Гротвинский эксперимент. Книга 2. Глава 16

ГЛАВА 16
Даша вышла из коммерческого банка, прижимая к себе аккуратную холщовую сумку. Ткань была грубой, но добротной — такой, какую раньше продавали в хозяйственных магазинах, — и от неё слегка пахло пылью. По очертаниям внутри угадывалась прямоугольная коробка, тяжёлая и строгая, будто сама форма её не терпела суеты.
Даша шла, чуть наклонив голову, словно пыталась спрятать лицо от случайного взгляда. В этом движении было столько внутренней собранности, что Синеоков, стоявший у машины, вдруг почувствовал себя неловко — будто он подглядывает за чем-то слишком личным.
— Что это у тебя? — удивлённо спросил Синеоков, когда она опустилась на пассажирское сиденье.
Он заметил, как Даша на секунду задержала дыхание, прежде чем ответить, и как пальцы её чуть крепче сжали ремень сумки — словно она боялась, что кто-то попытается её отобрать. В воздухе между ними повисла короткая пауза, в которой уместилось сразу многое: и старая привычка подшучивать друг над другом, и осторожность, выработанная годами разлуки, и желание не задеть того, что всё ещё оставалось хрупким.
— Да так, скоро узнаешь! — загадочно сказала Даша. Её голос звучал ровно, почти отстранённо, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение — будто она держала внутри целую бурю и не хотела, чтобы та вырвалась наружу.
Синеоков решил не донимать её вопросами. Он знал: если Даша захочет рассказать — расскажет. А если нет, то любые расспросы только создадут между ними лишнюю неловкость.
— Куда теперь?
— На кладбище. Ты же знаешь, где могила Татьяны? — спросила Даша, глядя прямо вперёд, будто пыталась разглядеть сквозь стекло не улицу Верпухова, а что-то гораздо более далёкое.
— Да, конечно, — ответил Игорь. И в этом «конечно» прозвучало не просто знание места, а память о тех днях, когда они вместе ходили туда, когда ещё не было между ними этой осторожной дистанции и каждый шаг казался естественным.
Путь занял полчаса. За окном тянулись знакомые улицы, где каждый дом хранил свою историю, а старые липы вдоль тротуаров шелестели, пересказывая друг другу городские новости. Даша молчала, но время от времени её пальцы нервно теребили край шарфа — мелкая, почти незаметная привычка, которую Игорь хорошо помнил.
Они оба вспоминали одно и то же, и от этих воспоминаний иногда взгляды их на мгновение встречались — пусть теперь уже и без улыбки, но с той взаимной приязнью, которая не исчезает даже тогда, когда пути расходятся. В основном они думали о детстве и о событиях, связанных с Татьяной: о её голосе, о том, как она умела, одним словом, успокоить или, наоборот, заставить сердце биться быстрее; о её стихах, которые тогда казались просто странными, а теперь приобрели какой-то новый смысл.
Когда они въехали на территорию кладбища, Синеоков остановился на небольшой автомобильной стоянке, где гравий хрустел под колёсами, как сухой хворост. Они пошли пешком, и каждый их шаг отдавался в тишине, нарушаемой только карканьем ворон да редким шумом далёкого поезда.
Даша держала в руках свою холщовую сумку и купленный по дороге букет цветов — не пышный, а скромный, из тех, что продают у входа: белые гвоздики, пахнущие не парфюмом, а дождём и сырой землёй. Ветер цеплялся за их одежду, он хотел задержать, не пустить дальше, и на секунду Игорю показалось, что это дурной знак.
Подойдя к могиле, они увидели такое, от чего на несколько минут лишились дара речи. Могила Татьяны Соколовской представляла собой неогороженную, лежащую на земле в ряду между другими захоронениями большую тяжёлую гранитную плиту с изображением звенящего колокола, датами рождения и смерти, инициалами. Задумка и исполнение были неплохими, но теперь от плиты почти ничего не осталось: её покололи и по кусочкам растащили почитатели мистического дара Татьяны.
