Глава 91. О жареной картошке

После совещания, на котором мое опоздание из отпуска было преподнесено с такой серьезностью, словно речь шла о государственном преступлении, несколько офицеров собрались в канцелярии нашей роты. На столе появились бутылки пива, нехитрая закуска, и постепенно разговор перешел на более приятные темы.
– Ну что, Иванов, – усмехнулся Талалихин, разливая пиво по стаканам, – поздравляю! Легким испугом отделался. Я уж думал, тебе сегодня такое взыскание впаяют, что до капитана будешь дослуживаться еще лет десять.
– Да ладно тебе, — отозвался майор Зарайский. – Человек из отпуска опоздал всего на несколько дней. Бывает. Тем более объяснение у него вполне уважительное. Попробуй сейчас летом на севере билет достать!
– А я вот что скажу, – вступил в разговор Мультик. – Иванов, ты, оказывается, вовремя вернулся. Пока тебя здесь не было, у нас земля под ногами ходуном ходила.
– В каком смысле? – удивился я.
– В самом прямом. Землетрясение у нас было. На пять баллов! В смысле силой 5 баллов.
– Ничего себе! И когда?
– Да вот как раз 31 мая. Карпаты хорошо тряхнуло. Некоторые люди даже из домов выскакивали. Я, правда, сначала подумал, что кто-то в соседней квартире шкаф роняет. А потом смотрю – люстра раскачивается, посуда звенит.
– А в части что-нибудь случилось?
– Да нет, обошлось. Разве что кое-где штукатурка потрескалась. Но разговоров было! Закарпатье у нас, оказывается, не такое уж спокойное место, как кажется приезжим.
– Значит, пока я на севере билеты искал, вы тут землетрясения переживали, – улыбнулся я.
– Вот видишь, – подхватил первый Талалихин. – У каждого свои испытания. Ты боролся с транспортной системой страны, мы – с тектоническими плитами. И, заметь, никто из нас не просил за это дополнительного отпуска!
Все засмеялись.
– Ладно, Иванов, — сказал Тропинин, поднимая стакан. – Давай за возвращение в строй. И чтобы в следующий отпуск ты возвращался исключительно по расписанию. А то, не дай бог, опять что-нибудь произойдет. У нас тут, знаешь ли, без тебя даже земля неспокойна.
Мы чокнулись стаканами. Напряжение, оставшееся после совещания, постепенно рассеялось. И хотя неприятный разговор о моем опоздании еще не совсем выветрился из головы, все закончилось вполне по-товарищески.
После того, как пиво выпили, офицеры разошлись по своим ротам. Я тоже вышел из казармы на свежий воздух.
– Эй! Замполит! Тебе в мехпарк случайно не надо?
Вот хамло! Это я про зампотеха, который упорно не желает обращаться ко мне по имени-отчеству.
– Эй, зампотех! – еще громче отозвался я. – Случайно надо!
– Ну, тогда пошли. Вдвоем веселее, – совершенно невозмутимо предложил Гунько. – А как пойдем: по дороге или лесом?
– Пойдем лесом. И ближе, и красивее, – ответил я.
Мы направились в сторону мехпарка. Погода стояла хорошая, хвойный лес после недавних дождей пах влажной землей и хвоей. Сосны шумели над головой, под ногами пружинила прошлогодняя хвоя.
Но едва мы вошли в лес, как Гунько насторожился. Он замедлил шаг, принюхался и подозрительно огляделся.
– Ты чего? – спросил я.
– А разве ты ничего не чувствуешь? – удивился он.
– Что именно?
– Дымком тянет.
– Ну и нюх у тебя!
– А как же! Как у ищейки!
Гунько пошел на запах, словно действительно взял след. Вскоре он остановился возле густых кустов, раздвинул ветви и заглянул внутрь.
– Ну, точно! Вот гады! Опять картошку жарят!
С этими словами он бросился вперед. Я обошел кусты и увидел вполне мирную картину. Пятеро солдат из нашей роты расположились возле костра. На огне стояла большая сковорода, в которой аппетитно шкворчала картошка с салом и луком. Судя по запаху, до готовности оставалось совсем немного.
У меня даже, как говорится, слюнки потекли. Ребята, увлеченные приготовлением обеда, не сразу заметили наше появление. А когда заметили, то замерли, словно их застали за совершением особо тяжкого преступления.
Гунько же не стал тратить время на разговоры. С разбегу он ударил ногой по сковороде. Та перевернулась, и картошка разлетелась по земле. Затем зампотех схватил лежавшую рядом гитару и со всей силы ударил ею о дерево.
– Стой! – крикнул я, но было поздно.
Гитара разлетелась на части. Несколько секунд все молчали. Солдаты смотрели на разбросанную картошку, на обломки инструмента, потом на Гунько. Их лица выражали такое потрясение, что я невольно засомневался, правильно ли понял происходящее.
