Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.

разгадка

Такого подарка Евгений Михайлович не ожидал.  Сама  его правота, сама его победа валила эти деревья. Техники почти не было видно из-за  летящих с неба то отвесно, то наискосок   снежных струй  , и деревья   рушились словно  бы  сами , тревожно дергая  ветками в такт собственной   гибели и падению своих безупречных длинных  стволов.  Деревья  валились  ,   почти  совсем не согласуясь с действиями снующих   людей и машин, чья  неживая работа   сопровождалась  сизым дымом и громким тарахтением..  Все это было настолько восхитительно для Евгения Михайловича, что он остановил автомобиль  и  специально  смотрел  только   на  верхушки  деревьев  , воображая, будто  это он сам убивает лес перед больницей.
Снегопад был ненормальный. Несущаяся с неба  белая  река   вымывала и опрокидывала одно дерево за другим  в  состоящий из  перекрестий стволов, земляной каши  и луж грязный  хаос  внизу   .  Снежинки ложились на опилки , почти сливаясь с ними издали, и был в этом печальный странный знак,  некий признак смешения всего со всем , признак холодной , грязной неразберихи.
Евгений Михайлович понял, что лесоповал идет не настолько быстро, чтобы он успел насладиться безобразием  очищенного от деревьев места , да и , собственно, самих деревьев ему было жаль. Евгений Михайлович    всегда был противоречив  в  этом  вопросе . Уничтожив  участок   природы под  собственную дачу, он   искренне сетовал и горевал от наступления  других людей на выжившую дикость….
Но тут все   было  другое, и радость была совершенно особая.
Больница оказалась совсем  рядом, но, приглядевшись, Евгений Михайлович, отметил, что   стояла  она   все же  не совсем уж  среди  леса  еще и до того, как лес погиб. Даже сквозь плотную ткань снегопада  были видны    массивы темных корпусов больницы   , и  была  заметна серьезная  пустота между ними и ближайшими деревьями.
Он подъехал к воротам и обернулся. Темное тепло остатков осени еще готово было сопротивляться первому снегу.  Почти  все  снежинки  гибли     при соприкосновении  с землей , захватив своим неисчислимым количеством только воздух. Асфальт дороги  так просто дышал паром, как животное   и,  уничтожая  падающий    снег , переделывал  его в бурую воду.
Евгений Михайлович уже хотел делать  надменно – начальственное лицо, чтобы кратко и неоспоримо объяснять, зачем приехал и почему побрезговал  пропуском в больницу, поскольку приехал он без предупреждения , и пропуска не было. Но ворота распахнулись перед ним, словно их провинциальным ,  измотанным , изношенным железкам и бетону нечего было возразить и  тем более запретить что-то дорогой машине. А  может, из-за  атак   снегопада    охранникам было лень выяснять и ругаться , чтобы потом все равно пропустить  солидного посетителя.
Внутри было то же самое. Вихри громадных снежинок   слетали  вниз , облепляли собой все , на что натыкались.  Их  полчища   беспрерывно меняли свое  направление, носясь   вокруг неумолимой холодной силы , которая ими управляла , как  собака  возле  хозяина   .
Настал момент, когда пришлось   перестать    любоваться белыми путями снега от неба  до исчезновения , как он это делал  в пути, и выйти  в  непогоду   . Евгений Михайлович остановил машину и вылез.
Снег сразу ощупал нового человека, заставляя расплачиваться за нежнейшие касания снежинок холодной водой на лице. Евгений Михайлович с наигранным, сочувственным ко всему ужасом, огляделся.
Было еще,  в общем , совсем не поздно  ,  но  дневной свет был изгнан  с неба   снежными тучами    и  теперь он   особым образом  сгустился над землей. Все выглядело непривычно: и предметы , и движения. Но это необычное освещение не смогло скрыть от Евгения Михайловича того  угрюмо – печального состояния , в котором находилось место, куда он прибыл. 
Больница была настолько бедна и убога, настолько не имела избытка хоть в чем-то, что все предстало перед Евгением Михайловичем чуть ли не первозданным и вечно – изначальным. Еще и начавшаяся зима со своим  опыляющим землю белыми семенами холода  неугомонным   ветром     делала каждое перемещение  черных  размытых фигур вдали строгим , вынужденным и гармоничным , поскольку перемещения эти были  вызваны  самой крайней необходимостью пребывания на улице, а не капризом и прихотью человека.
Все от всего отделял  белый косой полет снега. И все сейчас существовало природной самостью, понятной и неизбежной , как смена дня и ночи. 
Не только снег, холод и искаженный снегопадом   свет окружили Евгения Михайловича, но и сильнейший запах еды.  Такой  запах  , от которого  он бы    немедленно  удрал, если  бы  находился     в городе . Но тут  бежать было  некуда, и вонь  воцарилась  в  его носу . Было не исключено , что здесь   обитал  самый простой голод ,  и запах еды, любой еды, был желанен  и  властвовал     в этом месте ,  не считаясь   с  чьими –то   капризами  и брезгливостью .
Из-за большого количества летавшего снега  все стало далеким, еле различимым. Но колонны  низведенной до одного из корпусов дурдома   бывшей  усадьбы  снегопад проглотить не смог, в отличие от ставших серыми пятнами более поздних построек. Сергей Геннадиевич  находился в главном корпусе, быть которым и приговорили особняк.  Щуря  глаза   от  сырых  ударов  снега  ,Евгений Михайлович  двинулся   туда, в направлении висевшей над колоннами  треугольной   крыши .
Высокие сетки, огораживающие громадные площадки для выгула больных, возвышались остовом, арматурой , на которую наставшая зима лепила белые завесы, а в каких-то местах -  почти стены. Когда Евгений Михайлович шел мимо , то он   , конечно, и представить не мог , что в такой погодной жути кто-то может гулять, но ошибся.
«Дядь, тебя  чего  за решетку-то посадили? Баловался?»- спросил его веселый голос.
За решеткой , совсем  рядом от вздрогнувшего Евгения Михайловича стояли двое. Может, он их и не заметил   , потому, что они были так близко ,  а он   смотрел вдаль  , утруждая  глаза поиском далеких желанных , теплых зданий , куда    он хотел скорее убежать от снега.
Оба  пациента  были одеты в синие больничные халаты. Их  ткань  в особом свете ненастного дня казалась бархатной  и нежной. Тот, кто пошутил , имел желто-пегие глаза и совершенно такого же цвета зубы и волосы. Кожа рук , лица  и   губ были тоже одного  красного цвета , из-за чего  губы  сливались с кожей   и были неразличимы . Словно его    нестарательно и экономно – расчетливо  нарисовали  всего   тремя цветами : желтым , красным и синим. Больной и  не пытался хоть как-то уворачиваться и сжиматься от снега,  в связи с чем  снежинки сыпались на него, как мусор , падая на лицо  белыми , быстро исчезающими паучками,  которые ,  превратившись в воду,  сползали   за шиворот. В его  голосе  был вызов. Он словно говорил: « Ну  что,  высокопоставленный  дядька , покажи , какой ты важный, не обращай на нас, на дураков, внимание! Быстро  проходи мимо , докажи всем , насколько ты нас важнее!»
Евгений Михайлович зачем-то вызов принял и остановился, разглядывая  тех, кто был в клетке.  Если шутник был прост и  имел  в своем  облике   что-то механическое, напоминая  поведением   кукушку в часах или сказочного болванчика ,  вынужденного  из-за поломки в голове задавать  задорный вопрос каждому, кто проходил мимо , то второй пациент был  сложнее и показался   Евгению Михайловичу обладателем  странной загадки, носителем  неизъяснимой драмы. Волосы у второго пациента были черные,  очень старательно  зачесанные назад , причем зачесаны они были мокрыми, так, что пряди замерзли на холоде и длинными бороздами полосовали всю голову позади лица, застыв нерушимо, как каменный рисунок.   Сразу  становилось   ясно  ,  что если до волос дотронуться, то захрустят.               
 Лицо было большое, утонченное , вытянутое, и все оно,  во всю свою величину, было посвящено выражению очевидной , громадной  внутренней обиды, обиды на все, на весь мир. А сейчас обиде на Евгения Михайловича. Всё  в нем -  глаза,  глядевшие  грустно и  одновременно  осуждающе ,  нахмуренные  брови,  сжатые в комочек губы   служили выражением того, что мужчину  чудовищно  не оценили, чудовищно не поняли и невероятно неправильно с ним поступили. Мужчина был крупный и , наверное, натворил что-то  страшное , пытаясь  высказать  свою  обиду    . Возможно, за секунду до появления Евгения Михайловича он был обижен на шутника, но сейчас  печально улыбнулся выпаду сотоварища.  И  ,  хотя  он  продолжал  глядеть    обвиняющее, но  теперь во взгляде появилось еще и  удовольствие  оттого, что удалось озадачить  обидевшего его одним своим видом и одной своей свободой Евгения Михайловича.
Евгений Михайлович почувствовал себя и уязвленным и виноватым одновременно. Ему сразу  надо   было   быть выше окриков сумасшедших, но он уже не был выше, раз остановился, а теперь просто уйти – это стало бы бегством.
« Честь имею представиться: граф Сусин- Ацетонов!» - сказал вдруг , увидев внимание нового человека, третий пациент . Он, в отличие от двух первых, не хранивших  голову от зимы, был в клетчатой кепке, а еще имел грязную , бело-желтую бороду. Мало того , что борода была  опалена с одной стороны, так еще в нее нападала мелкая мусорная крошка, которую он явно таскал в бороде не один день.
« Имею честь являться сердцем и умом здешнего общества!» -сказал бородатый «граф», подойдя поближе.
« И  говном здешнего общества!» - подсказал желтоволосый шутник.
«И говном здешнего общества!»-  тут же спокойно повторил « граф»  со своей  монотонной  интонацией  .
Эта ситуация    стала  вдруг  непонятной колдобиной , на которую Евгений Михайлович   налетел  с  размаха   , поскольку   был   совершенно   не готов    к такому в своем размеренном мироощущении. Он не мог отрешиться   от происходившего  и не мог быть спокоен.  Теперь   ему оставалось только   наблюдать и   ужасаться   повадкам  и виду  сумасшедших и сердиться   на себя за то, что ввязался . Но тут он решил показать еще и широту. И   сказал   в тон «графу» в ответ на его представление .
«Очень приятно!»
« Надо же. Кому-то и говно приятно!» - сказал, улыбнувшись  бежевыми зубами, шутник. Все трое тут же развернулись и пошли к центру площадки, прочь от Евгения Михайловича.
Каким образом они за секунды разгадали в его внимании к ним   и его бессилие, и ложь и напыщенность? Неужели    в его застывшем  взгляде  настолько явно  читался весь его страх перед ними?! Евгений Михайлович   очень болезненно почувствовал , что какие – то оборванцы в клетке показали свою власть над  ним , а сейчас чуть ли не благородно  отвернулись, давая возможность уйти , не выдав свое ничтожество.
Евгений Михайлович понял  , что проиграл  по всем статьям. Более того, он  с отчаяньем  ощутил, что по-другому и быть не могло. Пройти мимо , безразлично глянув на сумасшедших , оставаясь  неуязвимым для их окриков –  для  этого  в нем  не было титанического спокойствия   занимавшегося настоящим делом  мужика  , или  занятости  обычного  доктора, которому недосуг распыляться на чужих пациентов. Держать себя  оригиналом и не быть им – вот в чем был провал.  У него   не  получилось   находчиво  отвечать и достойно держаться  с психами.   У него  не  было  на  это  ни юмора  , ни  широты.
 …Евгений Михайлович не пробыл  здесь    и десяти минут ,  а  его уже сильно мучило  это   предназначенное для обитания людей со страшной загадкой в голове  угрюмое место . Он понимал необходимость таких заведений, их неизбежность, но они страшили его ,  как пропасть   несмотря на образование и возраст. Как  тут каждый день могут работать люди , проходя  по мрачным коридорам и  протыкая себя шилом диких глаз пациентов?  Как они могут что-либо делать здесь  под мертвящим светом окон, находясь среди синих пижам и обшарпанных теснин старых палат?! Больница  одним своим существованием  разрушала весь внутренний уют Евгения Михайловича, почти как война разрушает привычный порядок. Он словно и находился сейчас   на войне , на тоскливом пепелище. Как  же здесь можно работать, воевать десятилетиями?! Но  он почувствовал себя  еще ужаснее , когда зачем-то начал  представлять, как же кошмарно здесь    обитать   даже    не в качестве  персонала, а быть больным, быть упрятанным в этот мрак.                Днем смотри   сумасшедшими глазами сквозь  сетку  на вывернутые, изломанные, угрожающие ветви за забором, совсем не такие,  какими  их видят   здоровые  люди ….На   жуткие   ветви  , из нездешней страны на нездешнем небе …Ночью – наблюдай, как  в одном и том же окне годами  распускаются  черные цветы   и слушай  со страхом, не крадется ли    притянутый  выбоиной в твоем мозге   чудовищный  кто-то ? И жуткие дали зовут тебя в темные болота, которых нет на картах. Зовут и  этим   заставляют  тебя  делать   очень   неправильные  вещи  ….
