В зеленом оазисе Хорезма
Всего в трех днях пути от раскаленного ада пустыни жизнь текла совсем иначе — неторопливо, густо, словно сладкий инжирный сироп.
Хивинское ханство в начале XVIII века было настоящим изумрудом, затерянным в золотом море песков. От могучей Амударьи во все стороны тянулась сложная сеть каналов-арыков. Вдоль них зеленели густые тутовые и урюковые рощи, виноградники оплетали высокие глинобитные дувалы, а на бахчах наливались соком полосатые арбузы и душистые дыни.
В самой Хиве — древнем городе с высокими зубчатыми стенами из сырцового кирпича — кипела восточная жизнь. На крытых базарах пахло жареной бараниной, зирой , свежими лепешками из тандыра и конским потом. В тени чинар у хаузов — искусственных водоемов — сидели старики в полосатых стеганых халатах и высоких мохнатых папахах — тельпеках , неторопливо потягивая зеленый чай из пиал.
Но в эти августовские дни спокойствие оазиса сменилось глухой тревогой. По базару ползли слухи один страшнее другого:
— Слыхал, сосед? Урусы идут! Говорят, их тьма-тьмущая, железом закованные, и пушки у них огнем плюются, как драконы!
— Аллах сохрани! Неужто наш хан Ширгази не остановит неверных? Ведь они идут наши земли отбирать, мечети рушить!
В ханском дворце — цитадели Куня-Арк — действительно царило смятение. Молодой, гордый и вспыльчивый хан Ширгази сидел на коврах в окружении беков, инаков и духовных судей — казиев. Хан нервно перебирал янтарные четки, слушая донесения лазутчиков.
— Они уже у озера Карагач, в ста верстах отсюда, о повелитель! — докладывал начальник конной стражи, покрытый пылью с ног до головы. — Их меньше, чем говорили на базаре — тысячи две с половиной или три. Измучены дорогой, кони едва ноги волочат. Но у них пушки и ружья, каких у нас нет. Если они встанут стеной — коннице нашей их не смять.
В зале повисла тяжелая тишина. Старый, седобородый визирь Досим-бай, переживший трех ханов, хитро прищурился и погладил клинышек бороды.
— Зачем же бить каменную стену лбом, о свет очей наших? — тихо произнес визирь. — Урус-паша — человек гордый и прямой, как стрела. Он верит слову. Разве не говорил он нашим гонцам, что идет с миром, как посол белого царя?
— Лжет он! — рявкнул хан, ударив кулаком по подушке. — С посольством три тысячи солдат и пушки не возят! Они хотят сделать нас рабами, как калмыков и башкир!
— Истинно так, повелитель, — поклонился визирь. — Но пока они вместе — они как сжатый кулак. А что будет, если разжать пальцы? Встретим их у Карагача, покажем нашу силу, чтобы знали, что мы не овцы. А потом — откроем объятия. Скажем: «Добро пожаловать, дорогие гости! В одном месте нам вас не прокормить, города у нас бедные. Разделитесь по пяти селениям, там вас будут поить кумысом и кормить пловом, пока мы с послом великие дела решать будем».
Глаза Ширгази-хана медленно загорелись. Коварство замысла пришлось ему по вкусу.
— Клянусь бородой Пророка, Досим-бай, ты мудрее всех ученых Бухары! Зовите мулл — пусть принесут Коран. Мы дадим урусам самую страшную клятву в дружбе. А когда они сложат оружие и сядут за дастархан… тогда и посмотрим, чья сабля острее!
В середине августа 1717 года русский отряд, наконец увидел зеленую полосу оазиса. Люди плакали от радости, падали на колени у первого же арыка и пили, пили мутную, теплую воду, не в силах оторваться.
Но радость была недолгой. На горизонте поднялось гигантское облако пыли, и из него выплыла двадцатитысячная хивинская конница. В ярких халатах, с кривыми саблями, луками и длинными пиками, всадники с диким воем понеслись на русский лагерь.
Бекович мгновенно преобразился. Вся его апатия исчезла. Верхом на вороном жеребце он носился вдоль рядов, отдавая команды звонким, властным голосом:
— Повозки в круг! Вагенбург строить! Пушки в интервалы! Пехота — к бою, багинеты примкнуть! Не стрелять без команды, подпустить на сто шагов!
Три дня хивинцы волна за волной накатывались на русский лагерь. Но каждый раз натыкались на стену свинца и картечи. Залпы фузей косили передние ряды всадников, а ядра рвали конницу в клочья. К вечеру третьего дня поле вокруг лагеря было усеяно телами людей и коней. Потери русских составили всего около десяти человек.
Солдаты ликовали. Казачий атаман Никита Бородин, вытирая закопченной рукой пороховую гарь со лба, подошел к князю, который осматривал позиции.
— Видал, ваше сиятельство, как мы басурман погнали?! — весело крикнул казак. — Завтра ударим сами — к вечеру в Хиве будем! Хан сам на коленях ключи вынесет!
Не успел Бекович ответить, как со стороны хивинского стана показались всадники с белым флагом. Вскоре в лагерь ввели знатных послов хана. Они низко кланялись, прижимая руки к груди, и осыпали князя цветистыми восточными похвалами:
— О великий полководец белого царя! Хан Ширгази не знал, что ты идешь с миром. Злые люди наговорили ему, будто ты хочешь разорить нашу страну. Теперь мы видим твою доблесть и твое благородство. Хан зовет тебя в Хиву как дорогого брата, чтобы подписать вечный мир!
Бекович выслушал их с холодной гордостью. Он чувствовал себя победителем — точно так же, как учил его царь Петр: показать силу, а затем заключить выгодный мир.
