Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
разгадка
Снегопад был ненормальный. Несущаяся с неба белая река вымывала и опрокидывала одно дерево за другим в состоящий из перекрестий стволов, земляной каши и луж грязный хаос внизу . Снежинки ложились на опилки , почти сливаясь с ними издали, и был в этом печальный странный знак, некий признак смешения всего со всем , признак холодной , грязной неразберихи.
Евгений Михайлович понял, что лесоповал идет не настолько быстро, чтобы он успел насладиться безобразием очищенного от деревьев места , да и , собственно, самих деревьев ему было жаль. Евгений Михайлович всегда был противоречив в этом вопросе . Уничтожив участок природы под собственную дачу, он искренне сетовал и горевал от наступления других людей на выжившую дикость….
Но тут все было другое, и радость была совершенно особая.
Больница оказалась совсем рядом, но, приглядевшись, Евгений Михайлович, отметил, что стояла она все же не совсем уж среди леса еще и до того, как лес погиб. Даже сквозь плотную ткань снегопада были видны массивы темных корпусов больницы , и была заметна серьезная пустота между ними и ближайшими деревьями.
Он подъехал к воротам и обернулся. Темное тепло остатков осени еще готово было сопротивляться первому снегу. Почти все снежинки гибли при соприкосновении с землей , захватив своим неисчислимым количеством только воздух. Асфальт дороги так просто дышал паром, как животное и, уничтожая падающий снег , переделывал его в бурую воду.
Евгений Михайлович уже хотел делать надменно – начальственное лицо, чтобы кратко и неоспоримо объяснять, зачем приехал и почему побрезговал пропуском в больницу, поскольку приехал он без предупреждения , и пропуска не было. Но ворота распахнулись перед ним, словно их провинциальным , измотанным , изношенным железкам и бетону нечего было возразить и тем более запретить что-то дорогой машине. А может, из-за атак снегопада охранникам было лень выяснять и ругаться , чтобы потом все равно пропустить солидного посетителя.
Внутри было то же самое. Вихри громадных снежинок слетали вниз , облепляли собой все , на что натыкались. Их полчища беспрерывно меняли свое направление, носясь вокруг неумолимой холодной силы , которая ими управляла , как собака возле хозяина .
Настал момент, когда пришлось перестать любоваться белыми путями снега от неба до исчезновения , как он это делал в пути, и выйти в непогоду . Евгений Михайлович остановил машину и вылез.
Снег сразу ощупал нового человека, заставляя расплачиваться за нежнейшие касания снежинок холодной водой на лице. Евгений Михайлович с наигранным, сочувственным ко всему ужасом, огляделся.
Было еще, в общем , совсем не поздно , но дневной свет был изгнан с неба снежными тучами и теперь он особым образом сгустился над землей. Все выглядело непривычно: и предметы , и движения. Но это необычное освещение не смогло скрыть от Евгения Михайловича того угрюмо – печального состояния , в котором находилось место, куда он прибыл.
Больница была настолько бедна и убога, настолько не имела избытка хоть в чем-то, что все предстало перед Евгением Михайловичем чуть ли не первозданным и вечно – изначальным. Еще и начавшаяся зима со своим опыляющим землю белыми семенами холода неугомонным ветром делала каждое перемещение черных размытых фигур вдали строгим , вынужденным и гармоничным , поскольку перемещения эти были вызваны самой крайней необходимостью пребывания на улице, а не капризом и прихотью человека.
Все от всего отделял белый косой полет снега. И все сейчас существовало природной самостью, понятной и неизбежной , как смена дня и ночи.
Не только снег, холод и искаженный снегопадом свет окружили Евгения Михайловича, но и сильнейший запах еды. Такой запах , от которого он бы немедленно удрал, если бы находился в городе . Но тут бежать было некуда, и вонь воцарилась в его носу . Было не исключено , что здесь обитал самый простой голод , и запах еды, любой еды, был желанен и властвовал в этом месте , не считаясь с чьими –то капризами и брезгливостью .
Из-за большого количества летавшего снега все стало далеким, еле различимым. Но колонны низведенной до одного из корпусов дурдома бывшей усадьбы снегопад проглотить не смог, в отличие от ставших серыми пятнами более поздних построек. Сергей Геннадиевич находился в главном корпусе, быть которым и приговорили особняк. Щуря глаза от сырых ударов снега ,Евгений Михайлович двинулся туда, в направлении висевшей над колоннами треугольной крыши .