… Вот , наверное, почему Сергей  работал  здесь  ! Хочет  наблюдать  загадку, хочет потрогать  завитки и злые спиральки , отщепившиеся  от  Главной Прямой Линии…
«И не пожалел все бросить ради этого!»- с восторгом представлял Евгений Михайлович.
Сам  Евгений Михайлович весьма лукавым путем получил докторскую степень и теперь консультировал , предоставляя черновую работу и  собственно  лечение молодым врачам,  забирая  себе  всю    прибыль с больных  . Где-то раз в два дня он назидательно беседовал с пациентами , перебирая термины и названия к месту , а  часто и не к месту, но, поскольку то , как  именно  нужно было что-то  научно  обозначить и обозвать, решалось им самим, то ошибки и неловкость перед коллегами были исключены в принципе…

… Если  и  были  жертвы  , предназначенные  для  такой    непогоды   как сейчас,  то  одежда  Евгения  Михайловича  была  первой  из  этих  жертв. Все надетые  на  нем вещи   годились   только  для домашней сухости .  Все  было им   рассчитано таким образом , что он только подъедет  к дверям и   сразу   войдет  , а не будет стоять , глазея  под начавшейся  зимой    на сумасшедших  , и собирать неприветливые посылки с сердитых облаков. Снежинки набились во все складки и начали таять. Высохнуть он вряд ли успеет, так что у него уже не будет    всей блистательности , на которую он рассчитывал, при встрече  . И тут он проиграл! Все и всё , как будто специально играло на Сергея. И это было совсем, совсем неудивительно. Он же был на Сережиной территории….
Евгений Михайлович оглянулся и   убедился   , что из-за  удаленности  и снегопада   никто точно  не видел его унижения перед больными . Затем он прикинул, серьезно ли отразятся на  впечатлении   от его  визита   следы  снега  и  не слишком  ли  сильно  они подпортят  его  явно  зажиточный  вид. Не слишком ли будет мешать эффекту от появления то, что его выбили из колеи сумасшедшие. Он сосредоточенно, умственно  напрягшись ,  начал   высчитывать , пытаясь решить фантастическую задачу: какую примерно долю  от его изначального превосходства заберет то , что  из-за психов в клетке  он  вспомнил , что занимается пустым делом, а также то, что он вот так оплошал и попал под снег в дорогой одежде, а значит, не все просчитал  и  продемонстрировал   некие  изъяны в расчетах , а , следовательно ,   дал  возможность   предполагать   и другие изъяны в его безупречном  способе жить.
Внутри  ожила противная суета, о которой он не помнил уже много лет. Эта суета стала разрастаться в нем неостановимым потиранием рук , краской на лице, нервной походкой и   суетливым   беганием  отрешенных от всего , кроме внутреннего ажиотажа глаз.
 Евгений Михайлович испугался того, что все это не только не умерло в нем, но и нисколько не  ослабев , возникло, как и   возникало  всегда , если   поблизости появлялся  Сергей.
 Евгений Михайлович  болезненно вспомнил   , как много времени назад  он    часами   пребывал  в этом состоянии    и   высчитывал победные очки  в битве с Сергеем. Как  месяцами , он  мысленно создавал   себе пьедестал из Сережиных промахов и своих удач. Переиначивая   в уме все, что мог , он перерабатывал   любую  ситуацию   в его промахи и   в  свои победы,  поминутно   меняя собственные воззрения, принципы, точку  зрения …И это  действительно  длилось  долгие –долгие  дни и  недели.                Евгений Михайлович рассматривал  любой   поступок Сергея  с  каких-то  немыслимых позиций и видел в  его поступке  пошлость и эгоизм, а потом свой  такой же поступок рассматривал с позиций обыденных и  наблюдал  себя в великолепном свете  , набирая  баллы   в самим собой провозглашенном соревновании . Он  мысленно   проституировал   с образами, символами и догмами, доходя  в этом   до исступления. При этом он  находил   в нравственности логику, в науке чувственность, в эгоизме справедливость , а в лицемерии  честность , если надо было объяснить, почему он подсчитал себе что-то в плюс, а Сергею в минус. Когда это было выгодно, он вел подсчет подобных «очков» за месяц, а когда нет – за год, или день. Если «счет»  оказывался  все равно не в его пользу, он «забывал» что-то , что было « набрано» Сергеем  раньше, но, вообще, помнил все свои дикие выкладки за все семь-восемь лет  общения .
…Правда, все очень менялось, когда Евгений Михайлович выпивал. Тут же все его «очки»   делались   штрафными,  а его  достижения , даже те, что были на самом деле  - мнимыми. Его пьедестал  становился   помостом позора, эшафотом, на котором он стоял, оплеванный и освистанный, пребывая  в самом гадком виде за минуту до того, как  произвести   казнь  самого себя   и   обрушиться  в ничтожество.
 Но сейчас Евгений Михайлович был трезв и жаждал, наконец,  окончательной победы . Поэтому воспоминания  хоть и ударили холодной молнией в сердце, но он не повернул, а ведь вполне  мог это сейчас  сделать.
Евгений Михайлович попытался заставить  себя не думать об их  прежних   отношениях  и  о своих переживаниях  по поводу Сергея  , но все неумолимо  завертелось по кругу  , как и прежде. Восхищение Сергеем, желание понять его   и повторить за ним   ,  горе  от  того  , что не получается повторить , желание доказать , что не хуже, желание  доказать, что лучше, внушение себе, что  он лучше и намного лучше, понимание того, что это  - ерунда и не стоит  заниматься  сравнениями , болезненное переживание из-за  того   , что столько времени потратил на пустое сравнение себя с Сергеем, а тому вообще наплевать, непонимание , почему Сергею   наплевать, общее  непонимание Сергея  и восхищение им.
… Дело  в  том  ,  что  Евгений  Михайлович  никогда   не помышлял себя  как  отдельную человеческую единицу     был неспособен  даже    просто    представить себя      вне других. Самого  по  себе.  Он очень любил себя и ценил, но только среди людей и единственным методом оценки себя  было сравнение.  Он   мог сказать о себе хоть что-то    ,  только  как об участнике общечеловеческого,  и  одновременно    почти математического процесса, основанного  на  некоем   сложении   или вычитании  , где  чем-то  единственно   понятным  для  него  была разница  между собой и другими.  Именно и только  разница,  а  не  он  сам  и  другие  люди. Если б   у него  спросили  , он бы не колеблясь назвал себя человеком широким, но заключалась эта широта   только  в том , что он   видел  разницу между людьми не узко, а по многим параметрам. Не только по деньгам   или   месту в иерархии, но еще и по уму, по совести, по остроумию и так далее. И к радости Евгения Михайловича  при собственном  сопоставлении  себя с  кем угодно   он   всегда   видел  за  собой  хорошенький « плюсик»   , потому что даже если и проигрывал кому-то в чем-то, то в связи со своей «широтой», на которую  были способны  немногие ,   он  всегда мог победить по большому количеству сравнений в других  вопросах.
Конечно же, Евгений Михайлович допускал, что  в голове других людей может быть иная  версия мира, но разница  между  его  и    чужими   представлениями   вряд ли могла быть громадной. Все , все хотели иметь свой «плюс», но, , конечно,  не все   в этом преуспевали.
 С самого начала , с первой встречи с  Сергеем , как бы  ни старался, как  бы  ни хитрил сам  с собой  Евгений   Михайлович  , но он   постоянно  чувствовал  собственный «минус». Сергей был глубок, остроумен, успешен в учебе, порядочен и нравился женщинам. Все давалось ему легко ,  он не был нудным, и к тому же  у него  хорошо   получалось   без    напряжения и без тревоги  отвлекаться  от забот  и  дел   ( все это тоже были параметры в подсчетах  Евгения Михайловича).
 Евгений Михайлович , теряясь от такой силы и способности   выигрывать  соревнование     по    всем  параметрам    сразу ,  поставил  на несколько   лет    во главу угла  Сергея.  Он не  только соревновался  с  ним  , но  и старался   вызнать его секрет. Ну  вот же  ! Евгений   Михайлович   , казалось   бы ,  обогнал   Сергея  , в популярности, в обворожительной  шумности , в эрудиции, но тот, нисколько не напрягаясь и совершенно не досадуя, снова брал верх примерно через час.
« Ну ,как же удивительно он владеет  собой, даже  проигрывая» – восторгался «противником» Евгений Михайлович,  а в том, что Сергей,  как и  все ,  участвует в состязании  не  было  никаких  сомнений  . Кроме него самого, у Сергея  больше   не  было  достойных соперников , и, разумеется, все наблюдали за их поединком. Постепенно все стало   переходить   от мелких схваток  к длительной тактической борьбе. И тут, согласно представлениям Евгения Михайловича , Сергей сделал промах и промах фатальный. Сергей поставил на личное - на обаяние, ум, энергию и так далее… Но, по   мнению Евгения Михайловича , Сергей был слаб  в том особом чутье, в том    чувстве,  что позволяет   владеть отношениями с другими людьми. В этом особом  умении, безусловно , лидировал он .   
Он почти что мог потрогать , взвесить, натянуть и ослабить, но , главное, получить результат от работы в этих прозрачных потоках, которыми люди впадают  друг в друга. Сергей же , да, мог очень мощно, как никто мощно, дернуть отношения на свою сторону . Или, наоборот,  оттолкнуть, почти отстрелить  от себя    ненужного   человека  с такой силой, о какой  Евгений Михайлович не мог и мечтать. Да, Сергей   мог это.  Но и только.  И сейчас  Евгений   Михайлович  видел свои  успехи  и  теперешнюю  победу   в том  , что  он был  бесконечно  терпелив    при   длительной схватке ,  и , конечно ,   в своей   работе на будущее, которую он   всегда проводил  уверенно  и успешно.                Сергей же  будущее игнорировал – и поплатился.
Да, ему было не сравниться с Сергеем в солировании , в мощной импровизации, в привлекательности для противоположного пола. В юности ,  в этой  маленькой  яркой комнатке начала  жизни Сергей царил, но пустое пространство остального  « дома»  ловко заселил  Евгений Михайлович,  уже тогда обставляя  мерцающие покои грядущего нужными связями, дружбами и выгодными  интересами
Даже  вот  с теми же женщинами  в юности – да, нужен неотразимый напор , но те же женщины постепенно, с возрастом  все больше нуждаются в умелом, обеспеченном тактике, таком, как Евгений Михайлович. Когда внедришься отношениями в будущее, то взлетаешь , и , безусловно , возвышаешься над теми , кто в  одиночку , опирается на свое  прошлое.   Так представлялось Евгению Михайловичу.
 А Сергей Геннадиевич, действительно  словно   застыл   после института    по всем вопросам и  набирал  «плюсы» ,  только на том, что ничем себя не стеснял и жил желаниями, а не отношениями. Евгений Михайлович «плюсы» собирал везде,  по всем своим показателям. И был  уверен   в  том ,  что  со  временем   несомненно  получится  набрать мощные «плюсы» и по той же свободе , и по той же независимости, но на  несравнимом с Сергеем уровне. Нужно только подождать.
Через несколько лет Сергей Геннадиевич куда-то пропал, и Евгений Михайлович остался  «на  поле  битвы»  одним непревзойденным исполином … Иногда , правда, вспыхивали какие-то слабые «плюсы»  непосредственности , свежести и оригинальности у молодежи, но Евгений Михайлович очень убедительно заверил себя, что эти сопляки ему не соперники. И  вот  недавно , узнав, что Сергей Геннадиевич  работает  в обычной загородной  клинике , он      немедленно  возликовал. Но, как это почти всегда с ним бывало, немедленно запаниковал   из-за двойственного отношения к Сергею  . То ли это была капитуляция со стороны  Сергея  , то ли такой немыслимый «плюс» по свободе и созерцанию, что делалось страшно. У Сергея появлялась  гигантская   возможность  наплевать на социальные  условности  , а если учесть,  какие блестящие способности  Сергей прячет от общества , то это была  возможность  наплевать  невероятно  , колоссально. Такой
 « плевок»  по  силе может  превзойти  целую  неяркую  жизнь  обычного  человека.
 Так тут еще, как ему рассказали, клиника находилась прямо в лесу , а  значит ,   Сергей  мог  созерцать  красоту  природы прямо  рядом с работой… А это - безусловное преимущество, которого Евгений Михайлович не имел , зажатый в городе карьерой и  делами….
