Алёна
Моя прапрапра.... какая-то бабка, будучи ведьмой, продала души всего нашего рода по женской линии в обмен на то, что он станет ей фамильяром и будет переходить по наследству, пока род по женской линии не закончится. Женская линия была выбрана потому, что бабка считала, что только женщины могут обладать магическими способностями, и рассчитывала, что её дело так же пойдёт по наследству, но оно прервалось. Конечно, наверняка, сам фамильяр мог бы чему-то научить с его-то опытом, но Шакс был вредным, навязчивым, и надо было заслужить его уважение, чтобы он что-то полезное сделал. Сами магические знания перестали передаваться по наследству, однако фамильяр продолжал присутствовать в нашей семье. Судя по тому, что он перестал покидать меня хоть иногда, матери уже не было в живых. Теперь у него осталась только я. Моя мама с Шаксом более-менее дружила, но вот у меня с трудом получалось пробиться через его высокомерие, да и желания такого у меня не возникало, особенно теперь. Проблемы у меня всё-таки не магические были.
Мне бы прокормиться и сделать что-нибудь для восстания. Конечно, у нас не было возможности координировать действия, но нас больше. Если бы каждый сделал всё возможное для ослабления захватчиков и расширения влияния для других, у всех нас был бы шанс. Важно было знать, что они неприятны каждому и что у нас больше сил, но меньше уверенности. Надо было распространять эти мысли, поддерживать друг друга морально и самому делать всё возможное. Я не особо преуспевала. Я даже с людьми болтала мало, всё время тратя на поиски возможности уединиться, чтобы поговорить со своим спутником.
Шакса никто не видит, и для него нет никаких препятствий. Раньше он мог бы подсказать мне что-то, что было мне недоступно в силу моей видимости и вообще телесности, но только если он был в особенном настроении или считал, что я заслужила. Его "особое настроение" чаще приводило к подлым подставам, а заслуживала я мало, потому что не разговаривала подобающим образом, да и он сам считал меня самой жалкой представительницей моего рода, однако иногда его можно было на что-то уломать. Он, кстати, ещё изменит своё мнение. Но тогда, несмотря на все уговоры и серьёзность моего положения, Шакс не поддавался вообще никак и даже был предельно серьёзен в своих требованиях, будто я ему чем-то обязана. Он и так ослаблял меня всю жизнь, нетерпеливо высасывая из меня соки ещё до смерти, а после неё и вовсе собирался поглотить меня полностью. Как поступил и с моей матерью, и бабушкой, и прабабушкой.... Это он был мне обязан и должен стараться заслужить снисхождения. Он вообще в фамильяры нанимался, в слуги по сути, а сам не хотел даже потрудиться поискать возможные лазейки из той части здания, где нас держали. За ним-то никто не следил, а я там и умереть могла, так и не родив дочь. Все прочие линии от той прабабки-ведьмы прервались, я последняя, но он не заботился обо мне, только нервничал и мне нервы трепал.
Однажды в детстве Шакс убедил меня, что ему нужны человеческие жертвоприношения, и когда я вырасту, эта обязанность перейдёт на меня. Я, правда, тогда этим озаботилась, напугалась даже, но мама сказала, что он шутит. А теперь он отказывался воспринимать что-либо другое. Давил на мозг, надоедал этим, морально изводил, не давал спать, не давал сосредоточиться даже в серьёзные и страшные моменты, будто нет ничего важнее жертвоприношения во имя него.
Я постоянно была на грани смерти из-за того, что не слышала приказов. Как можно их расслышать, если мне в другое ухо настойчиво требуют убивать прямо здесь и сейчас?! И тут орут, и там орут, и ничего уже не понятно! Я всё ещё не могла позволить себе говорить с ним при других людях, поэтому для попыток хоть как-то объясниться приходилось искать уединения. Я не знала, что ещё со всем этим делать. Люди, захватившие нас, относились со мной особенно грубо и подозрительно, потому что я мало того, что не повиновалась, так ещё и норовила скрыться с чужих глаз, а они знали о бунтарских настроениях среди людей. Конкретного плана или его намёток обнаружено не было, но сами осторожные поддерживающие речи их уши иногда улавливали. И тут я. К тому же, меня мучил голод, я не знала, к чему готовиться, и меня изводил Шакс, не давая отдохнуть даже тогда, когда нам позволялось спать. Я бы, действительно, уже всех поубивала, в некоторые моменты хотелось уничтожить вообще всех, лишь бы всё это закончилось, но мне было глубоко противно за просто так губить чужие души. Уж лучше было искать пути для побега.