Само место выглядело осквернённым. Создавалось впечатление, что гранитной крошки людям оказалось мало и они начали делать подкопы, чтобы добраться до останков так горячо любимой ими пророчицы. Земля вокруг была рыхлой, тёмной, её тревожили снова и снова, и в этом нарушении покоя было что-то особенно жестокое — как если бы кто-то пытался украсть не камень, а саму память.
Даша побледнела до такой степени, что кожа её стала почти прозрачной, а на висках проступила тонкая синева вен. Игорь, не раздумывая, ненадолго приобнял её, желая хоть немного успокоить. Он почувствовал, как она сначала напряглась, хотела отстраниться, а потом на мгновение прильнула к его плечу, ища опору в чём-то знакомом и надёжном. В этот короткий миг между ними снова возникла та самая связь, которую годы и ссоры не смогли стереть полностью.
— Пошли в администрацию кладбища, пригласим их сюда! Пусть составляют протокол, вызывают полицию и наводят порядок! — воскликнул злой от увиденного Синеоков. В его голосе слышалась настоящая обида оскорблённого человека. Он даже собрался идти, но Даша его остановила — мягко, но твёрдо положив ладонь ему на рукав.
— Не надо! Круглосуточную охрану здесь всё равно не поставят, а всё остальное бестолку! — сказала она. В её словах не было ни отчаяния, ни покорности — скорее отчётливое понимание того, что некоторые вещи нельзя исправить приказом или протоколом.
— Но, если это не остановить, вандалы так и до останков Татьяны доберутся! Наш народ любит иметь у себя определённые «сувениры». Я в интернете видал — продаются, запечатанные в воск, мелкие частицы тела «отца Х». Не представляю, как они их добыли, и даже пытаться представлять не хочу. Меня сама мысль о существовании подобного фетиша уже повергает в ужас! — произнёс Синеоков, и голос его дрогнул от отвращения.
— Да я думаю, что лучше закажу новый памятник, потолще, и из бетона. Обойдётся дешевле, чем этот, и надолго хватит! Что касается Татьяны, так её здесь нет, можешь не беспокоиться. Это место памяти, где можно провести траурную церемонию, возложить цветы, сказать слова о вечном упокоении! — слабо улыбаясь Синеокову, произнесла Даша. Улыбка вышла не радостной. Она пыталась показать, что всё в порядке, хотя прекрасно знала, что ничего в порядке не было.
— А где же тогда похоронена Татьяна? — спросил растерявшийся Синеоков. Он вдруг почувствовал себя человеком, который долго шёл по знакомой дороге и внезапно понял, что сбился с пути.
— Нигде. Она завещала кремировать её. Я хранила пепел в банковской ячейке, поскольку нет места, где бы её не нашли и не осквернили память. Даже в моей столичной квартире и то, в определённом смысле, небезопасно. Однако теперь она здесь, с нами! — сказала Даша и достала из холщовой сумки коробку.
Она была сделана из дубового дерева, с золотым тиснением: «Соколовская Татьяна». По щеке Даши покатилась слеза, прозрачная и тяжёлая, как капля росы перед рассветом. Она поцеловала коробку и нежно прижала её к груди, словно хотела согреть то, что уже нельзя было согреть.
Синеокову стало неловко. Он не знал, куда деть руки, что сказать, как не нарушить эту минуту, которая казалась ему слишком хрупкой, чтобы вмешиваться в неё словами. Минута прошла в молчании, и в этой тишине было слышно, как где-то далеко скрипит калитка кладбищенской оградки. В этом звуке было что-то бесконечно одинокое, будто весь мир на мгновение замер, чтобы дать им возможность попрощаться.
Затем Даша сказала:
— На кладбище полагается говорить что-то хорошее о покойнице. Скажи первым ты, ты ведь её знал.