Высокие сетки, огораживающие громадные площадки для выгула больных, возвышались остовом, арматурой , на которую наставшая зима лепила белые завесы, а в каких-то местах - почти стены. Когда Евгений Михайлович шел мимо , то он , конечно, и представить не мог , что в такой погодной жути кто-то может гулять, но ошибся.
«Дядь, тебя чего за решетку-то посадили? Баловался?»- спросил его веселый голос.
За решеткой , совсем рядом от вздрогнувшего Евгения Михайловича стояли двое. Может, он их и не заметил , потому, что они были так близко , а он смотрел вдаль , утруждая глаза поиском далеких желанных , теплых зданий , куда он хотел скорее убежать от снега.
Оба пациента были одеты в синие больничные халаты. Их ткань в особом свете ненастного дня казалась бархатной и нежной. Тот, кто пошутил , имел желто-пегие глаза и совершенно такого же цвета зубы и волосы. Кожа рук , лица и губ были тоже одного красного цвета , из-за чего губы сливались с кожей и были неразличимы . Словно его нестарательно и экономно – расчетливо нарисовали всего тремя цветами : желтым , красным и синим. Больной и не пытался хоть как-то уворачиваться и сжиматься от снега, в связи с чем снежинки сыпались на него, как мусор , падая на лицо белыми , быстро исчезающими паучками, которые , превратившись в воду, сползали за шиворот. В его голосе был вызов. Он словно говорил: « Ну что, высокопоставленный дядька , покажи , какой ты важный, не обращай на нас, на дураков, внимание! Быстро проходи мимо , докажи всем , насколько ты нас важнее!»
Евгений Михайлович зачем-то вызов принял и остановился, разглядывая тех, кто был в клетке. Если шутник был прост и имел в своем облике что-то механическое, напоминая поведением кукушку в часах или сказочного болванчика , вынужденного из-за поломки в голове задавать задорный вопрос каждому, кто проходил мимо , то второй пациент был сложнее и показался Евгению Михайловичу обладателем странной загадки, носителем неизъяснимой драмы. Волосы у второго пациента были черные, очень старательно зачесанные назад , причем зачесаны они были мокрыми, так, что пряди замерзли на холоде и длинными бороздами полосовали всю голову позади лица, застыв нерушимо, как каменный рисунок. Сразу становилось ясно , что если до волос дотронуться, то захрустят.
Лицо было большое, утонченное , вытянутое, и все оно, во всю свою величину, было посвящено выражению очевидной , громадной внутренней обиды, обиды на все, на весь мир. А сейчас обиде на Евгения Михайловича. Всё в нем - глаза, глядевшие грустно и одновременно осуждающе , нахмуренные брови, сжатые в комочек губы служили выражением того, что мужчину чудовищно не оценили, чудовищно не поняли и невероятно неправильно с ним поступили. Мужчина был крупный и , наверное, натворил что-то страшное , пытаясь высказать свою обиду . Возможно, за секунду до появления Евгения Михайловича он был обижен на шутника, но сейчас печально улыбнулся выпаду сотоварища. И , хотя он продолжал глядеть обвиняющее, но теперь во взгляде появилось еще и удовольствие оттого, что удалось озадачить обидевшего его одним своим видом и одной своей свободой Евгения Михайловича.
Евгений Михайлович почувствовал себя и уязвленным и виноватым одновременно. Ему сразу надо было быть выше окриков сумасшедших, но он уже не был выше, раз остановился, а теперь просто уйти – это стало бы бегством.
« Честь имею представиться: граф Сусин- Ацетонов!» - сказал вдруг , увидев внимание нового человека, третий пациент . Он, в отличие от двух первых, не хранивших голову от зимы, был в клетчатой кепке, а еще имел грязную , бело-желтую бороду. Мало того , что борода была опалена с одной стороны, так еще в нее нападала мелкая мусорная крошка, которую он явно таскал в бороде не один день.
« Имею честь являться сердцем и умом здешнего общества!» -сказал бородатый «граф», подойдя поближе.
« И говном здешнего общества!» - подсказал желтоволосый шутник.
«И говном здешнего общества!»- тут же спокойно повторил « граф» со своей монотонной интонацией .
