Почем добыча? 13. Каин и Авель
— Аскольд, скажи, ведь мы скоро прибудем к вам, — Настя стояла у экрана, на котором светилась столичная планета Империи Росси: яхта уже вышла из гиперпространства и теперь висела в космосе над Тринитом — оставалось спуститься в челноке. — А показываться в брюках перед твоей мамой, да и вообще у вас… как-то странно. Можно нам всем переодеться? Я не знаю, что у вас при дворе носят. Мне бы хотелось в платье. Как-то не подумала раньше. Дома могла бы заказать в ателье пошить, по своему вкусу. Как быть?
— А почему «странно» в брюках? — Аскольд удивлённо повернулся к ней, и Настя, чуть смутившись, объяснила:
— Потому что у нас так к бабушкам ходят. К пожилым — в чём удобно, а к тем, кого уважаешь по-особенному, — в платье. Ладно… да что это я? — она вдруг осеклась и положила голову ему на плечо. — О каких-то нарядах думаю, а ты ведь домой вернулся, считай. И ведь тебя предали. А это — как ножом по сердцу.
Он молча погладил её по волосам. Потом взял её за лицо, заглянул в глаза — так, что всё остальное на мгновение перестало существовать.
— Да, не буду скрывать: я очень волнуюсь. Представить, что тебя продал твой же брат, за которым я приглядывал, когда тот был маленьким, — это очень сложно. Это шрам на сердце. Но ты зря считаешь, что меня не волнует то, что тебя. Есть салоны, где тебе покажут, какой наряд хочешь, и там же можно переодеться — тебе быстро сошьют. А лучше всего: во дворце есть личный портной. Ты нарисуешь — он быстро пошьёт.
Подбежал Михаил:
— Аскольд, а в чём во дворце нам ходить?
Аскольд рассмеялся:
— Вы словно на одной волне! Только что Настя об этом спрашивала. Ей не хочется перед мамой в брюках предстать. Не переживайте, проблема решаема быстро. Кстати, к отцу при дворе обращаются «Ваше Императорское Величество» — так положено по этикету. Но он вам сам скажет, как ему угодно быть названным. Вы ещё перед такими особами не представали, надо соответствовать?
— Будете, — успокоил его Аскольд. — Я ещё Насте небольшие украшения подарю. Да, вы и в таком виде понравитесь маме. Только… что предпримут по поводу моего брата?
Настя переглянулась с Михаилом и осторожно сказала:
— Это только моё предположение. Но он, вполне возможно, как узнает, что ты жив, постарается сбежать с пособниками своего преступления. Надо, чтобы около него были верные твоему отцу и тебе… как у вас называются охрана? Гвардия? А во главе — верный помощник. Он точно не предаст. Мне даже неловко: не знаю, как его звать. Такой молчаливый и верный. Думаю — хотя кому тут моё мнение, помимо Михаила и Аскольда, важно, — надо сначала послать помощника на планету, ко дворцу, чтобы он всё организовал.
Раздался голос Георга. Он стоял в дверях — видно было, что слышал всё.
— Дочь моя, я тоже согласен с таким твоим выводом. А если начнёт сбегать — то какие ещё доказательства нужны? А зовут его Севан. Его семья у нас на службе — уже не знаю, сколько сотен лет. Служили и отличались верностью. Только придётся сына тогда отослать на закрытую для посетителей планету: в карцер императорских особ не сажают. Так и порешим. Сначала Севан соберёт старейшин, приставят императорских гвардейцев проследить, чтобы не покинул дворец никто — даже слуги. Среди них могут быть те, кто заодно с Мифаилусом.
---
Челнок отделился от яхты и мягко пошёл вниз — сквозь перистые облака, вдоль серебристых следов транспортных капсул.
Тринит встречал их огнями и цветом. Три холма, опоясанные мостами из прозрачного сплава, которые издалека казались струящимся серебром. Небоскрёбы не тянулись вверх — они вырастали из земли, обтекаемые, органические, словно вода веками обтачивала камень.
Дворец стоял на самом высоком холме, окружённый садами, где деревья были высажены по древним правилам гармонии: каждое — на своём месте, каждое — как нота в симфонии. Стены из полупрозрачного камня светились изнутри, колонны напоминали застывшие волны, а купол — раскрытый цветок.
Там сейчас всё забегало.
Севан прибыл первым — тихо, без эскорта, чтобы не поднимать шума. Объявил сбор старейшин. Гвардейцы бесшумно заполнили коридоры, галереи, дворы: в тёмно-графитовой форме, без блеска, без украшений — они были словно тени дворца, слитые с сумраком колоннад и глубокими нишами. Никто не покидал дворец, никто не входил — только те, кого назвали по имени.
Императрица, услышав движение, вышла из своих покоев, волнуясь:
— А где мой муж?
— Не волнуйтесь, — спокойно ответил Севан. — Скоро его увидите.
А в восточном крыле дворца Мифаилус стоял перед зеркалом и поправлял локоны волос. Любовался собой: статной фигурой, красиво расшитым камзолом — не таким, конечно, как носили в дремучей древности.
— Разве кто может сравниться со мной? — говорил он своему отражению. — Только я достоин править такой Империей.