И вот теперь, увидев лесоповал, Евгений Михайлович радовался. Радовался, пока не понял, что не способен работать там, где работает Сергей …А  ведь   это  гигантский «минус» , как любая неспособность.

Евгений Михайлович  вошел в главный корпус и  остановился , чтобы начать взмахами  и ударами избавляться  от  снега.    Белые   лохмотья   снега   падали   на   продавленные , сделанные   из пятнистого искусственного мрамора ступени    маленькой лестницы,  что вела  в холл перед лестницей парадной.
Гул от его движений поселился у верха колонн и в куполе  здания .
Для него, привыкшего к типичным городским интерьерам,  обстановка    выглядела   необычно  , почти  по-  музейному  , даже   при   том  , что она была     совершенно исковеркана  реконструкциями, грубой отделкой, линялыми коврами и затхлостью. В необычные проемы купола были вставлены  заляпанные побелкой  и закрепленные грубыми разномастными досками  простые стекла . Лепнину покрыли масляной краской , потеки которой стали варварским добавлением к старым барельефам. Паркет   идущего в оба крыла первого этажа большого коридора  был полуприкрыт ковровыми дорожками, но не для того , чтобы сохранить половицы, а  скорее, наоборот, чтобы скрыть  выглядывающие из под краев дорожек  черные  выбоины .
Евгений Михайлович огляделся.  Он давно научился не отличать от обстановки  таких людей  , как  гардеробщицы   и  поэтому   несколько напрягся  , поняв , что он не один ,  поскольку только сейчас  разглядел пожилую женщину среди железных дугообразных  вешалок, покрытых трепещущими номерками, как ветки листьями. Она испуганно посмотрела на Евгения Михайловича, не зная, как вести себя с представительным мужчиной, но тут  открылась   ведущая в  одно  из отделений  дверь  с  автоматической  защелкой    и из нее вышла очень крупная женщина в удивительно грязном, можно даже было сказать, изрисованном грязью  халате.                Она  появилась  с каким-то царственным весельем, будто  принцесса , которая    на секундочку  вышла     с бала, чтобы что-то поправить в  праздничном  платье. Лицо, окруженное химически искаженными волосами, имело очень крупные, но не резкие черты и казалось на ощупь не твердым и не дряблым, а очень упругим, несмотря на явно пожилые годы. Глаза глядели  на все вокруг   очень непросто и переменчиво , ничего не упуская.
Подаренные   природой  громадные формы тела   усугубились и умножились жизненными накоплениями в виде   гигантских складок  на боках , шее и груди. Черные бугры на венах изменили  форму толстых икр почти до фантастических очертаний и   при каждом  движении  очень неприятно дрожали вместе с кожей и жиром. Видно было, что такую  ничем   нельзя  смутить. Она была из тех , чья мощная простота приводит  своих обладателей почти к философии    в отношении ко всему   .
 Евгений  Михайлович  просто   ненавидел  таких «простых» людей,   что осмеливаются   не соглашаться и противостоять  иерархиям, при том, что сами они ничего не добились, , оставшись в  общественных  низах …  Он сразу    почувствовал  в вышедшей женщине именно такого «бунтаря», тут же стал  к ней   заведомо раздражен и презрителен. Гардеробщица  увидела  в появившейся женщине серьезное подкрепление , немедленно  к ней  подошла и , не переставая подозрительно поглядывать на Евгения Михайловича,    начала   ей    что –то   шептать    на ухо , очевидно,  выражая  свое   непонимание того , как быть с появившимся , судя по всему ,  солидным   визитером.
« Так, вы  к кому , мужчина?» - весьма развязно и с нарочитой, почти скоморошьей строгостью  спросила толстая женщина.
« Я к Сергею Геннадиевичу. Позовите его , пожалуйста»- с максимальной суровостью , желая поскорее проскочить мимо общения  с неприятной для него женщиной, сказал Евгений Михайлович.
« А он знает, что вы к нему приехали, а?» - явно пользуясь тем, что может позволить себе побыть веселым прокурором , спросила наглая «бунтарка».
«Позовите , пожалуйста»- с  мало скрываемым  омерзением повторил Евгений Михайлович  ,  желая   доказать в негласной дуэли с   забывшей  своё   место  жуткой   теткой , что , как бы та не изгалялась, а все равно, будет по его, а не по ее, по- свинаркиному.
«Ха! «Позовите!» А  если его нет? А  если занят он?»-   весело и  издевательски легко, уходя от раздражения  Евгения Михайловича , спросила женщина.
Евгений Михайлович сердито запнулся. Такого он  почему-то не предвидел. Это была непродуманность,  и важная непродуманность,  с его стороны. Если Сергея нет, то выйдет, что он  приезжал, как дурак, и придется либо навсегда отступить и никогда больше не приезжать и тогда –прощай, торжество  от  «победы», либо  нужно  будет   приехать второй раз, а это выглядело бы так, словно он – жалкий проситель, словно он  навязывает себя. Евгений Михайлович оторопел и ему  пришлось робко спросить:
«А  что, нету Сергея Геннадиевича?»
«Вы бы сказали ,кто, а то-«Позовите!» Есть ваш Сергей Геннадиевич, куда денется! Чего ему сказать Ладно , пойду,  позову. Учтите , мужчина, нарушаете мне всю работу! Шла на пищеблок. Полдня с Вами потеряла! Так, чего сказать?»
Евгений Михайлович так обрадовался присутствию  Сергея, что не  стал  особенно досадовать на то, что проиграл в схватке с какой-то грязной посудомойкой.
« Скажите, что Евгений Михайлович приехал»
Переспросив имя, женщина с видом секретаря премьер-министра зашла в дверь, а  Евгений Михайлович остался с гардеробщицей, которая, чтобы не находиться в   неловкости  с ним  наедине ,  застучав вешалками, ушла   в глубину гардероба .
Когда дверь открылась, и Сергей  вместе с жуткой   женщиной   вышел из отделения , то даже  при   самом невнимательном  взгляде  , было очевидно, что  по разнице во внешности и в одежде он вопиюще, немыслимо проигрывает  Евгению Михайловичу. Проигрывает   до такой  степени    , что  он  должен был бы  сразу   понять и признать  свое поражение. Но,    встретившись мельком   глазами с угрюмо-спокойным взглядом Сергея, Евгений Михайлович тут же почувствовал, что  тот  ничего   не понимает, а если и понимает, то ничего не признает и вряд ли , вообще, что –то такое  поймет  или признает.
 Сергей  выглядел  намного  страшнее всего самого страшного ,   что   напридумывал   себе  Евгением Михайловичем ,    в  связи с  чем   его  победоносное  вторжение тут же обернулось нелепой выходкой (каковой, вообще-то, и была), а его ликование сменилось  печалью от того,  как  и на что  поменялся блеск того человека, которым  он ранее восхищался.
Сергей стал  очень гармоничной частью этой ничтожной захудалой больницы. Он совершенно не выглядел фанатиком , отринувшим славу , успех и благополучие в силу своих принципов . Не выглядел  он и   исследователем, подвижником, золотым пятном на сером фоне этого мерзкого закоулка, у  обочины медицины. Нет, он был опустившимся замшелым мужчиной, работающим по инерции, без интереса и огня, только  чтобы поддержать унылое , гнусное то, «что есть». Сергей стал сутул, одежда его была засалена, и  это было видно  издалека.
 Пытаясь  найти   хот  что-то  от  того  ,  что  было  в  Сергее   раньше , Евгений Михайлович   жадно осмотрел  его   ,   начиная  со  старых ботинок с засохшими капельками грязи,  и  заканчивая   плохо расчесанными  и давно   не стриженными   волосами .
Как можно было растратить такое великолепие, такие дары судьбы и природы?! Как если бы пропала  знакомая река или гора…Евгения Михайловича охватило отчаянье от того, что если такое можно утратить , то что же тогда, вообще, надежно!  Но Сергей явно  не осознавал  этой своей потери  , а если и осознавал , то совсем о ней   не жалел . Появившись в двери , он продолжал разговаривать с громадной женщиной   и улыбался , разделяя ее неутомимое  веселье. Он  только искоса, как-то профилем , не поворачиваясь, глянул на застывшего в своей печали Евгения Михайловича.
«Здравствуй , Женя»- сказал он очень спокойно.
«Чего не сказал, что приедешь? Я сейчас занят немного, потом разбор пациента…Пойдем,  посидишь у меня»-  Евгению Михайловичу он, в отличие от тетки, не улыбнулся.
Евгений Михайлович подошел к раскрытой в отделение двери и почти  встал  между Сергеем и  страшной бабой , продолжавшими  разговаривать   и  глядеть    друг на друга   очень весело  и хорошо  .  То , что между Сергеем и такой особой  могло   быть какое-то дружелюбие доводило Евгения   Михайловича  до  какого –то  странного   головокружения. Он  не только никогда  не разговаривал  с такими как она  , но старался даже не здороваться, и поэтому,  наблюдая  этот  добрый, главное, добровольный разговор, так обомлел, что начал болезненно фантазировать и  почти  вообразил  себе  , что   у Сергея может быть роман с этим чудовищем ! Окунаясь в тошноту, он представил,  как Сергей вот так вот, лениво улыбаясь, берется за это подобие женщины. Увидав, как выглядит бывший соперник , Евгений Михайлович был   готов  допустить  все, что угодно.
Подойдя поближе и пожимая Сергею руку, Евгений Михайлович очень сильно почувствовал особый отвратительный запах психбольницы, тот запах, который он чуть-чуть ощутил еще при входе.  Больше всего  этот   запах   напомнил  ему запах товаров в кожгалантерее. Потом до Евгения Михайловича дошло , что это и есть запах кожи,  только кожи  человеческой,  живой и немытой.
Он вошел вслед за Сергеем в отделение, впервые поняв, насколько  ему здесь глупо   находиться   и    насколько   теперь    непоправимо  то, что он сюда приехал.
 В первые несколько секунд, направляясь за другом в отделение, Евгений Михайлович   усомнился   спокойствию Сергея  и даже начал думать, что тот заготовил какой-то ловкий  ответный ход  , специально , годами,  приберегая его   для приезда более успешного товарища. Но потом  он   все-таки  переключился на больных.
Из-за совершенно одинаковых пижам, находившихся  почти у всех пациентов  в равной степени загрязненности и заношенности  ,  скрытые под пижамами  тела  больных  тоже  почему-то показались Евгению Михайловичу одинаковыми, словно бы это  были   какие-то заготовки , шаблоны  , к которым приделаны разные   бритые, косматые, усатые  или безволосые  головы. Эти головы , как болезненно представилось  Евгению Михайловичу ,  были отделены от настоящих тел в процессе непотребной переделки больных в здоровых. И теперь  они  выхаживались  и выздоравливали на правильных телах….А  так, в общем, никто не вел себя в соответствии с каким-то безумием. Только единицы сидели , может , несколько  более неподвижно, чем обычные люди, а остальные бодро перемещались , что-то  пили  из кружек, доставали еду из холодильника, читали явно свежие газеты, и видно было , стремились спокойно, наилучшим для себя образом,  вписаться в строгий, неуютный быт мрачного  отделения,  откуда  Евгению Михайловичу захотелось выбраться через полминуты.
Что, что примиряло этих вроде  бы   совсем обычных мужчин с кошмаром их положения? Евгений Михайлович заглянул внутрь палаты, увидел множество кроватей, стоящих рядами  в просторной комнате и опять запредставлял себе «загадку сумасшедших», отчаливающих ночью в неведомые миры с этого жуткого острова. Здесь  они могли беспрепятственно,  ни на кого не оглядываясь  путешествовать  по изломам собственной души, а иначе как, как можно терпеть это место?!
В дальнем конце отделения Сергей Геннадиевич остановился и, вставив в специальное отверстие  небольшую  черно-серую железку, открыл дверь без ручки. У двери , опершись одной рукой о косяк, опустив голову, странно переминаясь и явно ожидая возвращения Сергея Геннадиевича, стоял белобрысый пациент. Приглядевшись, Евгений Михайлович  на нем  первом увидел действие лечебницы. Несмотря на упорное,    явно  очень утомительное    ожидание  возле кабинета , больной не заметил их прихода и  поднял голову только  на железный стук дурдомовских замков.
«Пойдем, Егор»- сказал Сергей Геннадиевич. 
Егор  поднял бледное лицо,  и Евгению Михайловичу  показалось , что лицо у того  сияет,  светится  из-за мук , полученных от врачей. Но тут же он рассмотрел , что лицо сияло от слюней, которые  из-за густоты   медленно  стекали изо рта и падали. Разглядев несколько крупных   темных  точек  на ковровой дорожке   у ног  Егора  , Евгений Михайлович  понял, что эти  сияющие  слюни одолевают Егора довольно давно.