Шакс нагнетал, что я даже сейчас, в решительный момент не могу перебороть собственную трусость, он обзывал меня самыми гнусными оскорблениями только за то, что я ему не подчинялась. Шакс говорил, что поддержит меня, что тысячи пуль и порезов будут для меня нипочём с его поддержкой. Конечно. Если бы он так мог, моя мать умерла бы от старости, а она явно была ему много дороже. Что же он её не "поддержал", если он такой всемогущий? Он даже физически дотронуться ни до чего не может, только паразитировать и умеет. И жертвы он требовал, как казалось, чтобы развлечься и поиздеваться в последний раз. Хотя, я тогда точно ещё не знала. После всего произошедшего я смотрю на Шакса другими глазами.
А произошло вот что: наши захватчики начали пожинать плоды от своих пленников. То оружие пропадало, то замок расковырян, то их собственные запасы продовольствия резко обеднели.... А однажды, когда они были отвлечены шумом в кабинете, где забаррикадировался один из заложников, контроль над нами был ослаблен. Был только один надзиратель над актовым залом, где мы должны были спать. У меня опять сон был урывками, Шакс не давал заснуть и в ту ночь, болтал свою чушь прямо над ухом, но вдруг он затих. Я открыла глаза. Он замер, смотря куда-то через плечо. Убедившись, что надзиратель задремал сам, я приподнялась и всмотрелась в темноту: дверка, за которой, как я думала, находилась кладовая, была открыта, и туда тихо по одному крались люди. Они шли и шли, я поняла, что там был проход. Судя по огню в глазах у тех, кто туда заглядывал, где-то там был открытый выход на улицу.
Я туда до тех пор не заходила, потому что дверка была на виду, но вряд-ли мне бы это что-то дало, ведь проход всё равно должен был быть закрыт. Даже если захватчики не знали об этом проходе, выход с улицы тоже по идее должен был быть заблокирован. Но теперь явно происходило что-то мистическое, почти сакральное. Видеть то, как эти люди один за другим решались пойти, тихо, наклонившись, скользили к маленькой дверке и с возбуждённым видом исчезали в этой темноте, без разрешения ускользая из заточения, самовольно и массово, было невероятно. Как они заражали друг друга дерзостью и, словно стая маленьких диких зверушек, скрывались в ночи, твёрдо настроенные не попасться в лапы хищникам.
Даже сам Шакс застыл, будто боялся быть увиденным и услышанным, будто вслушивался и оценивал ситуацию, боясь сделать неверный шаг. Он посмотрел на меня. В его кроваво-красных глазах читалось что-то объёмное, невыразимое, что разрушалось под собственным весом, от того он, наверное, ничего и не сказал, а я и не стала долго ждать, мне было всё равно. Я сняла ботинки, чтобы шаги не звучали, и тоже приподнялась, моё сердце загорелось жаром, которое разнеслось по всему телу, заставив его будто провалиться внутрь, лишаясь объёма и веса. Было только время, содержащее в себе окно возможности, которое важно было угадать правильно. Только время и скорость, которые важно соблюсти, чтобы получить ещё больше времени и скорости. Чтобы получить свободу маленькому зверьку в ночном лесу. Пульс ускорился от предвкушения.
Выбрав момент, я тронулась с места. Тихо, с зашкаливавшим адреналином в крови я понеслась через зал, а Шакс спешил за мной. Люди двигались как-то по очереди, боясь попасть в суматоху или странное скопление. Я выбрала как раз такой момент, когда другой человек почти исчез, а за ним пока никто не пошёл, так что пошла я. Я бежала на носках, пригнувшись и нелепо перескакивая через ещё спящих и нерешительных, поглядывая на задремавшего надзирателя. Самое главное было ни на кого не наступить и никого не разбудить, а так же быстро залечь, если надзиратель проснётся. Но я проворонила этот момент. Перебравшись через всех, спеша по финишной прямой к заветной дверке, я вдруг услышала громовой бас и пальбу. Я припала на пол. Шакс взорвался руганью, пытаясь заставить меня добежать, но я прекрасно знала, что уже на прицеле и далеко с пулевым ранением всё равно не убегу. Хотя мимо меня проскочила какая-то женщина, которая, хоть и была закономерно подстрелена, всё равно умудрилась сбежать.
