Записки старого Залмовера

Записки старого Залмовера
Владимир Рабинович

Мне восемьдесят четыре года, и я сижу в Израиле на балконе у внучки Светы. Иврита я не знаю, автобусов боюсь, денег у меня нет: пособие я отдал Свете в первый же день, вместе с паспортом. Сын Толя сказал: «Папа, пиши воспоминания». Я понимаю, это чтобы я не разложился от безделья. Ну хорошо, пишу.

Когда я родился, никто не записал. Весна восемнадцатого года, власти в Горвале не было, было не до метрик. Мама помнила, что после Пейсаха. Хотели записать первое мая, но я сказал: неудобно в такой светлый праздник. Записали двадцать восьмое апреля. Потом медкомиссия решила, что я вру про свой возраст, и сделала меня на год моложе. Потом учитель, чтобы меня взяли в пятый класс, сделал на два года старше. Так что сколько мне на самом деле лет, знает только Бог. А в Бога я перестал верить во втором классе, так что спросить не у кого.

Мама у меня была голова. Когда папу забирали на германскую, она пошла к «специалистам», и те «сделали ему ногу»: впрыснули в колено керосин. Доктор понюхал и посадил папу на гауптвахту. Мама не успокоилась и пошла к другому специалисту, тот «сделал ему глаз». Папа на всю жизнь остался кривой на правый глаз, зато на фронт не попал. Потом он всю жизнь упрекал маму, что ее брат так и не дал обещанные четыреста рублей приданого. А жили дружно.

В Буде-Кошелёвской папа купил на последние деньги кожу и при соседе-сапожнике спрятал ее под пол, а сверху для надежности поставил ножку кровати. Фундамента у дома не было. Ночью сосед сделал подкоп. Папа пошел с милиционером к соседу, тот милиционера пропустил, а папу гнал с дубиной до самого дома. Больше папа никому не жаловался. Родители сидели и плакали. Мама заняла у брата новенькую десятку, и они стали печь хлеб с картошкой, припёк пятьдесят процентов, и продавать грузчикам бутерброды с медом. Отдали десятку и выжили.

В пятнадцать лет меня отправили в Ленинград. В энергетический техникум не взяли. Завуч шепнул мне на ухо: «Таких, как вы, не принимаем». Каких таких, он не уточнил, я и так понял. Взяли в техникум «Союзутиль», учиться на заготовителя тряпок и костей. Физику я сдал на пятерку, потому что сказал «конская сила» вместо «лошадиной». Учительница так смеялась, что не смогла поставить меньше.

Есть хотелось всё время. Мой друг Илья Эренбург, не тот, другой, научил меня садиться с краю длинного стола в столовой и передавать тарелки дальше не все. Я до сих пор не понимаю, как в меня влезало три первых и шесть кусков хлеба. На разгрузке арбузов нас выгнали в первый же день: мы их роняли и потом ели.

Потом была Военно-медицинская академия. Профессор Тонков на экзамене посадил меня рядом с собой, и если кто-то ошибался, спрашивал меня: «Как там в моей книге написано?» Я ему цитировал его книгу. Пятерку он мне, конечно, поставил. На пятом курсе я получал Сталинскую стипендию, тысячу рублей, больше, чем военный врач.

Через три дня после начала войны наш курс повели на вокзал. Жены шли рядом в строю и плакали. Моя Лена по дороге купила у чьей-то жены билет в театр. Этот билет я ей потом шестьдесят лет не мог простить, хотя она прошла блокаду и писала мне на фронт каждую неделю.

На войне было всякое. Ездовые разбегались по своим хатам вместе с лошадьми. Шофер сказал, что машина сломалась, а когда я приказал ее сжечь, вдруг завел. Потом мне сказали, что он хотел остаться у немцев, но пожалел меня. Командир полка обещал меня лично расстрелять за то, что я якобы бросил медпункт, а когда разобрался, даже не извинился. Я был начальником похоронной команды по совместительству и писал бирки на безымянных по спискам из штаба. Поэтому некоторые, кому пришли похоронки, потом вернулись живыми. Это я их похоронил по ошибке.

Под Прохоровкой я лежал у окопа, привстал, чтобы прыгнуть, и осколок попал под левый сосок. Если бы я не встал, он попал бы в сердце. Под Кировоградом меня подбросило взрывом, а когда упал, я пошевелил руками и ногами и побежал дальше. Тот осколок до сих пор сидит у меня в голени. В Израиле его тоже не вынимают.

Командир бригады полковник Хватов сказал на совещании офицеров: «Самый храбрый офицер у нас Залмовер, хотя он и еврей». Я до сих пор не знаю, обижаться мне на это «хотя» или гордиться.

В Румынии меня чуть не расстреляли за лошадь. Старшина поменял нашу клячу на армейскую, с клеймом, которую местный забрал себе в сорок первом. На переправе через Прут этот хозяин заявил, что его ограбили. Чрезвычайная тройка сняла с меня ремень и погоны и сказала, что одного такого они только что расстреляли. Тут пришел мой хозяйственник с председателем горсовета. Ремень мне вернули, погоны тоже. Лошадь не вернули.

После войны казаки набили мне морду, потому что я заступился за медсестру и сдуру скомандовал «В ружьё!». На следующий день генерал перевел наш госпиталь подальше от казаков: связываться с ними он не хотел. А потом меня понизили в должности, потому что я вызвал к себе жену и не захотел продолжать с Валентиной Михайловной. У Валентины Михайловны была подруга, а у подруги был начсанарм.

В пятьдесят втором году профессор поставил мне четверку, а всему курсу пятерки. Весь курс мне сочувствовал. Во Владивостоке один начальник отделения, единственный у нас не еврей, написал донос, что все евреи в госпитале вредители, а я ставлю лишние брюшные тифы. Назначили комиссию. Но тут умер Сталин, и письмо спустили на тормозах. Доносчика потом перевели, уволили, и он умер от инфаркта. Я, как инфекционист, говорю: это не возмездие, это сосуды.

Я открыл новую болезнь, дальневосточную скарлатиноподобную лихорадку, и защитил по ней диссертацию без единого черного шара. В Минске я был главным эпидемиологом города, победил дизентерию в пионерлагере, чесотку и холеру. Меня представили к ордену Красной Звезды, но нужен был белорус. Белоруса не нашлось, поэтому ордена не дали никому.

Лена умерла в двухтысячном. До этого она три года лежала слепая. Пока я работал, одиночества не чувствовал. Квартиру я подписал дочке Любе, сыну помогал как мог, и он, надо отдать ему должное, ничего не сказал. Последняя заведующая лабораторией была очень способная, и ей не нравилось, что люди приходят спрашивать меня, а не ее. Когда я сказал, что ухожу, меня никто не отговаривал.

Теперь я живу у Светы. Она ухаживает за мной, как за ребенком. Утром я слушаю израильское радио, хоть и ничего не понимаю, вечером смотрю телевизор. Иногда тайком плачу, потому что всё время что-то делаю не так и мне ничего не прощают. Но меня не обижают. Здесь уважают старость.

Наследства я не оставляю. Всё, что было, я раздал, так что ссориться моим детям не из-за чего. Пусть дружат.

А дату рождения пусть на памятнике пишут какую хотят. Их у меня три, выбирайте любую.


Рецензии