Когда они зашли внутрь , Евгений Михайлович  вначале  подумал , что это  какую –то кладовку    в связи с внезапными обстоятельствами   или ремонтом  переделали   в кабинет.      Но потом, заметив потертости  и  давнюю грязь на стенках там, где стояли вешалки, сальные пятна от голов  над прислоненными к стенам креслам, царапины и черные мазки в том месте  , где траектория тысяч одинаковых движений  протянутой к дверце шкафа  руки   прерывалась стеной , он  понял, что эта уродливая комната давно была кабинетом. Она была больше   похожа   на забитую  мебелью  трещину в здании . Кабинет  был  настолько  узок  и тесен  , что внутри  него мог    двигаться  только один человек, а второй, встречный должен был пропускать. Но, вообще, войдя в дверь , лучше было не вообще  никуда  не   передвигаться , а ударившись икрами  о сиденье кресла, упасть в сидячее положение , потому что, если рассаживаться чинно и степенно, то обязательно упрешься в какой-нибудь угол или  стену.
Егор, вошедший первым, тут же и упал таким образом на стул , почти  сразу  опустив      голову себе  на колени, отдыхая от утомительного стояния. Его вялые движения, текущие слюни и сонно опадавшие на пол взгляды были следствием применения лекарств, вполне заменявших теперь смирительные рубашки. Препараты давались, чтобы пациенты не могли буйствовать, и, разглядев курносое , злобно-нахальное лицо Егора с острым подбородком забияки, Евгений Михайлович порадовался тому, что  несмотря на хулиганский вид, пациент  бессилен от лекарств и не имеет своей обычной быстроты  и энергии. Возможно , случись что,  даже  их совместных  с Сергеем усилий   не хватило бы  на то , чтобы усмирить Егора при его полноценном состоянии .
«Так, Егор, ты чего хотел? Это мой коллега – Евгений Михайлович, врач, при нем можно говорить не стесняясь. Ты опять пришел   выписываться ?»
«Нет»- Егор произнес только  одно  слово, явно стараясь говорить побыстрее, но больше ничего сказать  не успел. Снова  пролились  слюни  и   прекратили  речь  Егора .
«Мнеми…мне…мельзя»-забормотал он утопающим языком.                «Щас, скжу…овеща… …Щас…Из дому …обещали ….выгнать…Нельзя»
 Он  говорил  все это очень медленно , сглатывая, вытирая рот и поднимая указательный палец , чтобы собраться и  произнести   что-нибудь   более внятно. Сергей Геннадиевич не стал дожидаться окончания и сказал Евгению Михайловичу.
«Евгений Михайлович, чтобы и вы были в курсе. У Егора зависимость от наркотиков. Поступил вчера. Сегодня собрался выписываться. Нашлось важное дело. Появилось вдруг. Неотложное ,прямо таки!»
Услышав Сергея Геннадиевича , Егор перестал говорить и, мучительно   пытаясь понять слишком быструю сейчас для себя речь , покрыл   узкий лоб рябью из крошечных морщинок.
«Да, точно…Ща…Точно, очень важно…Серьезно…Не на жолго…долго..»
Усилия, прилагаемые  , чтобы сказать что-то  хоть сколько –нибудь внятно , растягивали любое предложение Егора на минуты. Сергей Геннадиевич начинал говорить  до того, как Егор закончит, а тот, не успев перестроиться с речи на слух , ударял изувеченными словами в  первое  предложение начавшего говорить доктора.
«Ну, и какое это важное дело?» - спросил Сергей Геннадиевич.
Егор замер и ошеломленно зашевелил кожей лица. Бровями вверх, а ртом – вниз.
«Ты  что, думал, что ты мне просто скажешь, что   вот, мол, важное дело, и я тебя отпущу?»
Егор радостно закивал , показывая  всем, чем мог, что да, так и думал.
«Егор, я думаю, что нет у тебя  никакого  дела , а   просто ты  хочешь  употребить, сам знаешь что, и сейчас  рассказываешь  мне   тут всякую чепуху . Давай, я тебе лучше укольчик сделаю? Нет? Ну  хорошо, рассказывай, какое у тебя дело!»
 Егор был совершенно не способен  на сложную  ложь . А простая, которая сейчас была ему доступна, звучала настолько смехотворно, что даже  он сам, выдумывая причину   для отлучки  ,  чуть -чуть улыбался беспомощным ртом.
«А? …А!.. Вот ! …Длуг…Друг приехал сегодня..»
«Ну  выйдешь и встретитесь»
Егор с восхищением посмотрел на то, с какой легкостью парирует его выкладки Сергей Геннадиевич, но потом упрямо опустил голову, сочиняя новые обстоятельства.
«Он…Он на три часа всего приехл.. Сергей Генадич…Отпус..тите»
«То есть , единственный друг приехал, а потом уедет и  не увидишь его больше. Никогда… Надо же , как в жизни –то случается!» -сокрушенно покачал головой Сергей Геннадиевич, издеваясь.
«Да, нет…Но…Кода?...Кода, еще-то?»- не имея сил настаивать, печально спросил Егор , выпустив слюни. Вдруг  ощутив  что-то сурово-мужественное, он изменился в лице и сказал.
«Не поймет.. Не поймет друг…О…Он пиехал , как к мужыку, а я в больнице, как инвлид..Я..»
«Ну, если друг настоящий, преданный, то он поймет, что тебе лечиться надо и в другой раз приедет – встретитесь…»
В глазах Егора возник ужас от общения с человеком , имеющем такие извращенные представления о дружбе. Но тут, скорее как-то нутром, а не   измученным  разумом  он понял, что  про друга продолжать бесполезно.
«Хо..Хорошо..Не катит про друга..Да?»
«Совершенно» - улыбнувшись сказал Сергей Геннадиевич.
Несколько секунд Егор сидел , положив голову на ладони, чтобы отдохнула утомленная шея.
«А! …Вот»-   сказал   Егор  , изображая  озарение  , как самый плохой  актер    на  свете    .
«Дело…Я машину покупаю …Точно!..»
«Только сейчас вспомнил ?  А  до больницы, то ,что нужно машину купить – забыл?»
 Егор упоенно  закивал  ,радостно изумившись тому, как доктор сам себя загнал в тупик таким вопросом.
«И , наверное, если  сейчас  не купишь, уйдет машина?»- сочувственно наклонив голову, спросил Сергей Геннадиевич.
Егор с гордостью за себя и свою настойчивость , которая заставила таки доктора пойти у него на поводу, снисходительно покивал на вопрос.
«Так. И какая машина?»- вдруг спросил Сергей Геннадиевич.
Поняв, что все рушится из-за подлого вопроса , Егор искренне возмутился от такого любопытства, и настолько гневно, насколько позволяло слюнотечение сказал:
«Акак..Кака..Какая разница?».
«Да  нет, мне просто  интересно  . Ты же не обманываешь меня?  Наверное, знаешь  какую машину хочешь покупать? Ты же не олух?»
Егор уверенно  кивнул   , не  почувствовав   подвоха .
«Так  какая машина-то?»
«Ну, это….Красная, такая!»
Уяснив , что ничего не выходит, Егор со злобой посмотрел на обоих докторов. В его  глазах  на  секунду  мелькнуло желание   наказать по - свойски  тех, кто ему препятствует , но  оно  тут же сменилось  привычной пустотой. Егор жалобно выдохнул, не понимая , как же быть дальше.
«Егор, если ты уйдешь, даже ненадолго , я буду вынужден  выписать тебя, понимаешь? Ты здесь два дня. О   лечебном отпуске  не может  быть  и речи . Даже если я тебя  отпущу  в отпуск , то я потом проверю, употребил ты  или нет. Это же запросто можно сделать, и я это тебе устрою и все равно выпишу. Ты же уколешься обязательно. Нельзя тебя отпускать!»
Сергей Геннадиевич явно  жалел Егора  , а тот , жадно сглатывая, немедленно припал, схватился за эту жалость.
«По..про…пороверяйте..Ничего…Я не буду..Я..»
Евгений Михайлович с самого начала разглядел   в  Егоре  очень  неприятного человека.   Но, присмотревшись и  углубившись в своем неприятии, распознал  в нем отвратительного подонка, скота, тупого хама, не сделавшего в жизни ничего, не ставшего никем  кроме, как наркоманом. А теперь со своим слюнявым ртом и узким лбом он отнимал время у двух людей, которым в подметки не годился. Евгению Михайловичу было наплевать, врет Егор или нет, употребит он свое или не употребит. Ненависть к отвратительному  выродку , явному злобному хулигану,  что  не лезет в драку только благодаря лекарствам разрослась и велела ему  вмешаться   исключительно   затем , чтобы вышло не по Егорову и  чтобы заколебавшийся, как ему показалось ,  Сергей не сделал сейчас того, что хочет ублюдок.
« Э-э..Егор! Ты посмотри на себя –то! Какая машина, какие дела?  Твой  друг  сейчас не то  что разговаривать с тобой не станет, ему смотреть –то на тебя будет противно. Тебе лечиться надо, понял? А ты дурака валяешь. Половина слов твоих непонятна. Что ты покупать собрался, а? Какой отпуск? Тебе человеком надо становиться , в Божеский вид прийти..»
Егор несколько раз взмахнул рукой на Евгения Михайловича, прежде чем смог вытянуть слова сквозь возмущенные слюни.
«Дру..Друк..Он…любому мне руку пошмет…У вас друзей, что ли нет…Друку  все-равно… Ну  ладно…Нельзя, так нельзя…Нельзя….  Сергей Иванович?»- жалостливо спросил он.
«Геннадиевич. Но все равно   нельзя»- странно посмотрев не на Егора, а на  высказавшегося Евгения Михайловича , ответил Сергей.
«А слюни-то…слюни- это от вших…от ваших ж та…тха…тхаблеток..ой, щас»-вытерев рот рукой обиженно сказал Егор.
 « Смотреть прот-тивно….Я, конечно, да…понимау…Вы доктор  там да…Но чего , вы? …Съешьте тхаблетки..эти…Сами будьте, как дурак…извинить..те…Нельзя-нельзя…я пойду…Я понял…Но все равно, не по-  людски…»
Возражение какого-то упыря вновь воспалило гнев Евгения Михайловича.
«Егор, ты сейчас больной, понял? Пациент. А потом уже человек. Ты  сам  себя   перевел  в другой ранг  . Ты  сам  себя  переделал из человека в наркомана. Давай, иди .»
Егор тяжело встал , с укоризной   поглядывая на Евгения Михайловича.   Потом, поняв что  не вызывает  у  доктора  никакого   сочувствия  ,  он покачал светлыми волосами, и вышел, распахнув полуоткрытую дверь, после чего медленно, словно через неохоту,  как бы   заставляя себя, закрыл ее на защелку снаружи .
Евгений Михайлович не мог на себя   нарадоваться .  У него спокойно  получилось  выставить  надоедливого больного  и , не повышая голоса, указать ему место. Смог сделать то, что Сергей должен был бы уметь делать быстро и сразу. Но  во взгляде Сергея не было ни малейшей  благодарности .
«Жаль, сейчас начнется  разбор больного . У нас  есть  пять минут   . Ты , хоть   вкратце расскажи, как  ты?  Давно  не виделись .» - сказал Сергей , поглядев на гостя.
Приехавший, собственно  , ради этого момента Евгений Михайлович  вдруг   оказался   ни к чему не готов. Конечно, он не предполагал, что он сам  , внезапно   ,   ни с того  ни с сего начнет излагать свои достижения   а  , вернее, хвастаться.. Но  чтобы  Сергей попросил вот так неожиданно, спокойно, бесстрастно! Без  отчаянной робости перед тем блеском , что  покажет Евгений Михайлович,  и даже  без ироничного скепсиса , призванного  хоть как-то сбить цену успеха.
 Вначале   Евгений Михайлович   старался рассказывать о своих  успехах   непринужденно и обыденно , как  о  чем –то  само собой разумеющемся , но тогда не получалось расставить акценты и его «плюсы» могли не дойти до ушей Сергея.  Поэтому  он начинал говорить  более страстно , с нажимом, и получалось самое ничтожное хвастовство, которое звучало  вообще  как вранье и бахвальство, хотя все, что говорил Евгений Михайлович, было правдой. Из-за   непонимания того  , как говорить и от  странной, внезапно     возникшей    застенчивости  фразы стали  отрывистыми, сухими, короткими, словно Евгений Михайлович рассказывал о себе неохотно  ,через силу, а это было не так.
 А более всего смущал вид, с каким его слушал Сергей, странное, ясное и отрешенное  выражение его глаз. Он спокойно , почти без моргания, сидел, слушал   и смотрел , не отрываясь и  не изображая безразличия. Придраться было не к чему. Он не перебивал и даже  задавал вопросы ,  чтобы  что –то  уточнить ,  причем ,совершенно по сути.