— Разумеется, — ответил Синеоков, но ничего не мог придумать. Ему было грустно, и не хотелось говорить пустых, хоть и красивых слов. Он чувствовал, что любая фраза, сказанная сейчас, прозвучит либо как ложь, либо как слишком малая дань тому, кем была Татьяна. Однако он всё-таки начал:
— Твоя старшая сестра Татьяна отличалась…
— Мама, — вдруг перебила его Даша, и слеза вновь скатилась из уголка её глаза, оставляя на щеке тонкую влажную дорожку.
— Что мама? — не понял, или, вернее, сделал вид, что не понял, Синеоков.
— Татьяна была моей матерью. Она никогда не говорила мне об этом, но я всегда это чувствовала. И все родные об этом знали, но молчали, не хотели поднимать этот вопрос. А надо было бы! Теперь уж, наверное, поздно, но лучше поздно мне признать её матерью, чем никогда! — сказала с невыносимой, раздирающей сердце грустью Даша.
Игорь сопереживал ей, он понимал эту трагедию как никто другой, но не хотел сейчас проводить параллели между странным действом Даши и тем, что сам страдает без дочери, опасаясь говорить с Дашей о своём отцовстве. Поэтому, несмотря на бурю в душе, вызванную признанием Даши, он сдержался и сказал:
— Твоя мама, Татьяна Соколовская, была прекрасным человеком с непростой, немилосердной к ней судьбой. Но она обладала редкой стойкостью и на протяжении всей жизни сохранила желание любить, и любила, и щедро делилась своей любовью с нами. Мы помним тебя, Татьяна, и гордимся тем, что были когда-то знакомы с тобой. Покойся с миром!
Синеоков замолчал и неожиданно для себя понял, что и у него из глаза выбежала слеза. Она скользнула по щеке, холодная и печальная, и он стеснительно вытер её ладонью, стыдясь этой слабости.
— Это всё? — безэмоционально спросила Даша. В её голосе не было упрёка, только какая-то внутренняя пустота, которую она пыталась заполнить следующим шагом.
— Да, пожалуй, — ответил Игорь, чувствуя, что его слова прозвучали слишком сухо и мало, будто он принёс на могилу не память, а горсть песка.
— Что ж, тогда моя очередь! — сказала Даша. Она слегка наморщила лоб, сосредотачиваясь, и в этот момент перестала быть той Дашей, какой была сегодня с утра. Перед Синеоковым стояла жёсткая, уверенная в своей правоте женщина, профессиональный митинговый оратор, готовая говорить не для одного человека, а для целой эпохи.
— Татьяна Соколовская была не просто человеком, а человеком, видящим будущее, каким оно скоро настанет. Она была твёрдо убеждена: мы стоим на пороге величайшей эпохи в истории человечества — эпохи, когда идея справедливости, выстраданная веками, наконец обретёт своё полное воплощение. Эгалитаризм — не мечта, не утопия, а историческая необходимость, железная закономерность общественного развития. Новый восход эгалитаризма неизбежен, как появление утренней звезды, как смена времён года, как движение самой жизни вперёд, к новым высотам. В эгалитаристском обществе не будет «я», будет только «мы». Это не отрицание личности, а её подлинное возвышение. Когда каждый человек знает, что его труд нужен всем, что его судьба неразрывно связана с судьбой Родины, он обретает истинную силу и достоинство. Личное счастье становится частью общего счастья, личная гордость — гордостью всего коллектива. В эгалитаризме не делят людей на «своих» и «чужих»: здесь каждый — брат и товарищ, каждый — звено великой цепи созидания. Коллективное общество — это общество взаимной поддержки, где радость одного становится радостью всех, а труд каждого умножается усилиями миллионов. Именно в этом — великая гуманистическая сила эгалитаристской идеи. Она утверждает ценность каждого человека через причастность к великому делу преобразования мира, развития науки и покорения вечности. Татьяна Соколовская соответствовала всем критериям эгалитаризма, и я горжусь, что она была моей матерью!