Эта ситуация стала вдруг непонятной колдобиной , на которую Евгений Михайлович налетел с размаха , поскольку был совершенно не готов к такому в своем размеренном мироощущении. Он не мог отрешиться от происходившего и не мог быть спокоен. Теперь ему оставалось только наблюдать и ужасаться повадкам и виду сумасшедших и сердиться на себя за то, что ввязался . Но тут он решил показать еще и широту. И сказал в тон «графу» в ответ на его представление .
«Очень приятно!»
« Надо же. Кому-то и говно приятно!» - сказал, улыбнувшись бежевыми зубами, шутник. Все трое тут же развернулись и пошли к центру площадки, прочь от Евгения Михайловича.
Каким образом они за секунды разгадали в его внимании к ним и его бессилие, и ложь и напыщенность? Неужели в его застывшем взгляде настолько явно читался весь его страх перед ними?! Евгений Михайлович очень болезненно почувствовал , что какие – то оборванцы в клетке показали свою власть над ним , а сейчас чуть ли не благородно отвернулись, давая возможность уйти , не выдав свое ничтожество.
Евгений Михайлович понял , что проиграл по всем статьям. Более того, он с отчаяньем ощутил, что по-другому и быть не могло. Пройти мимо , безразлично глянув на сумасшедших , оставаясь неуязвимым для их окриков – для этого в нем не было титанического спокойствия занимавшегося настоящим делом мужика , или занятости обычного доктора, которому недосуг распыляться на чужих пациентов. Держать себя оригиналом и не быть им – вот в чем был провал. У него не получилось находчиво отвечать и достойно держаться с психами. У него не было на это ни юмора , ни широты.
…Евгений Михайлович не пробыл здесь и десяти минут , а его уже сильно мучило это предназначенное для обитания людей со страшной загадкой в голове угрюмое место . Он понимал необходимость таких заведений, их неизбежность, но они страшили его , как пропасть несмотря на образование и возраст. Как тут каждый день могут работать люди , проходя по мрачным коридорам и протыкая себя шилом диких глаз пациентов? Как они могут что-либо делать здесь под мертвящим светом окон, находясь среди синих пижам и обшарпанных теснин старых палат?! Больница одним своим существованием разрушала весь внутренний уют Евгения Михайловича, почти как война разрушает привычный порядок. Он словно и находился сейчас на войне , на тоскливом пепелище. Как же здесь можно работать, воевать десятилетиями?! Но он почувствовал себя еще ужаснее , когда зачем-то начал представлять, как же кошмарно здесь обитать даже не в качестве персонала, а быть больным, быть упрятанным в этот мрак. Днем смотри сумасшедшими глазами сквозь сетку на вывернутые, изломанные, угрожающие ветви за забором, совсем не такие, какими их видят здоровые люди ….На жуткие ветви , из нездешней страны на нездешнем небе …Ночью – наблюдай, как в одном и том же окне годами распускаются черные цветы и слушай со страхом, не крадется ли притянутый выбоиной в твоем мозге чудовищный кто-то ? И жуткие дали зовут тебя в темные болота, которых нет на картах. Зовут и этим заставляют тебя делать очень неправильные вещи ….
… Вот , наверное, почему Сергей работал здесь ! Хочет наблюдать загадку, хочет потрогать завитки и злые спиральки , отщепившиеся от Главной Прямой Линии…
«И не пожалел все бросить ради этого!»- с восторгом представлял Евгений Михайлович.
Сам Евгений Михайлович весьма лукавым путем получил докторскую степень и теперь консультировал , предоставляя черновую работу и собственно лечение молодым врачам, забирая себе всю прибыль с больных . Где-то раз в два дня он назидательно беседовал с пациентами , перебирая термины и названия к месту , а часто и не к месту, но, поскольку то , как именно нужно было что-то научно обозначить и обозвать, решалось им самим, то ошибки и неловкость перед коллегами были исключены в принципе…
… Если и были жертвы , предназначенные для такой непогоды как сейчас, то одежда Евгения Михайловича была первой из этих жертв. Все надетые на нем вещи годились только для домашней сухости . Все было им рассчитано таким образом , что он только подъедет к дверям и сразу войдет , а не будет стоять , глазея под начавшейся зимой на сумасшедших , и собирать неприветливые посылки с сердитых облаков. Снежинки набились во все складки и начали таять. Высохнуть он вряд ли успеет, так что у него уже не будет всей блистательности , на которую он рассчитывал, при встрече . И тут он проиграл! Все и всё , как будто специально играло на Сергея. И это было совсем, совсем неудивительно. Он же был на Сережиной территории….