Человек с автоматом подошёл к дверке, заглянул вниз и увидев сверкнувший через спускавшихся людей тусклый ночной свет улицы, пальнул прямо по беглецам. Было темно, хоть глаз выколи, однако не приходилось сомневаться, что он попадёт по целям, потому что проход был узким. Снизу послышалась какофония криков. Меня пронзили отчаяние и бессилие, которые заставили обмякнуть и уткнуть голову лицом в пол. Эти обречённые голоса, полные последних болезненных мгновений драгоценной жизни, заставляли откинуть любые надежды. Вдруг я услышала ещё один голос, который доносился сбоку, издали. Это на звук пальбы вбежали ещё двое человек.
Они стали ругать нашего надзирателя за то, что тот палит по людям. Тут я и узнала, зачем нас держали взаперти - буквально через пару дней за нами должны были приехать и увести куда-то, а задача этих людей была в том, что бы захватить и удержать до приезда как можно больше живых людей. Кажется, наше состояние было им не важно. Ругань остановилась, когда надзиратель сказал о проходе на улицу через эту дверку, да ещё и схватил меня за мою и так уже рваную футболку, объявив единственной задержанной беглянкой. Один из вбежавших поспешил куда-то, видимо, сообщить о произошедшем, а второй задумался и дал указание - показательная казнь, - после чего с мрачным видом закрыл дверь и ушёл, оставив нас наедине. Наверное, для общего устрашения можно пожертвовать ещё одной жизнью. Может, они надеялись так унять бунтарский настрой своих пленников. Глупость очевидная, но моего мнения всё равно не спрашивали. Вместо страха смерти я смаковала то, как их отчитает начальство. Что раздолбая, который уснул на посту, что того, который решил, будто его авторитет важнее поставленной сверху задачи и вверенных им жизней, что всех, наверное, кто так или иначе допустил полный хаос и не действовал в нём, как полагается, вёлся на провокации собственных заложников. Шакс молчал. Он выглядел сломленным, у него не было причин что-либо говорить или делать. Кажется, он понимал, что это конец для его последней жертвы.
Надзиратель, явно довольный отпущенным приказом, решил не медлить. Он потащил меня прямо на сцену актового зала, потащил за кулисы. Я знала про тот механизм, потому что в школьные годы любила посещать библиотечные мероприятия. Там была штука, которая могла поднять что-то над сценой. Часто это была какая-то надпись или огромное изображение, но иногда там могли быть висеть и солнышко, и облачка…. Однажды даже висели огромные картонные книги. Теперь наш надзиратель, не переставая поглядывать в зал, полный застывших в ступоре людей, опускал крюк вниз. Я понимала, что ничего хорошего меня не ждёт, но не сопротивлялась. Во мне остались только усталость и бесконечная злоба, которая даже не могла быть выражена.
Хотя бы Шакс перестал давить на голову. Он только мрачно следовал за надзирателем, который волок меня за футболку сначала к ручному механизму, а потом к крюку. Он стянул мне руки ремнём со своих штанов, будто я пыталась сопротивляться. Я была почти рада, что меня приговорили наконец к казни, жаль только, что расправиться со мной решили с креативом. Надзиратель тоже был рад, кажется, это его возможность проявить себя как редкую творческую натуру! Где ещё ему позволят подобным заниматься? Может, для этого и пошёл в военные.
Боль началась тогда, когда крепкий мужчина с размаху всадил мне в спину крюк. Запредельная злоба удивительно гармонично слилась с глубокой болью, эти два чувства были нужны друг другу. В каком-то смысле мне было даже приятно, когда мне в плоть вонзилось железо, что ощущалось как какая-то патология. Необычные ощущения, так сказать, интересный опыт напоследок. Теперь ничего не пёрло изнутри, не было этого невыносимого напора. Теперь всё было на лице, на теле, вокруг. Я низко, протяжно взвыла, запрокинув голову. Даже не знаю, какого чувства было в этом вое больше, но когда я уронила голову снова вниз и посмотрела исподлобья на людей, я даже в пелене ночной тьмы увидела в очертания их лиц небывалый ужас.
И правильно! И пусть смотрят! Пусть им тоже будет больно! Пусть боятся моего вида! Я стонала им всем, чтобы они прочувствовали! Они все должны научиться сочувствию в конце концов! Я заслужила сочувствия. Я настрадалась изрядно. Я устала. А они не смогли ничего сделать. Так пусть смотрят, к чему это приводит.
