти верные сердца, никакая тьма не сможет заглушить музыку, рожденную для вечности.


Рецензии