Евгений Михайлович оглянулся и убедился , что из-за удаленности и снегопада никто точно не видел его унижения перед больными . Затем он прикинул, серьезно ли отразятся на впечатлении от его визита следы снега и не слишком ли сильно они подпортят его явно зажиточный вид. Не слишком ли будет мешать эффекту от появления то, что его выбили из колеи сумасшедшие. Он сосредоточенно, умственно напрягшись , начал высчитывать , пытаясь решить фантастическую задачу: какую примерно долю от его изначального превосходства заберет то , что из-за психов в клетке он вспомнил , что занимается пустым делом, а также то, что он вот так оплошал и попал под снег в дорогой одежде, а значит, не все просчитал и продемонстрировал некие изъяны в расчетах , а , следовательно , дал возможность предполагать и другие изъяны в его безупречном способе жить.
Внутри ожила противная суета, о которой он не помнил уже много лет. Эта суета стала разрастаться в нем неостановимым потиранием рук , краской на лице, нервной походкой и суетливым беганием отрешенных от всего , кроме внутреннего ажиотажа глаз.
Евгений Михайлович испугался того, что все это не только не умерло в нем, но и нисколько не ослабев , возникло, как и возникало всегда , если поблизости появлялся Сергей.
Евгений Михайлович болезненно вспомнил , как много времени назад он часами пребывал в этом состоянии и высчитывал победные очки в битве с Сергеем. Как месяцами , он мысленно создавал себе пьедестал из Сережиных промахов и своих удач. Переиначивая в уме все, что мог , он перерабатывал любую ситуацию в его промахи и в свои победы, поминутно меняя собственные воззрения, принципы, точку зрения …И это действительно длилось долгие –долгие дни и недели. Евгений Михайлович рассматривал любой поступок Сергея с каких-то немыслимых позиций и видел в его поступке пошлость и эгоизм, а потом свой такой же поступок рассматривал с позиций обыденных и наблюдал себя в великолепном свете , набирая баллы в самим собой провозглашенном соревновании . Он мысленно проституировал с образами, символами и догмами, доходя в этом до исступления. При этом он находил в нравственности логику, в науке чувственность, в эгоизме справедливость , а в лицемерии честность , если надо было объяснить, почему он подсчитал себе что-то в плюс, а Сергею в минус. Когда это было выгодно, он вел подсчет подобных «очков» за месяц, а когда нет – за год, или день. Если «счет» оказывался все равно не в его пользу, он «забывал» что-то , что было « набрано» Сергеем раньше, но, вообще, помнил все свои дикие выкладки за все семь-восемь лет общения .
…Правда, все очень менялось, когда Евгений Михайлович выпивал. Тут же все его «очки» делались штрафными, а его достижения , даже те, что были на самом деле - мнимыми. Его пьедестал становился помостом позора, эшафотом, на котором он стоял, оплеванный и освистанный, пребывая в самом гадком виде за минуту до того, как произвести казнь самого себя и обрушиться в ничтожество.
Но сейчас Евгений Михайлович был трезв и жаждал, наконец, окончательной победы . Поэтому воспоминания хоть и ударили холодной молнией в сердце, но он не повернул, а ведь вполне мог это сейчас сделать.
Евгений Михайлович попытался заставить себя не думать об их прежних отношениях и о своих переживаниях по поводу Сергея , но все неумолимо завертелось по кругу , как и прежде. Восхищение Сергеем, желание понять его и повторить за ним , горе от того , что не получается повторить , желание доказать , что не хуже, желание доказать, что лучше, внушение себе, что он лучше и намного лучше, понимание того, что это - ерунда и не стоит заниматься сравнениями , болезненное переживание из-за того , что столько времени потратил на пустое сравнение себя с Сергеем, а тому вообще наплевать, непонимание , почему Сергею наплевать, общее непонимание Сергея и восхищение им.