Шакс зацепился за металлический канат, на котором я оказалась подвешена. Ногой он упёрся в крюк, а руками держал канат. Мужчина стал наматывать канат обратно, поднимая нас выше. Тело болезненно повисло на крюке. В спине под весом что-то натянулось и даже полопалось, я слышала (не ушами, а прямо изнутри) разрывы собственной плоти. Мне было уже через чур боли. Я не хотела продолжать, я по-настоящему испугалась происходящего, но было уже поздно. Я не предприняла ни одной попытки сбежать, когда они были мне доступны. Я упустила всё, что можно было.
Настал час растерзать себя полностью. Настал час позволить ненависти закончить своё дело. Посмотреть в глаза жизни
и проститься.
Мужчина достал из кармана зажигалку и на глазах у застывших зрителей поджёг мою штанину. Ногу опалил жар. Я пыталась его стрясти, но это было бесполезно, время покоя у меня закончилось. Теперь меня раздирало жестокое, голодное пламя, которое ползло по одежде всё выше, несмотря на мои попытки не допустить его до ещё целых и нежно спокойных частей тела. Кожа не должна этого чувствовать, я не должна этого чувствовать, всё это ужасно и больно. Я билась в мучительной агонии, вопя нечеловеческим голосом, актовый зал озарил факел, который пылал прямо на сцене, и я была его горючим. Я кричала слова извинений жутким, дребезжащим голосом, но извинялась я не перед зрителями, не перед палачом, и даже не перед фамильяром. Я просила прощения у тела. Я просила прощения у себя самой. Я виновата в том, что не позаботилась о себе и разрешила своё тело подвесить и поджечь, тогда как тело нуждалось в еде, сне и покое. И я не справилась с заботой о нём. Я просила у него прощения. Оно ещё хотело жить. Оно нуждалось в том, что бы жить и дышать, жить и касаться только мягкости и свежести. А его пожирал огонь.
Голосовые связки уже полыхали, а я продолжала вопить. Это был не голос человека, так звучала чистая животная боль. Человека больше не было. Только боль, боль и боль. Зала больше не было для меня. Я ушла в пламя. Я утопила в нём все свои чувства, которые были обречены никогда из него не выбраться. Они были уже слишком искорёжены, что бы их понимать, и продолжали корёжиться до бесконечности, но я хотела их достать хоть какими, я хотела вытянуть их, выходить, я хотела любить и заботиться о самом дорогом и близком, что у меня когда-либо было - моём некогда приятном и нежном теле.
Но в огне я была не одна. Меня всё ещё сопровождал Шакс. Он никуда не исчезал, он тоже горел и искажался. Но ему не было больно. Здесь, в адском пекле, он обнажался. Он больше не был иллюзорным, его внешность не определялась моими представлениями о нём. Они сгорели вместе со всем человеческим. За бледным, субтильным парнишкой во мрачных, старинных одеждах стал прорисовываться другой образ, больше похожий на птицу - на аиста. Я могла только продолжать верещать давно погрязшим в пекле и не доступным больше воплем, я могла рваться и метаться уничтоженным моим родным телом. Но всё, что было когда-то в моей власти, было беспощадно и безвозвратно оторвано и растерзано. Осталась только оголённая, хлипкая душа, которая, словно жидкость без ёмкости, жалко растекалась вокруг. Такое тело для этой чувственной субстанции было больше не доступно, а другого сосуда она не знала.
Меня подхватил аист, который выжидал именно этого момента окончательного разъединения. Он не дал мне растечься, подхватил клювом и подбросил, распахнув его. А я всё ещё продолжала тянуться к телу, я не хотела такого конца, я хотела дать своей телесности всё то, в чём она нуждалась совсем недавно. Я сожалела, я была готова на всё, цеплялась за любую возможность, была она или нет. Я смогла упереться в клюв.
У меня уже не было голоса. Но я всё ещё могла попросить. Обещать. Сожалеть. Быть и плакать, хотеть вдохнуть и тянуться всем существом туда, где была моя полноценность и был мой единственный смысл. Я умоляла поддержать меня, хотя прекрасно чувствовала, что я всего лишь жертва в завершающем акте своей роли. Я уже привыкла к ощущению утомительной связи с Шаксом, но теперь эта ниточка дотянулась до конца, и её ход не должен был останавливаться.