— Передайте вашему хану, — ответил князь по-татарски, — что я приехал с грамотой от великого императора. Мы не хотим крови. Завтра я прибуду в его ставку для переговоров.
На следующий день Бекович отправился к хану с небольшим конвоем яицких казаков.
Хива встретила их как пасть. Глинобитные стены, башни, как зубы, минареты как иглы в небо. Внутри базар, шум, крик, запах лепёшек, навоз, пота.
Беткович вошел в шатер, Ширгази-хан сидел на ковре, в халате из щёлка, в чалме белой, как снег. Лицо смуглое, борода чёрная, а глаза маленькие, хитрые. Вокруг него его беки, нукеры с саблями.
Поклонился Бекович, как положено. Хан принял его с царской пышностью: усадил рядом на подушки, угощал шербетом, подарил богатый парчовый халат и аргамака. В присутствии духовенства хан поцеловал Коран, поклявшись в вечной дружбе с русским царем.
- Великий хан! Государь российский шлет тебе подарки и дружбу. - В шатер два драгуна внесли сундук с драгоценностями. – Мы пришли не воевать, а реку смотреть, торговлю вести.
- Добро пожаловать, князь! – говорит сладко. – Мы братья! - затем Ширгази печально вздохнул и сказал. - Брат мой Александр, твое войско велико, а наша страна бедна после засухи. Если все твои воины войдут в Хиву сразу, в городе начнется голод, и простой народ может возмутиться. Раздели войско по пяти городам. В каждом городе для твоих воинов уже зарезаны бараны и накрыты столы. А ты со мной, в Хиве, как гость дорогой.
Бекович задумался. В груди кольнуло смутное предчувствие и сердце ухнуло. Вспомнил свой же разговор у костра. Ловушка. Вот она.
- Нет, хан, - говорит твердо – Мы – вместе пришли, вместе и будем.
Ширгази глаза сузил, а голос ещё слаще стал.
- Ай, князь, не обижай! Это – обычай наш! Гость он не обижает хозяина! Или ты мне не веришь? Или государь твой не друг мне?
И тут беки зашумели, загалдели. И Бекович понял: если откажется, будет война сейчас, здесь, в городе. А если согласится…
Он вышел к своим. Гордость и уверенность в клятве хана взяли верх. Вернувшись в лагерь, он объявил приказ о разделении отряда.
В штабном шатре разразилась настоящая буря. Старый майор Франкенберг побледнел как полотно:
— Князь, вы с ума сошли! Разделить отряд в чужой враждебной стране — это самоубийство! Мы победили их в открытом бою, они боятся нас! Если мы разойдемся — нас перережут поодиночке, как баранов! Я отказываюсь исполнять этот приказ!
Бекович вскипел, рука его сама легла на эфес шпаги:
— Молчать, майор! Я здесь главнокомандующий волею государя! Вы не знаете восточных обычаев — хан целовал Коран, для мусульманина нет клятвы страшнее. А за неповиновение я вас под военный суд отдам и расстреляю перед строем!
Князь вышел из шатра, так и не услышав тихих слов атамана Бородина, стоявшего у входа:
— Пропали мы, братцы… Помяните мое слово — пропали ни за грош.
Бекович шел, опустив голову. В глазах слезы. Дорогу преградил Бородин.
- Никита… Я начальник экспедиции. Я отвечаю за государево дело. Если я откажу скажут, что я войну начал. Прости…
Бородин плюнул, отвернулся. Потом повернулся, обнял Бековича, как брата.
Эх князь… Ну, что ж. Пойдем умирать, по казачьи. Ты не виноват, виноват тот, кто нас сюда послал, за рекой, за Индией.
В конце августа пять русских отрядов, разошлись в разные стороны, увозя с собой пушки и обозы.
Едва колонны скрылись из виду друг друга за садами и высокими глиняными дувалами узких дорог, как ловушка захлопнулась. Из-за дувалов, из арыков, из-за деревьев с диким гиканьем вылетели тысячи конных и пеших хивинцев. Русские солдаты не успели ни построить каре, ни зарядить пушки. Схватка превратилась в бойню.
В самой ставке хана в тот же час стража ворвалась в шатер Бековича-Черкасского. Окруженный со всех сторон, князь успел выхватить пистолет и саблю, уложил троих нападавших, но тут же рухнул под ударами кривых клинков.
Зира – это однолетнее травянистое растение из семейства Зонтичные и популярная пряность. Используют в Средней Азии, на Ближнем Востоке, в Индии и Северной Африке. Это обязательный ингредиент для настоящего узбекского плова, мясных блюд (манты, шашлык), супов и соусов.
В тени чинар у хаузов - Чинары (платаны) — гигантские долговечные деревья с густой кроной, которые веками дарили спасительную прохладу в самый жестокий летний зной (чилля). Хаузы — искусственные водоемы, пруды, которые служили главными источниками воды и центрами общественной жизни в азиатских городах.
Тельпек - это традиционный туркменский и хорезмский мужской головной убор из овечьей шкуры (разновидность папахи) Несмотря на объемный мех, тельпек очень легкий. Благодаря особому микроклимату под шапкой, она защищает как от палящего летнего солнца (предотвращая перегрев), так и от зимнего холода и ветра.
Инак - это исторический термин, обозначавший титул, придворный чин или доверенное лицо (фаворита, советника) у тюркских народов и в мусульманских ханствах Средней Азии
Багинеты - это устаревшее название раннего вида холодного колющего или колюще-режущего оружия (штыка-пробки), которое примыкалось к огнестрельному оружию
Свидетельство о публикации №226111701977