… Дело в том , что Евгений Михайлович никогда не помышлял себя как отдельную человеческую единицу был неспособен даже просто представить себя вне других. Самого по себе. Он очень любил себя и ценил, но только среди людей и единственным методом оценки себя было сравнение. Он мог сказать о себе хоть что-то , только как об участнике общечеловеческого, и одновременно почти математического процесса, основанного на некоем сложении или вычитании , где чем-то единственно понятным для него была разница между собой и другими. Именно и только разница, а не он сам и другие люди. Если б у него спросили , он бы не колеблясь назвал себя человеком широким, но заключалась эта широта только в том , что он видел разницу между людьми не узко, а по многим параметрам. Не только по деньгам или месту в иерархии, но еще и по уму, по совести, по остроумию и так далее. И к радости Евгения Михайловича при собственном сопоставлении себя с кем угодно он всегда видел за собой хорошенький « плюсик» , потому что даже если и проигрывал кому-то в чем-то, то в связи со своей «широтой», на которую были способны немногие , он всегда мог победить по большому количеству сравнений в других вопросах.
Конечно же, Евгений Михайлович допускал, что в голове других людей может быть иная версия мира, но разница между его и чужими представлениями вряд ли могла быть громадной. Все , все хотели иметь свой «плюс», но, , конечно, не все в этом преуспевали.
С самого начала , с первой встречи с Сергеем , как бы ни старался, как бы ни хитрил сам с собой Евгений Михайлович , но он постоянно чувствовал собственный «минус». Сергей был глубок, остроумен, успешен в учебе, порядочен и нравился женщинам. Все давалось ему легко , он не был нудным, и к тому же у него хорошо получалось без напряжения и без тревоги отвлекаться от забот и дел ( все это тоже были параметры в подсчетах Евгения Михайловича).
Евгений Михайлович , теряясь от такой силы и способности выигрывать соревнование по всем параметрам сразу , поставил на несколько лет во главу угла Сергея. Он не только соревновался с ним , но и старался вызнать его секрет. Ну вот же ! Евгений Михайлович , казалось бы , обогнал Сергея , в популярности, в обворожительной шумности , в эрудиции, но тот, нисколько не напрягаясь и совершенно не досадуя, снова брал верх примерно через час.
« Ну ,как же удивительно он владеет собой, даже проигрывая» – восторгался «противником» Евгений Михайлович, а в том, что Сергей, как и все , участвует в состязании не было никаких сомнений . Кроме него самого, у Сергея больше не было достойных соперников , и, разумеется, все наблюдали за их поединком. Постепенно все стало переходить от мелких схваток к длительной тактической борьбе. И тут, согласно представлениям Евгения Михайловича , Сергей сделал промах и промах фатальный. Сергей поставил на личное - на обаяние, ум, энергию и так далее… Но, по мнению Евгения Михайловича , Сергей был слаб в том особом чутье, в том чувстве, что позволяет владеть отношениями с другими людьми. В этом особом умении, безусловно , лидировал он .
Он почти что мог потрогать , взвесить, натянуть и ослабить, но , главное, получить результат от работы в этих прозрачных потоках, которыми люди впадают друг в друга. Сергей же , да, мог очень мощно, как никто мощно, дернуть отношения на свою сторону . Или, наоборот, оттолкнуть, почти отстрелить от себя ненужного человека с такой силой, о какой Евгений Михайлович не мог и мечтать. Да, Сергей мог это. Но и только. И сейчас Евгений Михайлович видел свои успехи и теперешнюю победу в том , что он был бесконечно терпелив при длительной схватке , и , конечно , в своей работе на будущее, которую он всегда проводил уверенно и успешно. Сергей же будущее игнорировал – и поплатился.
Да, ему было не сравниться с Сергеем в солировании , в мощной импровизации, в привлекательности для противоположного пола. В юности , в этой маленькой яркой комнатке начала жизни Сергей царил, но пустое пространство остального « дома» ловко заселил Евгений Михайлович, уже тогда обставляя мерцающие покои грядущего нужными связями, дружбами и выгодными интересами
Даже вот с теми же женщинами в юности – да, нужен неотразимый напор , но те же женщины постепенно, с возрастом все больше нуждаются в умелом, обеспеченном тактике, таком, как Евгений Михайлович. Когда внедришься отношениями в будущее, то взлетаешь , и , безусловно , возвышаешься над теми , кто в одиночку , опирается на свое прошлое. Так представлялось Евгению Михайловичу.
А Сергей Геннадиевич, действительно словно застыл после института по всем вопросам и набирал «плюсы» , только на том, что ничем себя не стеснял и жил желаниями, а не отношениями. Евгений Михайлович «плюсы» собирал везде, по всем своим показателям. И был уверен в том , что со временем несомненно получится набрать мощные «плюсы» и по той же свободе , и по той же независимости, но на несравнимом с Сергеем уровне. Нужно только подождать.