Но впервые остановился. Шакс посмотрел прямо на меня. Его внезапно что-то поразило во мне, он изучал меня, не желая пока поглощать. Я этого не видела, но ощущала своим оголённым чувствительным существом. Я узнавала своего спутника даже таким. Он не оборвал эту тяготящую нить, он оставил её вот такой короткой между нами, на грани поглощения. Мы были энергетическими симбиотами. В тот момент мы стали будто равны в этой связи, никто никого не тянул к себе. Конечно, настоящим равенством это не было, только он умел контролировать ход этой нити и по-настоящему был, а я растекалась без поддержки.
- Выполни моё поручение, и я тебя спасу. Мы оба будем спасены.
Я почувствовала приливающую от него силу. Мы слились ещё плотнее.
- Я люблю тебя. Я нуждаюсь только в тебе. Я нуждаюсь в том, что было тобой. В тебе есть невероятная сила. Не отвергай меня, прошу!
Крылья расправились, и мы ринулись в погоню. Мы оба тянулись в одну сторону - к моему брошенному телу, до которого я бы сама не дотянулась. Это было невыносимо для меня, такой хрупкой перед разрушенным, но Шакс меня держал и летел со мной, тащил меня через этот бурлящий ад, так глубоко, что казалось, будто я всё-таки расплещусь. Ему стоило больших усилий тянуть меня обратно к телу. Я чувствовала его ужасной силы напряжение.
- Люби и ты…. Нужны души…. И мы окрепнем…. я и ты…. Только не отступай….
Оно было близко, но казалось, что мы не сможем до него достать. Оно не откликнется, не признает меня.
- Не глупи…. Не отвергай меня…. Убей…. их….
Последние усилия, которые мы оба производили над собой. Любые усилия стоили второго шанса, но Шакс уже напрягал ради меня свои крылья сверх любых пределов и прижимал всё крепче, чтобы тянуться было удобней.
- Убить их всех!!! - Безголосо завопили мы в едином порыве, в котором не было границы между мной и ним.
И я дотянулась до себя. Мы достигли того дна боли, в котором я смогла присвоить себе прожжённый изнутри труп, в котором не осталось ни воздуха, ни крови, ни цельных нервов. Я снова в этом теле обосновалась, наживую ощущая всю тяжесть его состояния, принимая его с поддержкой Шакса. Именно он помог мне встать на эти ноги. Именно он помог снова видеть с вытекшими глазами, это он видел, и он стоял, а я с ним в симбиозе.
Но это было тяжело. Всё равно он не мог воздействовать на физические объекты, он мог только с невероятным трудом поддерживать меня в теле, а управляла телом по привычке я. И медленно, с тяжестью мы поднялись на эти ноги. Держась вплотную мы встали. Я всё ещё хотела жить. Я хотела исправить это. Я хотела изменить. Я просто нуждаюсь…. А у Шакса не было выбора, кроме меня у него никого не было, я чувствовала, что он собой рискует. Иначе никогда бы подобного не исполнил, тем более для меня. Сожрал бы последний обед, если бы не увидел во мне даже такую возможность. За это и сказал, что любит.
Открылось зрение. Мы знали, где живые, наполненные такой желанной силой тела. Где это богатое энергией человеческое сознание. И мы двинулись к живым головам, которые густо сочились жизнью в глазах Шакса.
Шаг
за шагом.
Переставляя
ноги.
Мы шли к человеку,
Который нас не видел.
Он не видел за спиной труп, который тяжко шагает в его сторону. Понял, только когда мы были рядом. Он попытался убежать, сволочь. Даже представить не может, как мне могло быть плохо, как я обожжена, я лишена всяких сил и выжимаю то, что само по себе отказалось бы выжиматься, а этот мерзавец даже не подумает поделиться!
Но Шакс сделал последнее возможное над собой усилие и помог тому, что должно быть моим ртом, резко кинуться вперёд и проломить череп, в котором заключалась душа, мысли и чувства. За этой твёрдой коркой был сок жизни. Тело рухнуло, но я сама удержалась на чуть-чуть, я успела вкусить, по моему омертвевшему горлу потекла хотя бы кровь. Человеку стало хуже, но Шакса обдало энергией, которая высвободилась из черепа, и он удержался тоже. Человек бился и пытался уползти, направляя свою силу не нам, а от нас, но мы удержали всё, что решили назвать нашим. Питаясь всё больше, я оживала, и Шакс оживал.