Он нарядно взмахнул рукавом — камзол играл золотом и тёмно-синим шёлком. За окном что-то произошло. Он обернулся, нахмурился, подошёл и отодвинул тяжёлые бордовые занавески — плотные, с золотой каймой, они распахнулись с глухим шорохом. За окном двор темнел от гвардейцев в их неяркой форме, мчались слуги.
— Вот, я стану Императором, — бормотал он, — и поменяю тут многое… Что за шум? Почему люди бегают? И зачем их загоняют во дворец Имперская гвардия? Отец вернулся? Надо выйти, посмотреть.
Он вышел из покоев — и не заметил, что за ним следуют. Двое гвардейцев в графитовом держались на почтительном расстоянии, неотличимые от сумрака галереи.
---
Он вошёл в большой зал, где полукругом сидели старейшины. Молча.
— Что за сбор? — надменно спросил он, окинув их ледяным взглядом. — Отвечайте, когда вас спрашивает наследник престола.
Сзади раздался голос Севана — ровный, спокойный, как тихая вода:
— Вас никто не объявлял наследником. Сбор объявил я. Как того пожелал ваш отец. А вам, Мифаилус, лучше в своей комнате побыть пока. Гвардейцы вас проводят.
Гвардейцы встали по бокам — вежливо, незаметно, но Мифаилус почувствовал себя под конвоем. Это было недалеко от истины. Он вскинул подбородок, прошёл мимо — как победитель, но внутри уже всё звенело.
В своей комнате он попробовал успокоиться бокалом очень редкого вина. Не помогло. Вспоминая слова Севана — «вас никто не объявлял наследником» — он, словно маленький и капризный ребёнок, вышел из себя: начал бросать об стену бокал за бокалом, потом дело дошло и до бутылки очень дорогого вина. Осколки летели к стене, вино растекалось по полу тёмными лужами, а он стоял посреди этого разора и тяжело дышал.
«Он не вернётся, — уговаривал он себя. — Не может вернуться. Я всё сделал правильно… я всё сделал правильно…»
Но эти слова уже никому не помогали.
---
Его позвали на совет старейшин.
Он шёл по коридору, поправляя камзол, прихорашиваясь перед незаметными зеркальцами в стенных панелях — так, будто внешний вид мог спасти. Двери в большой зал открылись перед ним — и он застыл на пороге.
Там стоял отец.
А рядом — его старший брат.
Живой. Постаревший, исхудавший, но живой. Аскольд держался прямо, и только глаза — те самые глаза, которые Мифаилус когда-то знал весёлыми — смотрели теперь спокойно и в то же время с бесконечной болью.
Мифаилус открыл рот — и не смог сдержаться:
— Как… ты жив?
Он затравленно оглянулся — и понял всё сразу, как понимают виноватые: погубил себя. И не только сейчас, но и когда решил избавиться от Аскольда. Словно повторил то, что когда-то решил сделать Каин с Авелем: «где брат твой?» — а ответ уже был написан на его лице, прежде чем он успел что-либо сказать.
— Я жив, брат, — тихо ответил Аскольд. — Слава тем, кто меня нашёл. И тем, кто не прошёл мимо.
Георг повернулся к нему — и голос его, обычно твёрдый как адамантий, дрогнул:
— Мифаилус. Твой брат был продан. В рабство. На планету, где его заковали в цепи и колодки. Ты хоть раз в своей жизни подумал о том, что он — живое сердце? Что он — сын, брат, человек?
Мифаилус опустил глаза. Он хотел что-то сказать — оправдание, обвинение, хоть что-нибудь, — но слова умерли на губах. Молчание старейшин давило на него сильнее любого крика.
— Его облекут в простую одежду, — сказал Георг ровно. — И навсегда поселят на закрытой планете. Откуда выхода не будет.
Гвардейцы взяли Мифаилуса под руки — мягко, но твёрдо. Он не сопротивлялся. Всё, что в нём было гордого, алое и шумное, вдруг умерло, как свеча в сквозняке. На пороге он обернулся — как будто хотел что-то сказать.
Но Мифаилус промолчал. И вышел — шаг за шагом — в коридор, где его ждала тьма его собственного решения.
Георг тихо произнёс:
— Мы посчитали его мёртвым. А он считал мёртвым моего сына. Оба ошиблись. Но он — по своей воле. А мой Аскольд — нет.
Аскольд склонил голову. Он не знал, что ему чувствовать: облегчение, боль, жалость? Всё смешалось в одном — как снежная буря в степи.
— Идём, — тихо сказал он себе. — Мама ждёт.
И он пошёл — к матери, к дому, к новому дню, который начинался не с горя, а с дороги.
Настю, Михаила, Артура, Артёма, Владимира, Дениса и Диму разместили пока в комнатах при дворце — уютных, со светлыми обоями и мягкими кроватями, каких они давно не видели. Настя и не догадывалась ещё, что совсем скоро, после того как портной сошьёт ей платье, ей предстоит знакомство с самой Императрицей Элизабет — и это знакомство станет отдельным, тёплым событием.
1 глава http://proza.ru/2026/11/13/65
14 глава
Свидетельство о публикации №226111700249