Глава пятнадцатая
Двадцать шестого июля утренние газеты принесли известие, подобное искре, упавшей в пороховой погреб: король Карл X подписал знаменитые июльские ордонансы. Парламент был распущен, свобода печати уничтожена, а избирательное право урезано так, что от власти отсекалась почти вся буржуазия и интеллигенция.
Утром двадцать седьмого июля Париж взорвался.
Уже к полудню с правого берега Сены, со стороны улицы Сент-Оноре и Пале-Рояля, донесся тревожный набат колоколов и первые сухие ружейные залпы. К вечеру переулки Латинского квартала перегородили первые баррикады из вывороченных булыжников, опрокинутых повозок, бочек и старой мебели.
В доме на улице Монтань-Сент-Женевьев закрыли тяжелые дубовые ставни. На первом этаже старый мастер Антуан Лоран, которому шел семьдесят седьмой год, сидел в глубоком кресле у потухшего камина, прислушиваясь к далекому гулу города. Рядом с ним Элен успокаивала десятилетнюю Мадлен, которая при каждом далеком выстреле вздрагивала и прижималась к матери.
А наверху, в музыкальном зале, Лоренц мерил шагами паркет, бросая тревожные взгляды на пятнадцатилетнего сына.
Генрих стоял у приоткрытой створки окна, сжимая кулаки. Его тонкое, юношеское лицо пылало; в темных глазах горел тот самый мятежный огонь, который двадцать лет назад заставлял самого Лоренца задыхаться под сводами регенсбургского собора.
— Отец, там на улице Сен-Жак строят баррикаду! — горячо воскликнул юноша, оборачиваясь к Лоренцу. — Мои товарищи из лицея уже там! Королевские гвардейцы стреляют в безоружных типографских рабочих! Я не могу сидеть здесь за запертыми ставнями, как трус, когда решается судьба Франции!
Лоренц остановился перед сыном и положил тяжелые, теплые руки ему на плечи.
— Ты не трус, Генрих, — твердо и спокойно произнес он. — Но сейчас на улицах правит не разум и не справедливость, а слепая ярость. Пуля не разбирает, кто перед ней — герой или пятнадцатилетний мальчик, который еще ни разу не держал в руках ружья. Ты нужен здесь — своей матери, сестре и больному деду.
— Но дядя Анри там! — упрямо возразил Генрих. — Он ушел в Пале-Рояль еще утром и до сих пор не вернулся!
Упоминание об Анри де Курселе заставило Лоренца нахмуриться. Действительно, верный друг уехал в центр города на рассвете, пообещав вернуться к обеду, но часы на камине уже пробили шесть вечера, а от шевалье не было ни вестей, ни записки.
В этот момент внизу громко застучали в садовую калитку. Через минуту в зал ввалился Фриц Штайнер — без шляпы, в расстегнутом сюртуке, с перепачканным сажей лицом и горящими глазами.
— Наконец-то! — выдохнул Лоренц, бросаясь навстречу другу. — Фриц, ты один? Где Анри?
Виолончелист тяжело опустился на стул, вытер рукавом потный лоб и глухо произнес:
— Он у ратуши, Лоренц. Там настоящее пекло. Королевская гвардия пошла в штыковую атаку на баррикаду у моста Нотр-Дам. Анри бросился вытаскивать из-под огня раненого студента… его самого задело пулей в плечо, а теперь весь тот квартал отрезан солдатами. Софи еще ничего не знает — я зашел сначала к тебе.
В комнате повисла тишина. Элен, стоявшая в дверях, побледнела, но в ее глазах не было паники — только тихая, собранная решимость.
— Идите за ним, Лоренц. Мы не можем оставить Анри там до ночи.
— Я пойду с вами! — шагнул вперед Генрих, но Лоренц остановил его строгим взглядом:
— Нет, сын. Ты останешься охранять мать, сестру и деда. Это твой пост сегодня. Поклянись мне, что не выйдешь за порог, пока я не вернусь.
Юноша сглотнул ком в горле, встретился с твердым взглядом отца и тихо кивнул:
— Клянусь, отец.
Через десять минут Лоренц и Фриц вышли в душные, затянутые пороховым дымом сумерки Латинского квартала. Лоренц повязал на рукав белый платок — знак врача или парламентера — и прихватил с собой кожаную сумку с перевязками и флягой вина.