Глаза Даши горели фанатичным огнём, и в какой-то момент Игорю показалось, что ещё немного — и она оставит эту грешную землю и, пренебрегая законами природы и земным тяготением, устремится ввысь, туда, где, представляясь её мысленному взору, во всей обозримой вселенной существует и продолжает расширяться до бесконечности общество победившего эгалитаризма.
Даша немного умерила свой пыл и, присмотревшись к напряжённому лицу Синеокова, спросила:
— Что опять не так?
Синеоков понял, что даже спустя столько лет в их характерах ничего не изменилось и причины, приведшие к их разрыву, остались там же, где и были — глубоко в их душах и в несходных характерах. Ему не хотелось портить настроение Даше, но она смотрела на него настолько требовательным взглядом, предлагая ему не молчать, что он не выдержал:
— Ну зачем из тяжело больного человека, пусть и с достоинством переносившего все тяжести недуга, но всё-таки непереносимо страдавшего от него, «лепить» какого-то пророка? Ты используешь имя матери для своих целей. За твоими утверждениями не видно её личности — светлой, пусть даже и легко ранимой, но всё равно любящей жизнь и людей. Как она ластилась к тебе в редкие недели вашей совместной жизни! А ты зачем-то извращаешь память о ней, лишая её индивидуальности, покрываешь её облик бронзой вымышленного учения и выставляешь таким образом слепленный бездушный памятник, этакий мистический кумир, на всеобщее обозрение, как символ новой веры, жрецом которой ты, похоже, хочешь стать, или уже стала!
Синеоков очень пожалел, что эти слова вырвались у него, но он был откровенен, и, пусть это и не соответствовало его желанию умиротворения Даши с целью побыть с ней подольше, Игорь был доволен, что смог сказать ей это.
— Не смей так говорить! Татьяна была настоящим пророком! Отрицание этого унижает её память и мои чувства! — запальчиво воскликнула Даша. Голос её дрожал, но не от слабости, а от той внутренней силы, которая не терпит сомнений в том, что для неё свято.
— Татьяна перефразировала Высокого, не скрою, порой удачно, но в её четверостишьях был только одной ей ведомый смысл! Мистическую подоплёку и всю эту чушь о контакте с космическим разумом, что являлся ей, придумала ты, чтобы поднять собственную значимость в глазах сверстников! Лишь благодаря тебе сейчас появился своеобразный культ её пророчеств, который, на самом деле, не имеет к ней никакого отношения! — опять не сдержался Синеоков.
— Ты так говоришь, потому что не понимал никогда её стихов. Ты не состоял с ней в той душевной связи, что была у нас. От Татьяны всегда шла энергия космоса, энергия вселенной. И только когда ты чувствуешь эту энергию, она входит в тебя, и ты получаешь ключ к разумению истины. Сотни, тысячи людей испытали это благодаря мне, моему мужу, а теперь и выросшей и присоединившейся к нам Марине. Ты просто груб, духовно неотёсан и бестолков! — безразлично, как человеку, на которого даже не стоит тратить время, сказала Даша. Она даже не обиделась на Синеокова, считая его индивидуумом, находящимся в развитии на ступеньку ниже её.
— Да сама история на моей стороне! — запальчиво воскликнул Синеоков. — У эгалитаристов уже было своё государство, и чем всё закончилось? Полным хаосом и ямой, из которой нация никак не может выбраться!
— ЭСИ просто запуталась в своих целях и задачах. Она не смогла правильно расставить приоритеты. Но я уверена, что вторично мы обязательно справимся! — возразила Даша.