Я не узнала место, куда меня бросили, но тут было мало человек. На крики сбежались ещё пятеро. Они открыли огонь, но глобально с этим можно было до них дойти. Боль от пуль была каплей в море. Четверо бросились наутёк, а один отстреливался до конца. Мы быстро порешили и этого, и остальных, загнав по углам. Передвигаться становилось проще. Шакс понял, где был тот актовый зал. Такое богатство ощущалось очень ярко даже через стены.
Окрепнув, я не стала ходить быстрее, но больше не напрягалась на такой грани. Боли всё ещё было много, однако заработал какой-то базовый механизм пищеварения. Этого достаточно, что бы иметь крепкую возможность продолжать жить, а я продолжать очень хотела, и он хотел.
Мы тихо вошли в зал. Люди ещё спали. Во сне их мозги ощущались более сытными. Мы подошли к одному и без труда вскрыли череп, напугав всех остальных. Было приятно ощущать, как он, тёплый, мягкий и живой бьётся под прожжёнными зубами. Как тот самый маленький зверёк в лапах хищника. Я ела по-своему - мясо, Шакс ел по-своему - души, но сливаться мы стали ещё больше, теперь я почувствовала, что уже я его поглощаю, от чего ему легче. Я всё ещё без слуха могла слышать его слова: «Не отвергай меня. Люби меня». Любить я его всё ещё не собиралась, но он дал повод заботиться о нём, как о себе.
Мы жрали всё больше, не допуская людей к выходу, тело уже едва ли не бегало, и общей волей к существованию можно было выжать из него почти то же, что я выжимала из полностью живого тела. Вот только вместе с обновлением и оживлением тканей, что-то лишнее набухало и распирало прямо в теле. Что-то, чего не было раньше, но оно состояло из моих же тканей и питалось частично вместо меня.
Многие люди убежали из зала. Надзирателя мы прикончили, так что бежавшие были все пленниками. Я предполагала, что люди с оружием, которые контролировали единственный выход из библиотеки, не спешили с ними объединяться против нас. И правильно. Даже такое гнилое, противоестественное, жрущее мозги живьём чудовище, в которое мы с Шаксом слились, не было важнее приказов, трусости и равнодушия. Кто найдёт выход, договорится, простит или просто откроет глаза на натуру происходящего, тот смерти не заслужит. И сбежит. Недостойных жизненных сил мы съедим заживо.
Зал опустел от живых, когда я смогла вдохнуть и сама остановилась. Грудь задышала. Я сделала глубокий вдох и наконец-то смогла закричать от всей этой боли. Вместе с вдохом по телу растеклось расслабление, настоящее, живое. Больше не надо было прикладывать неестественных сил, чтобы быть. Сердце забилось, разнося по венам тёплую кровь. Я почувствовала, что ожила. Я сделала ещё один глубокий вдох и заорала ещё раз, моя боль, мои чувства обрели такую гармоничную для них силу. Жизнь вернулась по-настоящему. Когда волна сил дошла до головы, проклюнулось прежнее, привычное для меня зрение. Прежний, милый мне мир открылся заново. Больше не надо было опираться на Шакса, чтобы просто жить, и он совсем перестал меня держать, унеся всю свою сущность куда-то вглубь меня, куда утекало всё то, что я высасывала из людей.
Каким был паразитом, таким и остался, но теперь я, правда, была согласна ему угодить. Ему хотелось большего, как и мне. Наполняться силами было очень приятно. Моё дорогое тело заслуживало всех тех жизней, которые сейчас пререкались у главного входа. Больше я, чем мы, побежала туда абсолютно живая, убедившаяся в своей прочности, но пока ещё слабая.
И действительно, половина от тех, кто сбежал от меня, не сбежал от пуль и валялся у входа. Что за расточительство?! Эти мрази с автоматами вообще не ценят жизнь, они ценят только приказ свыше. И даже сейчас переругиваются только о том, как им прилетит, а не о том, что они уничтожили. Даже ответственность никто не взял на себя. Оставшиеся в живых всё-таки подчинились и сидели смирно. Эти туда же. Знают ведь, что я приду, и сидят. Все они - еда по натуре своей.