И тут я заметил рядового Кульбаева. Он, не обращая внимания на разыгравшуюся сцену, торопливо доедал хлеб с салом. Я даже глазам своим не поверил.
– Ущипните меня, – попросил я. – Мусульманин сало ест?
– Ничего! – рассмеялся Кульбаев. – Мулла тем, кто в армии служит, разрешает!
– Да не так больно! – взвился я, потому что Гунько с нескрываемым удовольствием действительно сильно ущипнул меня за руку.
Тем временем зампотех уже перешел к допросу.
– Ну что, самовольщики? – спросил он с довольным видом. – Сбежали с места службы?
– И ничего мы не сбежали, – грустно ответил младший сержант Пичугин. – Просто есть хочется.
– И тебе не стыдно? Ты же сержант!
– Ну и что, что сержант? – недоумевал Пичугин. – Есть-то всем одинаково хочется.
Он печально оглядел разбросанную на траве картошку и тяжело вздохнул. Гунько, похоже, считает, что одержал блестящую победу.
– А ну марш все в парк! Я еще подумаю, как вас наказать!
Солдаты поднялись. Никто не спорил, но по их лицам было видно, что хорошего отношения к зампотеху у них после этого не прибавилось.
Когда ребята ушли, я повернулся к Гунько.
– Зря ты так.
– Что? Может, я не прав? – мгновенно взвился он. – Может, их и наказывать не надо?
– Наказать-то, конечно, нужно. Но вот картошку надо было разрешить им съесть.
Гунько посмотрел на меня так, словно я предложил наградить нарушителей.
– Это еще почему?
– Потому что они бы и наказание правильно восприняли, и уважали бы тебя за справедливость. А теперь ты только обозлил их и настроил против себя. И потом, что это ты солдат гадами называешь?
– Ага! – усмехнулся зампотех. – Ты еще скажи, что если завтра в бой, то они мне в спину стрелять станут!
– Нет, не хочу я этого говорить. Только как-то не по-людски ты поступаешь.
– Добренький ты замполит!
– А гитару зачем сломал? Кстати, чья она?
– Да какая разница! – отмахнулся Гунько.
Как оказалось, разница была большая. И очень скоро мы в этом убедились. В мехпарке нас уже поджидал старший лейтенант Ефремов. Вид у него был такой, что я сразу понял: разговор предстоит неприятный.
– Ах ты, сучонок! – без всяких прелюдий произнес он.
И тут же кулаком ударил Гунько в лоб. Зампотех пошатнулся и упал, но почти сразу поднялся. Солдаты, находившиеся неподалёку, с нескрываемым удовольствием наблюдают за происходящим. Похоже, в их глазах начиналось торжество справедливости.
– Кем это ты себя возомнил, щенок? – продолжал Ефремов.
И снова ударил Гунько в лоб. Тот опять поднялся, но уже не так быстро и уверенно.
– Гитара та концертная была! И вообще, подарок! Недомерок хренов! Жиклер, блин! Только и можешь, что гадить.
Следующий удар пришелся в живот, затем – по шее. Гунько больше не поднимался. То ли действительно не мог, то ли решил, что лучше немного полежать и переждать бурю. Но Ефремов не унимался.
– Давай, вставай, чмошник!
Зампотех лежал на земле. Солдаты с интересом наблюдают за сценой, выглядывая кто из-за машины, кто из-за угла здания. Ефремов постоял над ним, словно раздумывая, что делать дальше, а затем ударил носком туфли в область левой почки. Гунько согнулся, стал извиваться по земле и застонал.
– Научи уже себя думать! Понял?!
Ефремов смотрел на него с такой ненавистью, что я невольно задумался, насколько же дорогой была для него та гитара.
Я никак не могу отделаться от мысли: куда же подевалась вся напыщенность нашего зампотеха? Еще недавно он командовал, грозил наказаниями, называл солдат гадами, а теперь лежал в грязи и не мог произнести ни слова. Наконец он кое-как приподнялся.
– Извините, Олег Дмитриевич, – закашлявшись, проговорил Гунько. – Я куплю вам новую гитару.
Ефремов немного успокоился.
– Хорошо. Посмотрим, что ты выкупишь.
Затем он повернулся ко мне.
– Анатолий, что же ты его не удержал?
Я пожал плечами.
– Он так быстро побежал, что я даже не успел сообразить. Я даже подумать не мог, что он может такое учудить.
Ефремов усмехнулся.
– Ладно, ладно. Мне солдаты уже рассказали, что он бегом прибежал. Не за шиворот же его было держать. Да и разговор ваш они подслушали, так что я на тебя не в претензии.
Гунько наконец поднялся. Грязный, помятый и совершенно потухший, он отряхнулся и направился к умывальникам. Я проводил его взглядом.
Вот так обычная жареная картошка превратилась в целое происшествие. Причем неприятности достались не тем, кто ее жарил, а человеку, который решил, что командовать – значит иметь право ломать чужие вещи и унижать подчиненных.


Рецензии