— И кто финансирует движение «новых эгалитаристов»? Ведь, как я понимаю, это теперь стало выгодно, эгалитаристы так и лезут из всех щелей, обещая чудеса. Но если в первый раз это было по-настоящему, то теперь это фарс! Ты умный человек, Даша! Неужели тебе материальная выгода настолько заслоняет глаза? Разве трудно понять, что проблема не в других целях и задачах и не в обновлении идеологии, а в том, что единственно важным является забота о человеке, и больше ничего? Когда человек отодвигается на вторую роль, а на первую выходит идея, идей постепенно становится всё больше и больше, а людей всё меньше. И спустя поколение наступает момент — да, в принципе, он уже наступил, — когда эти ваши идеи о светлом будущем просто некому воплощать в жизнь!
Синеоков отвернулся от Даши. В душе всё горело, руки тряслись мелкой, неукротимой дрожью, по венам вместо крови бежала раскалённая проволока. Вся его неосуществлённая жизнь, раздвоенная, изломанная, мелькала перед глазами, как в калейдоскопе из осколков: не то таксист, не то учёный, не то вечный наблюдатель чужих трагедий, которому никак не удаётся стать участником собственной судьбы. Он смотрел в сторону, на тёмную кромку леса, где деревья стояли слишком плотно, слишком неподвижно, словно сдерживали что-то, что не должно было вырваться наружу.
Они помолчали с минуту, слушая, как ветер шелестит в листьях близкого к кладбищу леса. Но этот шелест не был обычным: в нём слышался не просто шум листвы, а будто чьи-то приглушённые голоса, шепчущие на незнакомом языке.
Даша сменила целую гамму чувств в душе — от горечи до внезапной усталости, от гнева до странной, почти детской надежды — прежде чем, чего с ней ранее не бывало и чего Синеоков от неё сейчас не ждал, сказала примирительным тоном:
— Ладно, хороший обмен мнениями получился. Настоящий, живой, он бы маме понравился. Она была учёной и ценила такие споры. Пожалуй, я бы даже назвала наш разговор лучшей поминальной службой по ней!
— Да, пожалуй! — согласился Игорь, хорошенько подумав. Он почувствовал, что Даше от него что-то ещё нужно, иначе она, с возрастом научившаяся управлять своим гневом, не использовала бы в их разговоре примирительные нотки. В её мягкости ему почудилось не столько желание мира, сколько подготовка к чему-то более важному.
Синеоков не ошибся. Даша, помявшись, теребя край шарфа так, будто пыталась вытянуть из ткани нужные слова, сказала:
— Я сейчас попрошу тебя помочь мне сделать кое-что. Одна я, боюсь, не справлюсь.
— Что именно? Ты знаешь, я ради тебя готов на всё! — сказал Синеоков, с вернувшейся нежностью глядя на стеснительный румянец на щеках Даши. Этот румянец казался ему сейчас единственным тёплым пятном в холодном, тёмном мире, где всё остальное было либо серым, либо чёрным.
— Мама завещала высыпать пепел её тела в шахту на 51 промплощадке. Она назначила сегодняшнюю дату. Я хочу, чтобы ты отвёз меня и помог это сделать.
Синеоков растерялся. Но не потому, что просьба Даши смутила его, хотя она была необычной. Нет, он не видел препятствий помочь ей. Однако совпадение номера значка, который он ещё недавно держал в руках, и номера промплощадки выглядело крайне необычно и действительно попахивало мистикой. Или в этом было ещё что-то, о чём Синеоков не догадывался и что Даша, пусть и невольно, скрывала от него. В голове пронеслась неприятная мысль: а не является ли всё это частью какого-то сложного плана, в котором он — не помощник, а необходимый элемент? В любом случае отказаться он не мог: в некотором смысле он только что своеобразно поклялся выполнять любое желание Даши. Под испытывающим взглядом Даши Синеоков молча кивнул, надеясь, что она, хорошо знающая его, всё-таки не догадалась, что у него появилась мысль, будто она сложным образом манипулирует им.