Первыми, конечно, пошли люди с оружием. Эти и убегут быстрее, и поубивают почём зря. Они даже не признали во мне монстра, только смутились, потому что тело полностью вернуло себе естественный вид, а вот одежда просто спалилась и всё. Меня выдавал ужас сидящих вдоль стенки людей, кровь по всему телу и набухшее нечто в желудке, неестественно выпершее под кожей. Все разговоры плавно смолкли, и все просто уставились на меня. Я спокойно вышла и побежала в их сторону, они не успели сообразить, что надо делать. Растерявшись, они попробовали приказать остановиться, угрожать оружием, один даже выстрелил, но пуля меня не задела. Проломив череп одного, я спугнула остальных, они стали орать, стрелять, бежать…. Из всех по-настоящему сбежал только один. Вроде хлипкий, но быстрый и юркий парень смог сразу потеряться из виду уже на улице. Вероятно, побежал к своим в других крупных зданиях, где были другие группки захватчиков с заложниками. Я всё ещё могла чувствовать, где он, но, во-первых, с возвращением ко мне человеческой жизни, эта чуткость оголённого провода притупилась, а во-вторых, мне не хотелось упускать оставшихся в библиотеке людей. Выбравшись из-под дула автомата, они вернули себе волю и, наверняка, всем существом хотели ускользнуть от меня. Теперь меня это не раздражало, мне это искренне нравилось. Всё-таки была в них какая-то жизнь, за ней я и начала охоту.
Я уже двигалась быстрее всех них, я их слышала, немного чувствовала и понимала тем анализом, который производит любой хищник, когда охотится. Это давалось легко, потому что и я, и они - мы люди. И здание было довольно хорошо мне известно, как и то, где его единственный выход. Мои жертвы уставали быстрее, бежали медленней, не напитаны были жизнью так, как я, но их было шестнадцать человек, не хотелось упустить ни одного из библиотеки. Каждая жизнь даже таких безвольных человечков - на вес золота.
Один мужчина, кстати, почти старик, был ближе всех к тому, что бы от меня удрать. Он шастал по зданию со своей хронически рассеянной женой, которую ревностно за собой таскал всё это страшное время, но когда я их настигла, не давая достичь выходной двери, он осознанно толкнул её назад, ко мне, а я с удовольствием впилась ей в голову, скорыми темпами осушая сосуды и выгрызая самое сладкое - содержимое черепной коробки. Предательство - вероятно, древнейший приём для того, что бы выкроить у судьбы чуть больше положенного. Но я за этой парой наблюдала и, правда, уверена, что в ту минуту он оттолкнул важную часть себя, а на ногах убежал почти пустой остаток от человека в смысле самоощущения. Это было самое последнее и самое жалкое блюдо в ту ночь. Мужчина недооценил того, чем я успела стать. Хоть и выгляжу как человек, но огромные залы я перескакиваю за секунды, до балконов на этаж и даже два выше добираюсь воздушными прыжками мощных ног, ломаю стены незаметными взмахами кулаков, мне доступна равноправная связь с миром вокруг, моя телесность мне больше не клетка, а дыхание самой жизни. Что уж тут сравнивать с уничтоженным изнутри почти стариком, но он, похоже, правда, горел желанием жить. Теперь и этот огонь тоже мой.
И больше никого. Где-то в других крупных зданиях нашего города тоже были люди и пропитание, но мне, правда, достаточно. Я сама объелась, да и живот тянул. Образование, которое там набухало, уже теснилось в моих недрах. Оно уже само стало чем-то живым и было готово покинуть моё, хоть и тёплое, мясистое, но чрево, в котором оно было едва отличимо от еды. Я могла бы позволить моему организму совсем поглотить и растворить это нечто, особенно при том, что оно аккумулировало силы, которые не были силами моего организма напрямую, но я старалась отслеживать, что это что-то внутри продолжает жить. В конце концов оно растёт прямо из меня и может быть новой жизнью. А жизнь - это прекрасно, как минимум для моей натуры. Я хотела, что бы оно росло, и, кажется, был близок момент, когда мы оба настолько пропитались силами, что были готовы разделить их надвое.
Но я ещё не знала, как это должно быть, это просто превращалось в тяжесть, в нарастающую тугую боль от переполнения, в невозможность нащупать способ освободиться. Я тогда решила, что раз оно нарастает, значит, само идёт в нужную сторону, надо только пересилить этот порог между крайним переполнением и резким, опустошающим высвобождением. Пусть полнится, тянет и лезет, пока не вылезет.
В переживании этого я вышла на улицу. Горизонт тепло полыхал близившимся рассветом. Я всё-таки встречу солнце следующего дня. Даже уйду на свободу. Как жалкий маленький зверёк, который переродился монструозным хищником. Это всё ещё я, но в другой жизни, и этой череде я могу просто запретить обрываться. И от того, что я зла, всё будет гореть. И от того, что мне больно, я присвою чужие силы, не спрашиваясь. И то, что я люблю, будет процветать. И сила моя будет сравнима с природными стихиями.