 Паузы между высказываниями  делались все длиннее, а связь между  ними  становилась   все меньше. Под конец рассказ Евгения Михайловича выглядел так, словно он бросал  в пространство   что-то риторическое  с целью скоротать время, ни к кому, в общем, не обращаясь.
« А  хочешь загадку?»- вдруг сказал Сергей в одну из таких , уже панических, пауз.
«Мы всем отделением бьемся уже год. Хочешь?»
Евгений Михайлович облегченно  кивнул. Сергей встал и пошел к двери, но вдруг остановился  и сказал:
«Может, выпьем  сначала, перед разбором, а? Я сам  часто так делаю!»
Уверенный в согласии , даже  не посмотрев на Евгения Михайловича, он подошел к зеркальному шкафу, засунул руку  за стопку книг , лежавших  внутри, и  вытащил бутылку коньяка. Потом открыл внизу деревянную дверцу и,  достав два хрустальных стаканчика,  быстро и очень точно заполнил их золотой жидкостью  из бутылки.
После выпитого Евгений Михайлович вернулся в молодое состояние  и   сразу же  опять  почувствовал   в Сергее   соперника   по обладанию вершиной  мира , став  весело критичным  к товарищу  и  вообще  ко всему.
«Смотри»- сказал Сергей, приоткрыв дверь.                Недалеко  от кабинета , у противоположной  стены коридора сидел пациент, которого нельзя  было  назвать   никак  , кроме  как уродом. Волосы торчали в стороны темными , немытыми пучками , словно  обрезанная ботва  на морковке. Длинный сухой горбатый нос   будто  тянул  за собой все лицо. Нос был  настолько  громадным  , что уже за  семь –восемь   метров     были видны громадные  угри и фиолетовые вены, сползающие со спинки носа прямо к глазам. Из ноздрей торчали обрывки застывших  чудовищных   соплей и черных волос, сросшихся  в такую мощную твердь, что было неясно, как урод дышит.  Глаза он тоже не чистил  и потеки  выделявшейся  из под век густой  слизи  нарисовали на каждой скуле  по желтой изъеденной луне.  Его рот, судя по всему , был  все время открыт, из-за  чего  поколения древних слюней белыми комками застряли в трещинах синих губ  и в углах рта. Зубы  сгнили  ,   а   их   уцелевшие     части      торчали в темном кошмаре  рта    тонкой   желтой   полоской   или   неровным  треугольником  . Было  непостижимо  то ,  что   он был жив  и  до сих пор и не погиб , окончательно разложившись   в собственных выделениях.
«Толик.  Мы его   называем  «Дон Жуан» .»- сказал Сергей оторопевшему Евгению Михайловичу.
«Так  вот. Наверху есть небольшая  библиотека . И мы заметили, что  когда наш   красавчик  туда заходит  , то иногда  пугается   и  начинает  орать , а  иногда – ничего,  ведет себя  спокойно   . Вот  почему так? Очень интересно. Хоть диссертацию пиши.»
Евгений Михайлович хотел   разгадать  загадку    прямо с ходу , но отвлекся на то, что Сергей снова  начал разливать.
Через несколько минут  они стали  выходить  из кабинета   и   тут же натолкнулись на Егора, так же  как вначале   стоявшего  у двери и держащегося за косяк. .
«Сергей Иваныч…Я..вспмнил…Мне …Мне надо…башку….мне надо башку»- Егор запнулся , а Евгений Михайлович , уже более миролюбиво к Егору , насмешливо  подумал , что  да , парень, башку бы тебе, действительно, но тут вдруг чуть не засмеялся по- настоящему, когда заметил, как  они    с Сергеем  оба  одновременно задержали дыхание, чтобы не обдать  Егора коньяком.
«Мне надо..ба..башу, бабушку навестить…ссрчно…прямо сегодня»-сказал Егор, но затем подняв голову и  увидев Евгения Михайловича, понял , что с таким опять ничего  не получится  и продолжил  из-за  слабости шеи  разглядывать ковер.
«Так, Егор. Сейчас  у меня   разбор. Давай после него обязательно и очень серьезно поговорим»- совершенно бесстрастно сказал  Сергей Геннадиевич  опущенной голове Егора   .          
 Но Евгения Михайловича уже было не обмануть этой бесстрастностью. Точно с таким же выражением лица , не переставая говорить о том, какой интересный больной поступил  и   как важно  сейчас  провести  разбор   повнимательней ,  Сергей   вытащил    бутылку из шкафа и положил  в небольшой портфель, который  теперь   держал под мышкой.
«Да, разбор»- в тон Сергею сказал Евгений Михайлович  и улыбнулся потолку   так, чтобы никто, кроме Сергея, не заметил его веселья.
 
Кабинет,  где  должен был состояться разбор , находился на другом этаже. Проходя мимо одной из комнат   по трещащему ,как падающее  дерево паркету, Сергей махнул в ее сторону рукой и пояснил свое движение тем, что именно там  находится  то, чего  «Дон Жуан»  иногда боится   , а иногда нет .
Евгений Михайлович зашел внутрь, посмотрел  , но  при виде   бесконечных  рядов    , скорее всего,  невозможных  для приятного чтения  толстых книг    у него   конечно , не возникло  ни малейшего     страха  . Может  быть , кроме  страха  от  скуки.    Любой страх, любая радость или печаль  не могли существовать в этой  невероятно пресной для  совершенно любого  чувства  комнате .
Евгений Михайлович  подошел  к окну  и  посмотрел вниз.
До этого он уже успел заметить  врачей   ,   заходивших в  комнату , где  будет  происходить  разбор   пациента. . И  заметил  двух хорошеньких ( возможно, не самих по себе , а из-за  алкоголя  и расстояния)   зашедших в кабинет   докториц . Все внутри   стало мило и приятно от предвкушения того, как он их разглядит и  как они восхитятся его блеском, редким для этого серого захолустья.
..Окно выходило на какие-то ямы, канавы, кучи  и совсем уже неприглядные постройки сзади больницы. Снегопад своим   бешеным  белым старанием пытался накрыть это  безобразие , но на деле ,  тающий снег   только  увеличивал черную жижу, разрыхлял влагой мусор, делая любую грязь более тяжелой, и   еще сильнее  припечатывая любую гадость к земле . Обманув мир видом белоснежного летуна , снег делался   стекавшим с крыш  темным  потоком .  Холодный , черный,  сырой  , невыносимый  даже для  разглядывания  отсюда , сверху ,  беспорядок  пугал  и  одновременно  притягивал  Евгения Михайловича.
От выпитого коньяка и необычности обстановки он  был настроен  взглянуть   на  всё   более широко  чем обычно  и поэтому не просто отвернулся  от окна  с омерзением , как сделал бы раньше.
 Ему в голову   пришла   странная картинка о развитии …..  Серый  , тупой, непреодолимый кошмар, из которого   как-то  сами собой пролезли, образовались сначала убогие, холодные и неприятные пристройки ….Потом  из этого   развилось  более теплое и приемлемое здание больницы, затем  возникли  обитатели больницы с кривым умом , потом , далее периферийные врачи, и вот он…
 Евгений   Михайлович  не   мог  сказать , откуда взялась  эта   дурацкая фантазия , но  наблюдение за   сумрачным     хаосом     и  снегом   отсюда    из тепла и внутреннего уютного опьянения   так   вдруг прошибло , схватило  его , что обернулось   от эдакой  силы  постижения мира   жидкостью в глазу, правда   слишком небольшой ,  чтобы образовалась слеза. Евгений  Михайлович  был   потрясен   тем, на какие странные мысли он оказался способен  и  из-за этого   он  шел   теперь  на разбор     медленно, переживая и наслаждаясь открытыми  в себе глубинами.
В кабинете сидели трое мужчин и четыре женщины.                Был совсем старенький доктор, настолько замшелый, что    в понимании Евгения Михайловича,    он  был способен    только   наполнять собой  такое   же старое , как он сам, кресло.  Но, по  наблюдениям пьяного Евгения  Михайловича ,  старенький   доктор        даже сидел и молчал  никчемно и бесполезно .  Другой  доктор , судя по всему , местный  начальник  явно  пытался  выглядеть  очень  строго . И выглядел  бы  действительно    очень  строго , если бы не  слишком красный нос,  сводивший  на нет  всю строгость серо-сизых от седины бровей  а,  также  суровость   непримиримо оглядывавших все вокруг  лютых глаз . 
Третьим был молодой мужчина с неуправляемым ртом. Он все время угловато  менял положение головы   и   при каждой такой перемене открывал рот  , то ли желая, но опасаясь  чего-то сказать, то ли странно  улыбаясь,  а, возможно , просто от того, что ему не хватало воздуха. При ответе кому-то на вопрос он так  сильно   затряс   выпяченной   челюстью, что стало видно, как задергались зубы во рту.  Евгений Михайлович еще   никогда  не слышал  подобного   заикания в сочетании с таким жалким видом, и его опять  ненадолго охватило  тоскливое чувство  от  понимания   того,  что  сейчас  он  находится  в      вопиюще   недостойном для себя    месте  и  совершенно  ненадлежащей для себя   компании .
 Конечно , женщины   понравились ему больше. Девушки, которых он заметил раньше  , еще могли понравиться вдвоем   , как-то дополняя  друг друга,   , можно сказать,  наслаивая   друг на друга молодость и юную привлекательность, но , по-отдельности,  вряд ли были хороши. Сейчас  они сидели рядом, и  каждая из  них становилась теплой , тихо смеющейся юной девой, что волновало и подталкивало к сближению. Но порознь  каждая из них  как-то остывала и становилась бедно одетой, простой девушкой , с неправильными чертами лица , да еще и  с не очень хорошей кожей,  а это  для Евгения Михайловича  было   в женщине почти преступлением.
Другая женщина , существенно старше , сидела в стороне и явно хотела привлечь к себе   внимание ,  судя  по  всему , не понимая   насколько   жуткими способами она это пыталась сделать.
На её  ногах были  черные   колготки   и красные  босоножки . На каждой колготе было по «стрелке», но она  не собиралась их  скрывать, выставляя ноги   как  можно больше  под глаза присутствующих.  Мощные и толстые  колени   были   идеально  ровно  покрыты  жиром , так ,  что нельзя  было  различить  ни выступов, ни впадин сустава. Ноги из-за этого  напоминали  прислоненные  к  креслу    согнутые  канализационные трубы. Она  изо всех  сил    подавала колени  впереди себя, и  они бросались в глаза намного раньше остального  тела .  Лицо ее было изведено на нет косметикой, и совершенно терялось под громадной пышной прической, треть которой была скрыта  докторским колпаком , в виде белой шапочки, надетой косо, очевидно, для большей пикантности. Короткий халат служил только и исключительно  свидетельством  того , что  на жирном теле  нет никакой другой одежды,  кроме  белья . Невероятное  декольте  было бы совершенно похабным, если бы глубокая ложбина  не была заполнена гигантской  рекой медальонов и цепочек. Здесь был маленький алюминиевый крест, большой золотой крест и большой деревянный крест, большая золотая буква «З» и латинская «Z», какой-то мутный камушек и прозрачный сиреневый камушек с розовым цветочком внутри, довольно громадный дельфинчик и  веточка с цветочками из серого металла с облупленной эмалью.
Четвертую женщину Евгений Михайлович  не успел  разглядеть , потому что когда  Сергей представил его , и распахнутая для внимания  дама тут же спросила с веселой развязностью: «Ой, а  где же такой  солидный  доктор   был  раньше, а?»
Евгений Михайлович застыл, пытаясь легко, но ослепительно ответить, чтобы быть на уровне своей запредельной высоты. Но ничего не придумал и стал погибать в глазах у всех в качестве  находчивого и непринужденного мужчины. Выручил Сергей, который спокойно, но так, чтобы получилось смешно , сказал.
« Он был в  совсем  другом  месте . А Вам туда нельзя, Зинаида Дмитриевна»
«Ну  во-от!» - как бы обиженно  протянула Зинаида Дмитриевна.
 Молодые докторицы засмеялись , а суровый доктор с красным носом  посмотрел так тяжело и ненавидяще, что почти убедил в своей серьезности Евгения Михайловича, но потом, подавая руку, вдруг улыбнулся  кошмарной  из-за   недостатка двух передних зубов улыбкой , и Евгений Михайлович опять похолодел.
«Они  что, из пациентов врачей набирают?» - с отвращением подумал он.
Молодой врач, заикаясь, шумно  выстреливая   дыханием  воздух  , представился Алексеем.
Евгений Михайлович сел и тут же все имевшаяся в нем романтика  бухнула и  зазвенела  внутри  головы  так, что  он напрочь забыл о недоделанности здешних врачей, поскольку разглядел , наконец, четвертую докторшу. Их не представили в связи с начавшимся разбором , но Сергей успел сказать, что  её   зовут  Вера.