Через несколько лет Сергей Геннадиевич куда-то пропал, и Евгений Михайлович остался «на поле битвы» одним непревзойденным исполином … Иногда , правда, вспыхивали какие-то слабые «плюсы» непосредственности , свежести и оригинальности у молодежи, но Евгений Михайлович очень убедительно заверил себя, что эти сопляки ему не соперники. И вот недавно , узнав, что Сергей Геннадиевич работает в обычной загородной клинике , он немедленно возликовал. Но, как это почти всегда с ним бывало, немедленно запаниковал из-за двойственного отношения к Сергею . То ли это была капитуляция со стороны Сергея , то ли такой немыслимый «плюс» по свободе и созерцанию, что делалось страшно. У Сергея появлялась гигантская возможность наплевать на социальные условности , а если учесть, какие блестящие способности Сергей прячет от общества , то это была возможность наплевать невероятно , колоссально. Такой
« плевок» по силе может превзойти целую неяркую жизнь обычного человека.
Так тут еще, как ему рассказали, клиника находилась прямо в лесу , а значит , Сергей мог созерцать красоту природы прямо рядом с работой… А это - безусловное преимущество, которого Евгений Михайлович не имел , зажатый в городе карьерой и делами….
И вот теперь, увидев лесоповал, Евгений Михайлович радовался. Радовался, пока не понял, что не способен работать там, где работает Сергей …А ведь это гигантский «минус» , как любая неспособность.
Евгений Михайлович вошел в главный корпус и остановился , чтобы начать взмахами и ударами избавляться от снега. Белые лохмотья снега падали на продавленные , сделанные из пятнистого искусственного мрамора ступени маленькой лестницы, что вела в холл перед лестницей парадной.
Гул от его движений поселился у верха колонн и в куполе здания .
Для него, привыкшего к типичным городским интерьерам, обстановка выглядела необычно , почти по- музейному , даже при том , что она была совершенно исковеркана реконструкциями, грубой отделкой, линялыми коврами и затхлостью. В необычные проемы купола были вставлены заляпанные побелкой и закрепленные грубыми разномастными досками простые стекла . Лепнину покрыли масляной краской , потеки которой стали варварским добавлением к старым барельефам. Паркет идущего в оба крыла первого этажа большого коридора был полуприкрыт ковровыми дорожками, но не для того , чтобы сохранить половицы, а скорее, наоборот, чтобы скрыть выглядывающие из под краев дорожек черные выбоины .
Евгений Михайлович огляделся. Он давно научился не отличать от обстановки таких людей , как гардеробщицы и поэтому несколько напрягся , поняв , что он не один , поскольку только сейчас разглядел пожилую женщину среди железных дугообразных вешалок, покрытых трепещущими номерками, как ветки листьями. Она испуганно посмотрела на Евгения Михайловича, не зная, как вести себя с представительным мужчиной, но тут открылась ведущая в одно из отделений дверь с автоматической защелкой и из нее вышла очень крупная женщина в удивительно грязном, можно даже было сказать, изрисованном грязью халате. Она появилась с каким-то царственным весельем, будто принцесса , которая на секундочку вышла с бала, чтобы что-то поправить в праздничном платье. Лицо, окруженное химически искаженными волосами, имело очень крупные, но не резкие черты и казалось на ощупь не твердым и не дряблым, а очень упругим, несмотря на явно пожилые годы. Глаза глядели на все вокруг очень непросто и переменчиво , ничего не упуская.
Подаренные природой громадные формы тела усугубились и умножились жизненными накоплениями в виде гигантских складок на боках , шее и груди. Черные бугры на венах изменили форму толстых икр почти до фантастических очертаний и при каждом движении очень неприятно дрожали вместе с кожей и жиром. Видно было, что такую ничем нельзя смутить. Она была из тех , чья мощная простота приводит своих обладателей почти к философии в отношении ко всему .
Евгений Михайлович просто ненавидел таких «простых» людей, что осмеливаются не соглашаться и противостоять иерархиям, при том, что сами они ничего не добились, , оставшись в общественных низах … Он сразу почувствовал в вышедшей женщине именно такого «бунтаря», тут же стал к ней заведомо раздражен и презрителен. Гардеробщица увидела в появившейся женщине серьезное подкрепление , немедленно к ней подошла и , не переставая подозрительно поглядывать на Евгения Михайловича, начала ей что –то шептать на ухо , очевидно, выражая свое непонимание того , как быть с появившимся , судя по всему , солидным визитером.