Чем ближе они подходили к Сене, тем гуще становился дым и громче звучала стрельба. Мостовые были усеяны битым стеклом и черепицей, у каждой поперечной улочки возвышались баррикады, на которых в багровом свете смоляных факелов мелькали фигуры студентов в треуголках Политехнической школы, рабочих с охотничьими ружьями и седых ветеранов наполеоновских войн. Фриц, обладавший могучими плечами и громовым басом, прокладывал дорогу, расшвыривая завалы и перекрикивая грохот выстрелов.
У самого моста Нотр-Дам бой только что стих. В темном проеме закрытой лавки скобяных товаров, прислонившись спиной к каменной стене, сидел Анри де Курсель. Его светлый жилет был пропитан кровью у левого плеча, лицо осунулось и побелело, но он все еще пытался правой рукой перевязать раненого юношу, лежавшего рядом на соломе.
— Анри! — воскликнул Лоренц, бросаясь на колени перед другом.
Шевалье открыл глаза и слабо, с прежней светской иронией улыбнулся:
— А, вот и баварская тяжелая кавалерия… Я знал, что вы не усидите дома, друзья. Пустяки, Лоренц, пуля прошла навылет, кость цела. Помогите лучше этому мальчишке — он потерял много крови.
Лоренц и Фриц быстро перевязали рану Анри и уложили его на самодельные носилки, но едва они собрались двинуться в обратный путь, с соседней улицы донеслись яростные крики озверевшей толпы.
Из переулка вооруженные пиками и ружьями повстанцы выволокли молодого офицера королевской гвардии. Офицер был без шляпы, его белый мундир был разорван, из рассеченной брови струилась кровь. Он с трудом держался на ногах, но смотрел на толпу с гордым, обреченным спокойствием.
— Швейцарец! Палач! К стенке его, ребята! — ревели в толпе, вскидывая ружья.
Лоренц увидел глаза этого мальчика — ему было не больше двадцати лет, ровно столько же, сколько самому Лоренцу в ту страшную ночь в горящем Регенсбурге, когда французские солдаты врывались в его дом.
Не раздумывая ни секунды, композитор шагнул вперед, встав прямо между дулами ружей и безоружным офицером, и поднял руки.
— Остановитесь! — звонко крикнул Лоренц, и в его голосе зазвенела та властная сила, перед которой когда-то замолкали переполненные концертные залы. — Разве вы строили эти баррикады для того, чтобы убивать раненых и пленных? Если вы расстреляете безоружного — чем вы будете лучше тех, против кого подняли оружие?
Толпа дрогнула. Кто-то впереди выругался, прицеливаясь, но рядом с Лоренцем немедленно выросла могучая фигура Фрица Штайнера, сжимавшего в руках тяжелый дубовый кол от сломанной повозки, а сзади, опираясь на плечо раненого наборщика, поднялся бледный Анри де Курсель.
— Опустите ружья, граждане! — крикнул Анри, и многие в толпе узнали знаменитого адвоката, защищавшего их товарищей в судах Реставрации. — Это господин Хартман, человек, чью музыку власти запрещали за любовь к свободе!
Напряжение висело на волоске еще несколько долгих секунд. Затем высокий рабочий в кожаном фартуке медленно опустил ствол ружья в землю и сплюнул:
— Твоя правда, адвокат. Нечего руки марать. Забирайте его, господа, в свой госпиталь, пока другие не набежали.
Так в ту ночь в дом на улице Монтань-Сент-Женевьев вернулись не трое, а пятеро: раненый Анри, спасенный типографский рабочий и пленный королевский гвардеец, которому Элен всю ночь меняла холодные компрессы на лбу, не спрашивая, за какого короля он сражался.
Через два дня трехцветное знамя снова взвилось над ратушей и собором Парижской Богоматери. Карл X бежал из страны, а на престол вступил герцог Орлеанский — Луи-Филипп. Париж ликовал, празднуя победу «трех славных дней».
Но когда в первый день августа Лоренц открыл крышку рояля в своем тихом зале, он понял, что революция не принесла его душе того восторга, которого ждали газеты. Он видел, как легко даже самые светлые лозунги о свободе превращаются в кровь и слепую ненависть, если в человеческом сердце нет милосердия. И в партитуре его «Регенсбургской симфонии» в тот день появились новые, глубокие и скорбные такты, похожие на молитву о мире.
Свидетельство о публикации №226111701996