Лицо женщины казалось ему одной природы со светом дня. И фигура, и лицо, и руки  были выточены из серебристого, нежного материала самой высшей пробы. Это был тот редкий случай, когда чудесная изысканная суть человека не была запрятана в неказистую внешность, и  ее не надо было искать, потому что  она волшебным образом  сразу была  воплощена в тонком, неповторимом строении тела. Спокойная королевская осанка живой,  совершенной статуи, ее неземной, загадочный облик, чудесный свет сияющего серебра, из которого была сотворена эта женщина, совершенно   покорили Евгения Михайловича .
«Вот из-за чего  Сергей-то здесь, из-за Веры…Из-за нее»-   у такой  женщины  и не могло быть    другого   имени   .
 Теперь   Евгений Михайлович был    полностью  захвачен  свежими грезами о главном в мире треугольнике, состоящим из Сергея, его и Веры. О треугольнике , чьи  стороны   это    уникальные по силе и неповторимости  хрустальные  связи ,  связи  между ними – исполинами, титанами,  особыми людьми,   что  живут  и любят   по особым законам.  Евгений Михайлович посмотрел на Сергея. Тот, словно  специально, чтобы не подтвердить своих пристрастий и особых отношений с Верой (в том, что они есть, Евгений Михайлович не сомневался) смотрел в пол, а не упивался  вновь и вновь обликом  новой сияющей  властительницы  Евгения Михайловича.

Сергей Геннадиевич смотрел на  любовавшегося  Веркой  Женю  и как  всегда   ,  когда  Женя находился  рядом   ,испытывал   стыд и чувство вины. Сергей Геннадиевич ,  как и Евгений  Михайлович ,  думал , что чувства ,    когда – то    имевшиеся  у  них друг  к другу , сведены временем на нет…..Но   стало понятно  , что    его  отношение  к приехавшему  товарищу    хранилось   в нем с непонятной тщательностью и оказалось в прежнем виде. Сергей Геннадиевич  винил  себя  за  то , что зачем –то приручил этого человека, изувечив Женю непонятной надобностью в себе. Приручил, судя по сегодняшнему приезду, навсегда, а ведь сам он  был самого жалкого мнения о Жене, как о чрезвычайно  суетливом, незрелом, трусливом человеке с очень грубо скроенной душой. Сергей Геннадиевич видел в  Жене несчастного пошляка и истеричку, обывателя , напичканного самыми неинтересными банальностями, незрелого типа , пытавшегося всем нелепо  подражать , как ребенок-дурачок. Он очень страдал от того, что был  привлекателен  для  такого  человека   , от того  , был для него , очевидно,  важен   и терзал себя за трусость  в связи  с  тем , что не может  ему  признаться в своем подлинном   отношении. С    громадным укором к собственной памяти  , отчетливо  содержавшей  в себе   неприятные   , постыдные     детали  , которые надо забывать, он  вспомнил все несложное устройства  ума и сердца старого знакомого  и за один миг понял, что тот  молниеносно   влюбился  и не мог не влюбиться в Верку, в ее чеканное лицо.
Верка  , хотя и имела загадочное сияние,  словно  консервная банка   на дне   моря, но  была  также  как  и   подобная   банка   пуста .  Ее тонкое лицо  служило  прикрытием страшно скудной жизни разума. После того, как к Верке привыкали, сразу становилось заметно, что  даже когда она   молчит, то ничего не соображает.  Грубый, как звук рвущейся ткани, хохот  звучал   при таком лице   сначала непостижимо, загадочно, затем странно , эксцентрично, а потом уж и вовсе противно. Те немногие слова и обороты, что  Вера выучила за жизнь, были вульгарны и невежливы настолько, что несведущие  люди  поначалу просто  не верили , что это все, на что она способна. Думалось, что это шутки, дурачество, тонкая, филигранная игра, такая  же    удивительно   тонкая, как и черты лица…. Но нет. Это было все, что она могла …. Приходилось  только догадываться, за счет каких связей и поддержки она смогла поступить и закончить институт.
Дурость Веры была настолько сильна, что Сергей часто присматривал за ее пациентами, к  поскольку   она была  не в состоянии их  вести  . Он  почти всегда делал за нее назначения.   Вера  принимала это спокойно. Не имея умственных далей, она    также  не имела   ни гордости ,ни  обид  …
  Сергей Геннадиевич прекрасно    знал  своего гостя   и  понимал, что  у него    , в силу недалекости , нескоро , дольше других  не    получится  разгадать  Верку, понять ,какая она на самом деле. Глядя на ставшее сладострастным Женино лицо , он со злорадством подумал, что , может,  даже  если бы Евгений Михайлович   увидел      Веркину манеру чесать себя повсюду, потом жрать , а   затем  опять  чесаться   испачканными пальцами , то   и  эта   Веркина   привычка  показалась бы ему  поначалу   очаровательной  …. 

Глядя на Женю , Сергей Геннадиевич  не мог не вспоминать  прошлое, и   сейчас он  поражался тому, что они смогли   так долго общаться в прошлом  . Они были  крайне несхожи  и по  душевному  устройству , и по направлению мыслей … по всему-всему.
Как ветер не имеет ничего  общего  , например, с ручьем  или, как   взлетающая вверх  птица   никак  не может быть похожа на  росу, сползающую по  листьям  вниз. 
 Но , вспоминая  общее с Женей прошлое, он  с неизбежностью начал вспоминать  собственную   юность.
 Сергей Геннадиевич находился    и работал здесь     по очень сложной причине внутреннего порядка.  Как психиатр , он понимал, что речь может идти и о  психическом  сдвиге  и, может,  даже  о болезни,  но ему  был   совсем     не  интересен   медицинский подход к самому себе ….               
..Он раньше   по-настоящему блистал , действительно  был почти что вровень с настоящим успехом, но все утратил и утратил   совершенно  непостижимым образом. И все   это  было  непостижимо       не только для   других, но и  для   него  самого.
Все связывали его «падение» с тем   или иным событием, но Сергей Геннадиевич точно знал, что  всё  связывать    с  каким-то   событием просто глупо.  Теперь он это отлично понимал. Просто тогда, в юности,  ему пришло на ум, что ближе к окончанию института придется торговать своими способностями, личностью, временем и в нем  ничего   не останется  для чего-то заветного. Дело было вовсе не в принципах и гордости.  Мало  кто догадывался , насколько беспринципен и ленив был Сергей Геннадиевич, делая только то, что ему удавалось, и ведя себя последовательно только тогда, когда это не требовало жертв и усилий. Он был способным, ему везло, и это помогало , пока он  учился   в институте… И  поэтому , учась   в  институте,     он    мог уделять  достаточно  времени    своему  «заветному»  .  ( А тем  самым «заветным»  были, в основном, особые , несравнимые ни с чем раздумья в сладком безделье).
Но теперь   стало необходимо   продавать   собственную    удачливость и таланты  , а он  оказался    неспособен  этим  заниматься.  К нему  поступили  предложения  по устройству карьеры  и по выгодному  налаживанию  личной жизни   . Но   из-за   поразившей всех   странной пассивности,  которая охватила    его   после  окончания  института,   эти  предложения  были  самыми     обычными  ,  и он их отверг . Он понимал, что если он не играет в общие лицемерные игры, то придется решительно, долго и терпеливо самому  создавать свою систему, свой мир, свои  правила  , отрешившись от всех, а на это он был неспособен.  У него  не  оказалось   никаких стимулов ни к чему , потому что наряду с отсутствием жадности и честолюбия , в нем  заодно    отсутствовали   последовательность и хоть какое-то упорство. 
 Все это осложнялось тем, что за годы он стал ориентиром для всех  и он   наслаждался этим некоторое время, не понимая, что за главенство   когда – нибудь   придется отвечать.
И вот настал момент, когда надо было совершать чудо, прорыв, чтобы царить дальше, а он , конечно , не  мог    совершить   ничего такого. Он обрушился , лишившись всего , испытывая раскаянье и вину и  перед  незримыми дарителями талантов,   и  перед людьми, которых притянул к себе.  Недолгое время  он считал   все это   своей  самой  главной  ошибкой, страшнейшим из промахов, чуть не со слезами вспоминая, как за несколько летних месяцев утратил  всю свою чудесность и  был изгнан из высших мест, согнан с земных и мистических пьедесталов,  где  он  до  этого    обитал. Он чувствовал  заставившее его сделать такую ошибку  собственное   уродство . При этом , понимая , что ужасен , он одновременно восторгался тем, по отношению к чему был ужасен- к тому неземному обиталищу , на которое наплевал, за которое не боролся  , и  которое в итоге   потерял .  У него   стало  возникать   особое почти экстатическое состояние, когда он одновременно ощущал  себя   чудовищем  и тосковал по  Прекрасному ,  осознавая   , что  без этого   Прекрасного   он не был бы чудовищем …Это дикое ноющее чувство стало для него главным очень  надолго и томило его годами.
Он с  невероятной силой   упивался прелестью и трагедией этого состояния. Он лелеял  в  себе    надрыв   и   этот  надрыв   делал его в  понимании себя  странным меланхоличным героем  , воином , бежавшим с  какой-то  космической  битвы , воином, не оправдавшим надежд. И все из-за одной непонятной, но  роковой ошибки, разделившей все на  «до» и «после».
Но, постепенно эта  так    обожаемая  им    трещина внутри собственного   сердца    разгладилась, и он осознал, что его «ошибка»  , миг, который делит тебя на дрянь и прелесть, не мог быть мигом. Герои – это те, кто слепо верят в то, что важен именно  миг, верят в  то ,  что нужно повоевать в нужном месте один  этот миг  и всё.  Чтобы  победить  надо  только несколько раз взмахнуть  мечом  в нужном  месте и      нужным  образом. . Но трагедия и ошибка не может быть мигом. Если упал, то все вело тебя к падению-  надел плохую обувь  , выбрал   неправильное место, пошел не туда, куда надо.  Или ты  упал  оттого, что засмотрелся, а засмотрелся, потому что не можешь не засмотреться из-за того ,   глупо любопытен, а  глупо любопытен, потому что  не тренировал  ум  , а  ум не тренировал, потому что ленив, а  ленив , потому что слаб и так до бесконечности, ошибка бесконечна, а не мимолетна.
О разовом думают герои, а мудрецы  о бесконечном . Либо ты –герой, либо –мудрец. Все эти мысли вели в какие-то глубины, куда     он не очень спешил спускаться , радуясь тому, что     обладает   внутри себя  чем-то  более важным  для человека, чем просто досужие , бытовые наблюдения и навыки . Потом он перестал радоваться тому, что он не герой, а мудрец, поскольку понял, что и тот , и другой-  ступени какого-то единого процесса , и может быть   таких   ступеней не один    миллион. И не важно  -  находится   ли  он   на   какой-то из этих ступеней или  просто   фантазирует …   А раз так, значит ничего не важно ,  в том числе  находится он  на  подобной «лестнице»  , или нет.
 В настоящее   время   Сергей Геннадиевич  находился  в очень   странном  состоянии.  Оно   создавалось  из понимания собственной  связи с нездешними глубинами, из  ярких воспоминаний о трагедии и  потери всего, а кроме  того   ощущения  своей гадости и того далекого неземного Высшего, по отношению к которому он был гадостью.   Помимо  этого , была еще  сумасшедшая  печаль, возникавшая  от зова того, что он утратил, зова приходящего к нему  каждый  год  с голубого летнего  неба за окном. То он чувствовал, что он мудрец  и   в такой момент понимал     правильность того  , что все бросил , то становилось понятно , что он –недоделанный, потерявший всё  герой. Все это , в разных сочетаниях менялось в нем   иногда   медленно и  плавно,   а    иногда резко ,   по нескольку раз в день  … А работа в больнице всему этому не мешала….

…Евгений Михайлович наслаждался обликом Веры, паря в приятном  тепле от  сгоравшего внутри  коньяка. Голос  читавшего анамнез молодого  врача  соскальзывал со слуха Евгения Михайловича  куда-то  внутрь , смешиваясь  с    самодовольными  фантазиями о любовных подвигах   и    все больше и больше  превращаясь   в  баюкающий фон для уже наступающей дремы. И Евгений Михайлович даже   не очень  понял , почему вдруг Алексей замолчал  и вышел на секунду, возвратившись   с каким-то угловатым человеком. То, что это и есть пациент, Евгений Михайлович понял только тогда, когда   тот сел рядом с докладчиком   , лицом к остальным. А  до этого  он даже   предположил , что это какой-то  специалист, зачем-то  переодетый  в больничную пижаму , возможно ,  вызванный  из-за  неполадки  электрик  или  водопроводчик   настолько  тот себя вел   спокойно, без волнения и без интереса  к врачам, но  с явным   пониманием собственной  значимости  .
«Ну  что, начнем, Костя?»- спросил  доктор –начальник , имя которого Евгений Михайлович забыл.