« Так, вы к кому , мужчина?» - весьма развязно и с нарочитой, почти скоморошьей строгостью спросила толстая женщина.
« Я к Сергею Геннадиевичу. Позовите его , пожалуйста»- с максимальной суровостью , желая поскорее проскочить мимо общения с неприятной для него женщиной, сказал Евгений Михайлович.
« А он знает, что вы к нему приехали, а?» - явно пользуясь тем, что может позволить себе побыть веселым прокурором , спросила наглая «бунтарка».
«Позовите , пожалуйста»- с мало скрываемым омерзением повторил Евгений Михайлович , желая доказать в негласной дуэли с забывшей своё место жуткой теткой , что , как бы та не изгалялась, а все равно, будет по его, а не по ее, по- свинаркиному.
«Ха! «Позовите!» А если его нет? А если занят он?»- весело и издевательски легко, уходя от раздражения Евгения Михайловича , спросила женщина.
Евгений Михайлович сердито запнулся. Такого он почему-то не предвидел. Это была непродуманность, и важная непродуманность, с его стороны. Если Сергея нет, то выйдет, что он приезжал, как дурак, и придется либо навсегда отступить и никогда больше не приезжать и тогда –прощай, торжество от «победы», либо нужно будет приехать второй раз, а это выглядело бы так, словно он – жалкий проситель, словно он навязывает себя. Евгений Михайлович оторопел и ему пришлось робко спросить:
«А что, нету Сергея Геннадиевича?»
«Вы бы сказали ,кто, а то-«Позовите!» Есть ваш Сергей Геннадиевич, куда денется! Чего ему сказать Ладно , пойду, позову. Учтите , мужчина, нарушаете мне всю работу! Шла на пищеблок. Полдня с Вами потеряла! Так, чего сказать?»
Евгений Михайлович так обрадовался присутствию Сергея, что не стал особенно досадовать на то, что проиграл в схватке с какой-то грязной посудомойкой.
« Скажите, что Евгений Михайлович приехал»
Переспросив имя, женщина с видом секретаря премьер-министра зашла в дверь, а Евгений Михайлович остался с гардеробщицей, которая, чтобы не находиться в неловкости с ним наедине , застучав вешалками, ушла в глубину гардероба .
Когда дверь открылась, и Сергей вместе с жуткой женщиной вышел из отделения , то даже при самом невнимательном взгляде , было очевидно, что по разнице во внешности и в одежде он вопиюще, немыслимо проигрывает Евгению Михайловичу. Проигрывает до такой степени , что он должен был бы сразу понять и признать свое поражение. Но, встретившись мельком глазами с угрюмо-спокойным взглядом Сергея, Евгений Михайлович тут же почувствовал, что тот ничего не понимает, а если и понимает, то ничего не признает и вряд ли , вообще, что –то такое поймет или признает.
Сергей выглядел намного страшнее всего самого страшного , что напридумывал себе Евгением Михайловичем , в связи с чем его победоносное вторжение тут же обернулось нелепой выходкой (каковой, вообще-то, и была), а его ликование сменилось печалью от того, как и на что поменялся блеск того человека, которым он ранее восхищался.
Сергей стал очень гармоничной частью этой ничтожной захудалой больницы. Он совершенно не выглядел фанатиком , отринувшим славу , успех и благополучие в силу своих принципов . Не выглядел он и исследователем, подвижником, золотым пятном на сером фоне этого мерзкого закоулка, у обочины медицины. Нет, он был опустившимся замшелым мужчиной, работающим по инерции, без интереса и огня, только чтобы поддержать унылое , гнусное то, «что есть». Сергей стал сутул, одежда его была засалена, и это было видно издалека.
Пытаясь найти хот что-то от того , что было в Сергее раньше , Евгений Михайлович жадно осмотрел его , начиная со старых ботинок с засохшими капельками грязи, и заканчивая плохо расчесанными и давно не стриженными волосами .
Как можно было растратить такое великолепие, такие дары судьбы и природы?! Как если бы пропала знакомая река или гора…Евгения Михайловича охватило отчаянье от того, что если такое можно утратить , то что же тогда, вообще, надежно! Но Сергей явно не осознавал этой своей потери , а если и осознавал , то совсем о ней не жалел . Появившись в двери , он продолжал разговаривать с громадной женщиной и улыбался , разделяя ее неутомимое веселье. Он только искоса, как-то профилем , не поворачиваясь, глянул на застывшего в своей печали Евгения Михайловича.