И я просто уйду в лес, пока те, кто мне не интересен, не проснулись и не потревожили меня. Я уйду далеко и мои могучие ноги ничего не скуёт. Нос щекотала утренняя свежая прохлада. Я была с утром и диким лесом наравне. Я признаю мир, но и он теперь вынужден меня признавать. Я знаю, в лесу может быть опасно, но разве это не настолько же важно, насколько важно моё желание взобраться на далёкий от дома холм и смотреть на рассвет, чтобы мысль о том, что моё привычное ощущение дома до абсурда круто переворачивается этим самым рассветом, приобрела свои краски, свой запах, свой истинный вид, свои чувства и тем самым заполучила полагающиеся права в моей душе?
Это всё, конечно, могло бы быть крайне наполняющей натуру благодатью, если бы не распирающее давление. Кстати, это вовсе не было похоже на застрявший в пищеводе кусок еды или рвоту. Давление, которое распирало меня в то время, было каким-то немеющим, неестественно растягивающим ткани, но от того ещё более тугим и по-своему жутким от того, насколько оно трансформировало тело. Дыхательная система удивительным образом оказалась готова к такому, и что-то внутри так перестроилось, что дышать было хоть и тяжело, но удушья не возникало. Новообразование проталкивалось наружу, а я, уже совсем осев на колени на вершине холма, на который залезла вообще-то для вида на рассвет, старалась выгнуться, напрягаться и расправляться так, что бы этот процесс побыстрее прошёл, потому что человеческий пищевод, несмотря на все свои метаморфозы, явно не был предназначен для такого.
Правда, сложно описать то, что я чувствовала в тот момент к этому комку плоти и тому, что он делал с моим телом. Это не страх, не отвращение, это точно была какая-то часть меня, и весь этот процесс был частью меня, он производился моим телом, как, собственно, и этот самый комок. Не было какой-то принуждающей внешней силы, это была жуткая в своей необычности часть меня самой и того, чем я была. Да и комок этот был тем, что я могла бы любить - жизнью.
Пищевод, горло, щёки…. Все они вынесли эту задачу каким-то трудно описуемым образом. Я даже не обратила внимание на то, что именно из меня вырвалось, я просто не могла надышаться, потому что под конец дыхание всё же было перекрыто. Я рухнула на траву подальше от того образования и смотрела тупыми, полусонными глазами куда-то на рассвет. Я резко ослабла. То, что из меня вышло, забрало с собой всё то, что давало мне дополнительную мощь. Теперь этот непозволительный человеку излишек принадлежал ему, а я снова была просто до злобы измотанной женщиной, будто единственное, что произошло в эту ночь - это побег из заточения. Я поняла, что всё-таки голодна и чем это лучше утолить.
Я села, опираясь на руки и всё-таки постаралась сконцентрировать внимание на том, что лежало рядом со мной. Это был младенец, и выглядел он плохо, фиолетовый, будто удушенный и передавленный, что не удивительно, наверное. Кстати, ребёнок оказался девочкой, но девочка эта не походила на то, как я представляла себе новорожденных. Глаза у неё были спокойные и умные, хоть и тоже уставшие, она явно знала, кто я, кто она, где она, и что происходит. Она обладала уравновешенностью и вниманием существа, которое прожило невообразимо долго.
- Шакс…. Несмотря на пол, я назову тебя Шакс…. Не обидишься?
Девочка мягко улыбнулась, точно понимая, что я говорю глупости на грани нелепой шутки. Мы пошли дальше по лесу в поисках кого-нибудь, кем можно полакомиться.
До сих пор я о ней забочусь, и кстати, по мере взросления замечаю, что она не имеет от меня вообще никаких отличий, кроме возраста и вредной натуры. На Шакса теперь возложена важная миссия - не дать моей омоложенной натуре пропасть по чём зря, продолжить мою жизнь даже в том случае, если я как субъект исчезну. До сих пор она подаёт отличные надежды, я даже почти отказалась от мысли о том, что могла бы её обратно съесть, если будет мало развиваться и слишком тяготить. Она молодец, смотря на неё, я горжусь тем, какой могу быть, пусть и в руках Шакса, который на пути к тому, что бы стать больше, чем моим паразитом.
Свидетельство о публикации №226111702003