« Я уже начал » -бесстрастно  сказал пациент глухим голосом из-за того, что нагнул голову и заглянул  себе за пазуху.
«Проверяю, все вы мне оставили, нет?»
Кто-то чуть –чуть засмеялся. Недовольный этим строгий доктор более настойчиво спросил Костю.
«Ну, что, Константин, давайте начнем?»
«Начнем. Начнем. Начало, что? Осени –****ец- так, и зиме начало. Вот , что я скажу.»
Еле остановленный смех  чуть не сломал ударом  воздуха  грудную клетку Евгению Михайловича   .
«Так, Константин, давайте-ка прекратим это сразу. Пожалуйста, не употребляйте таких слов. Иначе  мы закончим беседу»- очень спокойно, удивительным образом  удержавшись от    эмоций   , произнес доктор.
« Ладно. Вы тоже  тогда не употребляйте» -довольно нагло сказал Костя и вдруг заулыбался.
«Употреблять. Употре. Блять! Можно такое слово говорить? Прилично, нет?» - нарочито тревожно покачивая головой, вдруг спросил он.
 Евгений Михайлович понял, что если это продолжится,  то  он , вот  так   все  время  сдерживая   хохот  , может умереть от разрыва легких ..  Но тут он обратил внимание, что  только одни   молодые ординаторши   старались   не смеяться   , краснея , и , закрывая рот руками. Остальные, включая неотразимую  Зинаиду Дмитриевну ,сидели спокойно и строго глядели на больного. Возможно, они привыкли к такому поведению  или  могли   крайне умело  подавлять свои чувства , оставив Евгения Михайловича  пребывать на празднике похабного , ненормального веселья   в  компании  двух дурочек   и  безумного   скомороха..
«Что у Вас  случилось , Костя?» - спросил старый доктор и Костя поменялся полностью.  Он вдруг стал вслушиваться во что-то , забормотал и  с шепота перешел  на  очень громкую речь.
« Так. Сразу! Во-первых, крапинки. Там крапинки и везде и так-так, так-так..»- и Костя , прищурившись , стал показывать рукой    что-то  невидимое.
«Там, это где?»- спросил его доктор.
«Там, это не тут, ты   что  -  дурачок  или профессор, все-таки?» - спокойно ответил Костя и его больше не перебивали.
«Там.» - очень тихо, почти нежно сказал он и даже немного помычал.
«М-м-м…крапинки, вот  что. Во-первых, завсегда. Во- вторых, нельзя про эти…про штуки эти…Нельзя, не то  что: «Стоп, Костя, стоп, куда?», а нельзя, как невозможно…Как пятнадцать мячей…На!  Тащи! А  как? Что? Зачем пятнадцать мячей? Как тащить-то? Вот  сон, я не знаю, поляна, жратва –  тут это все навалено , все навалено. Ну, навалили и   как скажешь! Вот все, вот все  там помещается, там, не навалено, не наебано, там честно все. Все оттуда , что здесь, все от тама! … Я не знаю…Например…Я вот гулял, гулял, гулял, гулял, гулял. И вы гуляли, гуляли, гуляли. Вы не трусили и я не трусил…Я не знаю, не знаю – снег  вдруг вон щас. Чего его бояться? Чего его бояться, суку? А  ведь  умрешь от него. Нет победы над ним, нет! Он делает там себе- кап-кап, кап-кап и убьет тебя. А  что ты там от него увернулся – медальон себе сделай за это и ходи в нем  вместо шапки…Я глядел на сковородку, глядел, глядел, вот вижу – тут сковородка, там сковородка, здесь сковородка…Их  же, я не знаю, сковородок, сковородок простых. Их же больше, чем крантов и мостов, так, если  все в мире взять!!!  Больше всего! А   вот ты, умный – возьми, чтобы все было, а сковородок не было. Ни одной! Чтобы всё. Всё!!! Чтобы всё!!! Всё было, а сковородок не было. Всё провалится ! Всё!  Из-за сковородки!  А там можно…..
Я понял, я все смог. Я все проник собой. Я жопу себе укусил, так понял…»
«Цветы, ****ь, на бумаге»- с громадной горечью продолжил он.
«Давайте детей нарисуем и хороводами запляшем   вон из этой жизни  на ***!» -вдруг заорал он с диким сарказмом.
«Пустое все и внутриснаруженное, все пустое! Вот разбери- нет ничего. Я думал, как пустое? Как после с****ежа, после голода, или там, пакет несешь, а он так вжик-вжик под ветер болтается сильно - пустой… «На!»-говорят –«Смотри!» Вообще, все пустое. Я плачу, плачу»- и он правда вдруг заплакал-«Разбирал, раздирал…Раздерешь- пустое уже.. Когда видишь, думаешь – вон человечина ходит, пыхтит  там, промышляет, там деньгосбор, пищесбор ведет – думаешь, вон, есть внутрь, разобрал –нету! И того , что было, нету! Как же все вот так  ?!  Как же?! Плесень, да? А внутри –движенье? ..Если так, все-все правильно должно быть, по прямой. Но ведь  нет, все извивается! Крутится –смыкается! Каждый сам себе жопа! И нет ни себя, ни жопы! Где все, где?  В слезах? Слезы сушил, складывал. Нет там ни хера….. Сам себе жопой ходить не могу…Ничего нет, а в глазах всего до фига и больше! Глаза, значит, не мои, а выкидывать куда? Все бы выкидывали, я бы первый побежал, а так…Будешь один без глаз на помойке…Вот так –«Выкидывай, выкидывай!» - вот так ,чуть не обманули.
..Я только , как увидал, что нет, а есть, ну, нет, а есть, сразу поверил. Сразу! Кстати поверил и конечно , конечно гонялся за ними,  за этими обманушками, что раньше меня обманывали про глаза….
То есть так-то верно все здесь. Все верно.  Я в книжке смотрел – «Жы-шы  пиши через букву «***»» .Так нет ничего, что из книгов.. Да! Пробежался там кто-то пальчиком черным в книге – поминай , как звали…Зачем все книги?
 ..Я ранился…Я рвался…я мороз просил: « Мороз- мороз, скажи-скажи…» ..Мороз-то раз, и скажи…мороз свое дело делает…Да, куда ни  заглянешь.. Вдруг сначала так, нормально, а потом- дыж!  Опять открыть просят, опять думай! Я на миллион надумал уже…Да я уже все продумал, чего еще –то?! Я уже всем был, всем могу быть…Кошколовом был, ковырятелем носа был …Чашко..этим…пивом, ну чашкопьющим ..был…Картины-стены на *** посылал…Чего еще?  Делать –то что, хоть пальцем, хоть на самолете, хоть лежи –спи, а как не разбиться- то, о том, что вообще?  Я все рассовать могу по щелям, слякоть, там бороду любую, грязь, ****ский дом весь. … Или, вот….Вот я чистый – красотой прохожу по роще. Меня за это  они разорвут. Нельзя. Нель-зя…Грязный?- пожалуйста, так, что чего тут…
А   как с НИМИ? Не справиться.. Да ОН стоит быстрее, чем я бегаю!  И я –то еще, ем и сру, думаю и забываю, а в нем-то все держится! И  что –захватят –отпустят, захватят- отпустят.. Я им –« Схвати, на!»-кричу – нет, отпустит.. «Отпусти, на!» - нет захватит.. Кричу, вот, кричу, вот сейчас тут кричу»
Константин то сжимался, то   горбился , то  резко  выпрямлялся .  Он  говорил  то   тихо, испуганно , то почти кричал, дергая, хватая  руками что-то невидимое ,  словно  создавал   и разрушал   то, что не мог построить словами. Его голос  иногда выражал жуткую иронию ко всему сразу, но, в целом, звучал монотонно, мало сочетаясь с позой и выражением  лица. Замирая на несколько секунд  Евгений Михайлович     почти  понимал,  что говорит сумасшедший, понимал и пугался самого себя, настолько было   невозможно, неприлично соглашаться с тем, что высказывал Костя. Слова  сумасшедшего  , словно брошенные в темную , очевидную пустоту    монетки, вдруг, зазвенев  ,  натыкались на что-то громадное  и Евгений Михайлович  вздрагивал от того, что его  покидало  первоначальное презрительное недоверие к Костиному  бреду .
Он понимал, что, конечно, нельзя верить Косте, нельзя ни одной секунды  воспринимать  всё  это   всерьез  , но и нельзя не замечать того, что  тот видел  нечто такое…Нечто такое… Хотя и не может рассказать ничего путного.
Евгений Михайлович дошел до этой мысли  и устрашился собственному, произошедшему внутри расщеплению в видении одной и той же вещи. Но , все же было  что-то   очень важное   в том, что они слышали, а Евгений Михайлович, глядя на остальных врачей  ясно понимал, что все скучающе и привычно выслушивают еще одну околесицу, узнавая  еще один симптом у  еще одного пациента. Конечно, Костя был болен и Евгений Михайлович вспомнил, что его   забрали  за то, что он на кого-то накидывался, проверяя делом видение пустоты мира… Но  всё равно, нельзя же так равнодушно относиться к гигантским  штукам, про которые  хотел рассказать  пациент . Неужели  , даже не попытавшись разобраться , необходимо   запереть и побыстрее заломить лекарствами  такого удивительного рассказчика?! Но все сидели важно и  неколебимо, безжалостно приговорив озарение  привычкой и профессией .
Евгений Михайлович был немного умилен тем, что разглядел то, что не разглядели другие, и решил слегка   низвести  это царство шаблона, заодно показав себя   в глазах Веры    шалуном и задирой  .
«Костя, но , Вы же не ответили на вопрос,  несколько ушли в сторону…Как дела –то у Вас?»
Было ли это воспринято  как нарушение некоего регламента, как смелая яркая выходка или  как пьяный  идиотский выкрик приезжей штучки – осталось неизвестным. Никто не засмеялся, но никто и не возмутился вопросу, никто не показал  никаких чувств . Все отнеслись к возгласу, как, наверное , отнеслись бы  к   ударившему  в окно  порыву ветра.
Перешутить или засмущать Костю было невозможно, все-равно, что пережурчать ручей, или  переморозить  зиму.
«Дела? Было дело. Да старуха напердела» - ответил Костя, не задумываясь, как-то сразу разгадав несерьезный настрой доктора. И вдруг резко спросил.
«Вот  Вы зачем сюда , дядя доктор , приехали?»
Евгений Михайлович почти предсмертно растерялся. Но совсем не  оттого, что не мог   также быстро и шутейно ответить   в духе Кости . Он вдруг запаниковал, представив, что Костя в силу безумия обрел особую проницательность ,  разглядел , зачем он  приехал   на самом деле  и сейчас всем по –юродски  расскажет.
 Евгений   Михайлович  совершенно   не  желал  выносить   разоблачений  со стороны  безумных  и ничтожных людей.
«А  Вы?» - обозленно спросил он.
«Дяденька, я не ехал, меня приехали, ты  чего?»- миролюбиво забубнил Костя.
«Я разъяснять всем все могу, вот и приехали меня сюда.»
Огорчившись из-за того ,  что  сам себе устроил провал  на пустом  месте  , Евгений Михайлович   просидел   остаток разбора  угрюмо и неподвижно  ,  с трудом удерживая  на себе остатки надменности.
Костя  продолжал отвечать  на все вопросы   то матерными вывертами, которые  быстро  надоели, то излияниями о том, что «дождь-то, может и не дождь, но дело свое делает», или «зима женское себе стащила, а сама – паскуда». Скорее всего, все пациенты вели себя примерно так, и Евгений Михайлович окончательно понял то спокойствие , с каким работавшие здесь  выслушивали их  бред,  якобы, об основах.
В этой схватке Евгений Михайлович проиграл Сергею . Он поднял глаза на Веру, думая, что та смотрит либо с презрением на него, либо с восторгом на Сергея , но она смотрела вниз, очевидно, что-то решая на их счет. Сергей Геннадиевич со своего места отчетливо видел, что Верка достала потную ногу из туфли и рассматривает сквозь  колготу  пластырь на ноге .
После разбора Сергей Геннадиевич шел впереди  и  о чем-то весело разговаривал   с молодым  доктором , а Евгений Михайлович  специально   отстал  от них   , чтобы  обдумать то    ,  каким образом    сейчас лучше   делать вид, будто  с ним  не случилось  ничего неловкого. Но все вели себя настолько спокойно и непринужденно, что   в  данный  момент самым  глупым    было бы  именно делать какой-то вид при общем равнодушии.
 На определенном   этапе   опьянение Евгения Михайлович   принимало характер двух фаз, что   сменяли   друг друга вначале резко и быстро, а затем все более растянуто и плавно. Евгений Михайлович становился то задорным,  презрительным к  ничтожеству  других,  уверенным   в  себе   снобом    то обожавшим  всех  сентиментальным  романтиком  .   В этой  «фазе»   Евгений  Михайлович   был    способен    даже в дохлой собаке найти много милого  и очаровательного.