Даша протянула ему букет цветов. Синеоков взял его и положил на то, что осталось от гранитной плиты, на ещё различимый рисунок колокола. Рисунок казался теперь не просто рельефом, а чем-то живым: в неровностях камня ему на мгновение почудилось движение, будто колокол вот-вот зазвенит без чьей-либо руки. Потом они покинули кладбище. Уже усевшись в такси и глядя на, как сказала Даша, «место поминовения» Татьяны, Синеоков почувствовал, как у него щемит сердце, будто он только что побывал на месте захоронения отца, Дмитрия Синеокова, и остальных людей, погибших при проведении эксперимента. Ему вспомнились их лица — нечёткие, размытые, фотографией  на старой плёнке, — и от этого воспоминания стало грустно.
Уже отъезжая, он увидел, как налетевший порыв ветра сбросил букет и потащил его между рядами, словно желая лишить живых возможности навещать тех, кто принадлежит вечности. Букет, кувыркаясь, исчез за надгробиями, и Синеокову показалось, что это не просто ветер, а чья-то злая воля, стирающая следы их присутствия.
Промплощадка 51 была известна более других заброшенных объектов БГК тем, что на относительно небольшой площади здесь располагались три больших здания с вертикальными, уходящими под землю шахтами, в то время как на других промплощадках таких зданий обычно было по одному. Кроме того, площадку 51 обычно указывали как наиболее вероятную точку входа в подземные цеха, где проводились секретные эксперименты, — и, в частности, в тот цех, который все искали. Подъезд к зданиям сохранился хорошо, поскольку различные службы ИФМЭ часто бывали здесь по техническим надобностям. Но даже при этом площадка не выглядела «обжитой»: наоборот, она казалась местом, которое люди посещали не по своей воле, а по необходимости, стараясь не задерживаться дольше нужного.
Синеоков знал, как он думал, на этой площадке не то, что каждый квадратный метр — каждый сантиметр: он провёл здесь больше времени, чем на каком-либо другом объекте БГК, и был уверен, что никакого входа в секретную часть кольца здесь нет. Однако Даша не собиралась ничего искать и тем самым ворошить прошлое — она просила совсем о другом. Поэтому Синеоков подъехал к самому большому корпусу площадки 51 и остановился у бывшего входа в здание, на уцелевшей бетонной плите автостоянки. Здесь имелся самый безопасный проход к вертикальной шахте из всех известных ему мест.
Даша вышла и осмотрелась. Она, как и Синеоков, неплохо ориентировалась в «географии» БГК и одобрила его выбор согласным кивком. Но в её взгляде мелькнуло что-то ещё — не просто согласие, а будто она проверяла, не изменилось ли здесь что-то с её последнего визита. Они молча пошли внутрь здания. Синеоков лишь изредка подавал Даше руку, когда встречались легко обходимые препятствия в виде упавших металлических ферм или неразобранных железнодорожных путей. Металл поскрипывал под ногами, и этот скрип звучал как предупреждение. Воздух внутри был плотным, влажным, с привкусом ржавчины и чего-то ещё, неуловимо неприятного, — словно само пространство хранило в себе следы давней беды.
Наконец они вышли к шахте. Она имела самый большой диаметр среди всех шахт, и в ней было что-то циклопическое, ужасающее скрывающейся в глубине темнотой — и одновременно обладающее магнетической, притягивающей силой. Казалось, что тьма не просто заполняет пространство, а живёт своей собственной жизнью: пульсирует, дышит. Синеоков встал на край шахты и медленно опустил глаза вниз. Он уже слышал, что вода ушла и подземелье снова сухо, как раньше, но не предполагал, что тьма опять, когда он уже взрослый, окажет на него прежнее завораживающее действие. Ему вдруг вспомнился подростковый кошмар, в котором его тянуло вниз, в чёрную пустоту, и он не мог пошевелиться. У Синеокова закружилась голова — и неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы не Даша. Впрочем, она испытывала то же самое, и поодиночке они бы не выдержали притяжения шахты: оно было похоже на зов, который обещал ответы на все вопросы, но требовал за них слишком высокую цену. А вдвоём им удалось удержать друг друга в реальности и не ответить на этот зов.