 Сейчас он  видел ,  насколько  все вокруг благородны, неимоверно  аристократичны , мудры. Все были  настолько  возвышенны  и   несуетны, что его  мелкая выходка  на разборе   – ничто в сравнении с  величием и глубиной этих, на  первый взгляд простых людей, в которых он просто не разобрался. Но внезапно все сменилось другой фазой, и он вдруг решил выказать  свою неординарность, встать  со всеми на один уровень  , а то и превзойти всех.
Тут он глянул на дверь в библиотеку, и его остро пронзило счастье от  своей находчивости. Он всех   обогнал , открыл дверь и вошел в  комнату , полутемную  из-за  проникшего сюда   уличного траура по короткому  осеннему дню . Дверь он не закрыл и с на  стеклах  сразу    четырех   шкафов    отразилась  ярко –желтая   полоса   света   из открытой   двери  , а на её   фоне  -   черная фигура странного детины с искаженными чертами и жуткой смесью из света и темноты вместо лица.
 Евгений Михайлович  посмеялся , добавив  отражению   страшных извивов , и вышел, закрыв дверь.
Сергей Геннадиевич и Вера стояли и  ждали   его.
«Разгадал я твою загадку, Сережа»- пьяно, ликующе сказал Евгений Михайлович.
«Никаких он не книг боится, ваш «Дон Жуан». Он, в зависимости от освещения, то видит себя, то нет. И когда себя видит, то и боится.» - Евгений Михайлович говорил победоносно, стараясь не смотреть в сторону Веры  и не сходить от нее с ума. 
 Но он  не  получил никакого    отклика . Сергей  Геннадиевич смущенно заулыбался, а Вера холодно посмотрела поверх Евгения Михайловича, заставляя его еще больше одуреть от ее ледяной  тайны.  «Фаза» в нем опять резко переключилась, и он стал страшно  восхищен   стоявшей   перед    парой , поскольку   начал   наделять   её    космическими и совершенными  чертами .
« Женя , ну  что ж ты так всерьез-то к этому отнесся?»- спросил его  снисходительно, как идиота Сергей .
«  Конечно ,  мы  давно   всё это  знаем ! Пошутил я. Познакомьтесь, кстати, это Евгений. Это Вера.»
«Здрасьте,»- сказала Вера.
«Да, меня Вера звать, а вас – Женя. Я поняла.»
Сергей Геннадиевич с удовольствием наблюдал,  насколько  сильно  растерялся Евгений Михайлович, услышав каким голосом и  как   нескладно  изъясняется Верка. Но Евгений Михайлович был потрясен только на миг  и тут же подумал, что это она специально  говорит   подобным  образом . Просто   у нее   такая  особая, недостижимо тонкая шутливая манера.
 После того , как  Сергей Геннадиевич предложил посидеть и отметить приезд однокурсника  , у Евгения Михайловича вступила другая задорная фаза, и он, не слушая доводы Сергея о том, что «все  уже готово», и «все уже и так есть», побежал под снег к машине.
Он чуть не забыл , что привез с собой  невиданные в  этих местах   пищевые и алкогольные сокровища. Только дойдя до машины , он  болезненно вздрогнул, поняв , что пьян и уехать не сможет ,  а , значит , придется каким-то образом быть здесь до утра, а то и до середины дня. Кинув все силы в наступление , и  выставляя  себя доказательством правильной линии, а не просто человеком,  он  совсем  забыл об  обыденном
« Как и прежде – бегу за водкой для Сергея  и  себя забыл »- подумал   он   почти с яростью ко всему неизменному в этом мире.
… Его яства  и правда смотрелись  ярко и   дико    среди грубого угощения, принесенного  из пищеблока и дополненного небогатыми личными запасами докторов.
Евгений Михайлович так и не смог понять , было ли пиршество посвящено его приезду, или нет. Он не  знал   , как выяснить , но гадая, вдруг понял, что в любом случае, хорошо это для него не выглядит. Если  решили собраться без него, то , значит, плевать хотели на его зажиточность и превосходство и он  почти что, навязался незваным бахвалом, до которого никому нет дела. А  если из-за него, то еще хуже – все снизошли до его  появления , и теперь терпеливо и благородно отмечают его незапланированный приезд, раз уж он здесь.
Сначала все было довольно угрюмо. . Безо всякой робости все развертывали упаковки и открывали дорогие бутылки и   довольно холодно  при этом  переговаривались . Когда  Евгений  Михайлович   что-то  говорил  все замолкали  , глядя  на  него.  Все слушали его   в  точности   как пациента , с невозмутимостью  и пониманием к внутренней беде человека, вынужденного произносить  всякую чушь . Вдобавок, оказалось, что обе молодые ординаторши не могут  присутствовать , потому что им надо рано уехать – иначе отсюда  не выберешься. А ведь они могли бы быть самой податливой и теплой к его излияниям частью собравшихся…
Но Евгений Михайлович не сдался. После нескольких рюмок он  страшно опьянел . Ему показалось, что он не только сможет разжечь неподатливых людей, окружавших его, но и уже почти разжег, да  что там , «почти» - уже разжег!  Возникшее понимание своей  способности воспламенять людей  окончательно уничтожило в Евгении Михайловиче любую здравость   , и он действительно стал  красен и страшен , как пожар , который не потушили маленьким . Бахвальство и весьма отталкивающая  насмешливость ( поскольку в  юморе   он  никогда  не был   особенно  силен )  лились из него при любой фразе, любого разговора, с кем бы он ни беседовал.
 Если кто-то упоминал осень, он немедленно начинал говорить, как осенью хорошо ехать за границу, про то   как он любит ездить за границу осенью и смеялся над теми, кто едет за границу , допустим, весной. Если кто-то говорил о животных , то Евгений Михайлович тут же рассказывал о своей удивительной способности подчинить себе волю любого  домашнего животного и с презрением отзывался о тех, кто   не умеет  подчинять   себе животных  ,  идет у них на поводу и , по сути, становится рабом собственных домашних любимцев
Евгений Михайлович видел , как все его слушают, и даже Вера смотрит на него без привычной холодности … А ведь   главное-то ,чтобы именно ее слух покорился ему!
Через некоторое время эпизоды праздника   вдруг  обрели   жесткие  границы и начали жить в пьяных глазах Евгения Михайловича совершенно отдельно друг от друга , игнорируя  связь между собой.  Их  разделяла   цветная муть, в которой, может, что-то и происходило, но совсем не воспринималось .
 То , отвлекшись  от  беседы, Евгений  Михайлович   стоял у окна,  и незнакомая местность за окном пугала его. То он сидел рядом с женщиной с  цепочками  и она, поняв, что он остается на ночь,  предъявляла (как ему казалось) на него какие-то права, отчего было   лестно, но и противно. То он   зачем-то  курил   со всеми на лестничной клетке( хотя  он   вообще-то не курил), курил  и рассказывал что-то основополагающее молодому доктору. Он уже решил , проявив участие   к  бедному   заике  ,  выдать  этому милому недотепе какой-то свой    главный   секрет успеха  но, повернувшись, увидел, что стоит на лестнице один.  Возможно, он так долго собирался  высказаться , что тот ушел. Вообще, вернувшись в комнату, где пили, он увидел, что почти все разошлись . Сидели  только Вера и  улыбавшаяся  ему   жуткая женщина , да еще стоял Сергей.
Вдруг Вера поднялась и вышла. Увидев в этом знак, манящий призыв, Евгений Михайлович  через полминуты вышел    за Верой. Евгений  Михайлович  догнал  её  быстрым шагом,  который  отчетливо   демонстрировал   перед хрупкой Верой  всю силу его мощного тела , и догнав,  встал лицом к лицу. Такая неземная женщина должна была читать   и сердце, и мысли без тягостных слов . Она должна была без разговоров понять  и его ,  и его муку  , и романтику, и преклонение перед ней, поэтому, говорить Евгений Михайлович не стал, а обратился к Вере руками.
«Ну, и куда вы руки ложите?  Прямо здесь. Давайте, хоть в туалет зайдем. Только мне пописеть сначала надо.»
Евгений Михайлович , хоть и был  сильно пьян  , но ужаснулся Вериной речи. Он ожидал милых фраз,  что   безошибочно  и  точно  донеслись  бы   до  его пылающей  души  или  ледяного, звездного поцелуя…
В том, что сказала Вера, он услышал не приглашение, а чудовищный сарказм в свой адрес. Говоря грубо и неправильно Вера, отвечала ему  на его языке, на языке варвара  и хама. Евгений Михайлович оторопел от своего поведения и вернулся в комнату, чем весьма озадачил Веру.  Она была вполне податлива и прямолинейна в отношениях с мужчинами. А   если она видела, что мужчина образован, да еще и состоятелен, то приходила в полное недоумение от того, почему надо отказывать. Но Евгений Михайлович, конечно же, не разобрался в эдаком.
«Конечно, после Сергея, я для нее хам, просто хам» - подумал он ,впадая в окончательную плаксиво-сентиментальную «фазу», каковой  и    заканчивалось любое его опьянение.
Вернувшись, он увидел только Сергея. Он оказался   недостоин  даже жирной шлюхи –докторши . Даже она не стала снисходить до его ничтожества. Он вспомнил, как вел себя до этого  , как хвалился , и  от отчаянья  и вины  возникла  первая  слеза   но пока, не сформировавшись , она   влилась обратно в мутный глаз.
Сергей Геннадиевич предложил укладываться и, оказывается , Евгению Михайловичу уже где-то постелили, но тот дошел  почти  до исступления и так страстно отказался, что Сергей Геннадиевич , испугавшись того  , что он может , чего  доброго ,  начать буйствовать   если настаивать, настаивать не стал. Евгений Михайлович считал себя недостойным  заботы со стороны такого прекрасного человека, как Сергей.
«Пусть идет к Вере…Не буду мешать…Пусть…Я под окнами у них посплю, под окнами, а утром уеду…»
Вера , между тем, сначала обиделась  , но тут же забыла   о Евгении Михайловиче и  уже минут десять, как шла домой, поскольку жила неподалеку.
Мысль о том, что он будет лежать в сырой ночи под окнами , за которыми происходит Великая Любовь Великих Людей ….Подобная  мысль  из-за   своего    драматизма   вызвала  у      Евгения  Михайловича   немножечко рыданий . Он  хотел   идти к машине, но вдруг вспомнил, что оставил   портфель и пальто  в отделении.   Евгений  Михайлович   считал невозможным  возвращаться  после  всего  утром в больницу  , но как идти пьяным   в отделение , он не знал. Сергей уже ушел, да и тоже был пьян,  Евгений  Михайлович  не  мог  просить друга показаться пьяным перед пациентами  ради  его  жалких вещей..  Он пойдет сам, никого не потревожив.  Из  собственной  жертвенности  у него усилились  слезы  . Он сам, в   полном  своем   позоре,  пойдет за своими  жалкими   вещами.
После звонка дверь открыла медсестра, которая видела  его  днем  .   Евгения  Михайловича  явно было нельзя  впускать в отделение    , но и  не впускать доктора тоже было невозможно. Она молча смотрела на плачущего Евгения Михайловича и пыталась решиться на что-то.
«Ого» - вдруг негромко сказал кто-то.
Это был Егор. Несколько более бодрый, чем утром, он с сочувствием посмотрел на Евгения Михайловича.
«Что, вещи забыли?»-  спокойно спросил он, проявив   в  понимании   пьянющего   Евгения  Михайловича   нечеловеческую догадливость  . Он ожидал  от Егора  издевки , злорадства, какой-то мести за все то, что говорил ему днем . И месть была бы справедливой. Но Егор только сказал медсестре.
«Наташ, пойдем, кабинет открой, я вынесу. Куда ему сейчас в отделение!»
Дверь закрылась на несколько минут , в течение которых Евгений Михайлович стоял с омертвелым , мокрым лицом  и покачивал головой в изумлении от благородства Егора.
Дверь открылась.  Егор с медсестрой вынесли пальто с портфелем и присуседили их к почти неподвижному Евгению Михайловичу.  Евгений Михайлович всхлипнул и , выпустив слюну и соплю из влажного выдоха, прошептал.
«Спасибо» .
«Осторожней, там, доктор, давайте» - сказал Егор с печальным пониманием глядя на Евгения Михайловича.
 Евгений  Михайлович  не  видел  себе   места  в бушующем мире Добра   и только что не стонал от этого. У него  и   раньше     бывало   пьяное  исступление  подобной   силы , но сейчас, особенно сейчас, он об этом не помнил. В нем  возникла  чудесная боль и она   говорила   о том, что теперь он изменится и все станет по-другому. Растирая слезы в тонкие пленки на щеках, Евгений Михайлович пошел в машину  плакать дальше , а затем спать.


Рецензии