Синеоков посмотрел на Дашу расширившимися, полными борьбы с собой зрачками. Она ответила ему тем же взглядом — взглядом человека, который стоит на краю и знает, что шаг вперёд будет необратимым. Синеоков помог Даше открыть деревянную коробку, в которой оказалась запечатанная урна. Даша открыла её, но продолжала стоять, не решаясь выполнить завещание Татьяны, словно это могло опять разлучить её с матерью, хотя смерть той случилась уже давно и по естественным причинам. Ей казалось, что, как только пепел коснётся тьмы, между ней и матерью окончательно закроется дверь, которую она все эти годы держала приоткрытой.
Синеоков не торопил Дашу, понимая её чувства, и в то же время находился в прострации, глядя то на Дашу, то вниз, во тьму. Ему чудилось, что в глубине шахты что-то шевелится — не вода, не ветер, а нечто, что не имело права двигаться.
Даша решила, что и здесь надо сказать несколько слов.
— Мама не случайно выбрала сегодняшний день. Она предсказала, что в ту секунду, как я сделаю это, начнётся выполнение её предсказаний. Вот и увидим: пророк ли она, как считают многие, или безумный плагиатор чужих стихов!
Синеоков слегка покраснел: ему стало неловко, что Даша напомнила, как он не верит в мессианство Татьяны. А может быть, подумал он, она и сама не верила и, хотя всех убеждала в обратном, в глубине души сомневалась — и теперь укоряет не его, а себя?
— А кто вообще подвиг Татьяну на предсказания? Насколько я знаю, до больницы она ни в чём таком замечена не была? — спросил Игорь.
— Как кто? Академик Логинов! Мы все работаем на него, неужели ты до сих пор не знал? — сказала Даша, бросив удивлённый взгляд на Синеокова. В этом взгляде было не только удивление, но и тень разочарования, будто она наконец поняла, почему между ними пролегла пропасть, которую уже не перешагнуть.
— Ну, так уж и все! Я, например, нет. Паша его не любит и слышать о нём не хочет. Его отец, Владимир Лушин, перед экспериментом называл академика двуличным и говорил о нём крайне нелестно. Поэтому Паша и Ольга не общаются с ним — только я, изредка, по крайней научной необходимости, — сказал Синеоков.
— Поэтому я с вами и порвала. Вы не понимаете — и никогда не понимали — масштаб фигуры академика Логинова. Всё, что он делает, он делает для высшей цели, не для себя. А вы трое только о себе и думаете! — сказала Даша.
— По кругу ходим в разговоре! — тяжко вздохнув, произнёс с грустью Синеоков. — Мы на кладбище уже это обсуждали.
— Да! — согласилась Даша. — Пожалуй, сейчас оставим это и приступим к тому, зачем приехали.
Даша наконец начала медленно, прощаясь, высыпать прах в шахту, говоря при этом:
— Пусть прах идёт к праху, душа — к усопшим душам, а свободный бессмертный дух — в обитель вечного разума, где он объединяется со своими друзьями!
Даша с печалью смотрела, как падает пепел, будто ещё раз прощалась с матерью — теперь окончательно.
— Она всегда хотела быть там, с ними, — сказала Даша, имея в виду Синеокова и Воронина.
— Да, — согласился Игорь и добавил: — Но у тебя сейчас такой вид, словно ты ждёшь проявления в этой шахте какого-то знамения. Учти: если что-то и случится, это будет из разряда самосбывающихся предсказаний — когда что-то происходит не потому, что должно было случиться, а потому, что этого очень ждали. А мы находимся в состоянии явно разгорячённого сознания и можем вообразить всё, что угодно!
Словно подтверждая слова Синеокова, тьма в шахте приподнялась навстречу пеплу и как-то особо приняла его, будто только и ждала этого момента. Движение было неестественным: тьма не просто поглотила пепел, а втянула его, как живое существо втягивает добычу. После этого ничего не случилось, хотя, судя по выражению лица Даши, она чего-то ожидала. Но так ни в чём не дождавшись, Даша с некоторым промедлением бросила урну и деревянную коробку вслед пеплу. Урна и коробка также бесследно исчезли во тьме, и на секунду Синеокову почудилось, что шахта вздохнула.
Постояв ещё с минуту, Синеоков тихо спросил:
— Ну что, пойдём?
— Да, — так же тихо ответила она, вытирая платочком часто бегущие слёзы.
Они синхронно повернулись и… оба вздрогнули: здесь, как оказалось, находились не одни. За их спиной, метрах в пяти, стояли шесть человек. В трёх из них Синеоков признал своих ночных постояльцев — двух странных парней и девицу. Они смотрели на Синеокова и Дашу в упор, не говоря ни слова. В их глазах читались разные чувства. Кто-то, похоже, знал о пророчестве и был разочарован, что ничего мистического не произошло. Кто-то сочувствовал Даше, определённо зная, зачем она здесь, и соболезновал её страданию. В общем и целом, это были обычные человеческие чувства, ничего необычного или угрожающего. Но, помня, что это, возможно, опасные люди — во всяком случае, опыт предыдущего общения с ними заставлял так думать, — Синеоков не знал, что может сулить теперь эта встреча.
Он взял Дашу за руку и крепко сжал её, пытаясь успокоить и показать свою уверенность в благополучном разрешении ситуации, хотя уверенности на самом деле в нём не было. Синеоков сделал шаг к выходу из здания, желая увидеть, как поведут себя их нежданные «гости». Они не шевельнулись, продолжая смотреть, как смотрели. Выглядело всё так, будто Синеокову и Даше надо медленно и тихо пройти мимо замершего в раздумье медведя, не изменив ему настроения и не разбудив ярость. Синеоков сделал ещё шаг, увлекая Дашу за собой. Группа не шевелилась, но тут у женщины — пусть и одетой, как остальные, в костюм цвета хаки, но всё равно остающейся привлекательной, во всяком случае для Синеокова, у которого опять некстати мелькнула соответствующая мысль, — сработала рация, висящая на перекидном ремне через плечо. Послышалась отрывистая, непонятная Синеокову и Даше фраза, после которой молодые люди все как один развернулись и побежали из здания.
Даша и Игорь переглянулись, совершенно не понимая, что происходит. Опасность вроде миновала — если вообще была. Но, встревоженные непонятной встречей, они решили не задерживаться и как можно быстрее оказаться снаружи. Они подошли к такси. С ходу уселись, Игорь завёл двигатель, но вместо того, чтобы уезжать, вдруг указал пальцем на неприметное здание метров за двести от основного комплекса и с изумлением произнёс:
— Послушай, а ведь это машина Ольги Ворониной! Откуда она тут взялась?
— Не выдумывай, сейчас все машины похожи. Не может быть такого совпадения! — сказала Даша, тем не менее напряжённо вглядываясь — и пытаясь рассмотреть скорее не машину, а молодых людей, которые живо бежали к предполагаемой машине Ольги. Было совершенно непонятно, зачем они это делают.
— Да я уверен! У неё крыло мятое, за версту заметно! Да вот и сама Ольга — она утром из дома в этом ярком платье выходила! — громко произнёс Игорь, включил передачу и, резко развернувшись, помчался к явно нуждающейся в помощи Ольге, «змейкой» обходя препятствия и глядя, как в окнах здания, из которого Воронина только что вырвалась, мелькают всполохи огня.


Рецензии