«Здравствуй , Женя»- сказал он очень спокойно.
«Чего не сказал, что приедешь? Я сейчас занят немного, потом разбор пациента…Пойдем, посидишь у меня»- Евгению Михайловичу он, в отличие от тетки, не улыбнулся.
Евгений Михайлович подошел к раскрытой в отделение двери и почти встал между Сергеем и страшной бабой , продолжавшими разговаривать и глядеть друг на друга очень весело и хорошо . То , что между Сергеем и такой особой могло быть какое-то дружелюбие доводило Евгения Михайловича до какого –то странного головокружения. Он не только никогда не разговаривал с такими как она , но старался даже не здороваться, и поэтому, наблюдая этот добрый, главное, добровольный разговор, так обомлел, что начал болезненно фантазировать и почти вообразил себе , что у Сергея может быть роман с этим чудовищем ! Окунаясь в тошноту, он представил, как Сергей вот так вот, лениво улыбаясь, берется за это подобие женщины. Увидав, как выглядит бывший соперник , Евгений Михайлович был готов допустить все, что угодно.
Подойдя поближе и пожимая Сергею руку, Евгений Михайлович очень сильно почувствовал особый отвратительный запах психбольницы, тот запах, который он чуть-чуть ощутил еще при входе. Больше всего этот запах напомнил ему запах товаров в кожгалантерее. Потом до Евгения Михайловича дошло , что это и есть запах кожи, только кожи человеческой, живой и немытой.
Он вошел вслед за Сергеем в отделение, впервые поняв, насколько ему здесь глупо находиться и насколько теперь непоправимо то, что он сюда приехал.
В первые несколько секунд, направляясь за другом в отделение, Евгений Михайлович усомнился спокойствию Сергея и даже начал думать, что тот заготовил какой-то ловкий ответный ход , специально , годами, приберегая его для приезда более успешного товарища. Но потом он все-таки переключился на больных.
Из-за совершенно одинаковых пижам, находившихся почти у всех пациентов в равной степени загрязненности и заношенности , скрытые под пижамами тела больных тоже почему-то показались Евгению Михайловичу одинаковыми, словно бы это были какие-то заготовки , шаблоны , к которым приделаны разные бритые, косматые, усатые или безволосые головы. Эти головы , как болезненно представилось Евгению Михайловичу , были отделены от настоящих тел в процессе непотребной переделки больных в здоровых. И теперь они выхаживались и выздоравливали на правильных телах….А так, в общем, никто не вел себя в соответствии с каким-то безумием. Только единицы сидели , может , несколько более неподвижно, чем обычные люди, а остальные бодро перемещались , что-то пили из кружек, доставали еду из холодильника, читали явно свежие газеты, и видно было , стремились спокойно, наилучшим для себя образом, вписаться в строгий, неуютный быт мрачного отделения, откуда Евгению Михайловичу захотелось выбраться через полминуты.
Что, что примиряло этих вроде бы совсем обычных мужчин с кошмаром их положения? Евгений Михайлович заглянул внутрь палаты, увидел множество кроватей, стоящих рядами в просторной комнате и опять запредставлял себе «загадку сумасшедших», отчаливающих ночью в неведомые миры с этого жуткого острова. Здесь они могли беспрепятственно, ни на кого не оглядываясь путешествовать по изломам собственной души, а иначе как, как можно терпеть это место?!
В дальнем конце отделения Сергей Геннадиевич остановился и, вставив в специальное отверстие небольшую черно-серую железку, открыл дверь без ручки. У двери , опершись одной рукой о косяк, опустив голову, странно переминаясь и явно ожидая возвращения Сергея Геннадиевича, стоял белобрысый пациент. Приглядевшись, Евгений Михайлович на нем первом увидел действие лечебницы. Несмотря на упорное, явно очень утомительное ожидание возле кабинета , больной не заметил их прихода и поднял голову только на железный стук дурдомовских замков.
«Пойдем, Егор»- сказал Сергей Геннадиевич.
Егор поднял бледное лицо, и Евгению Михайловичу показалось , что лицо у того сияет, светится из-за мук , полученных от врачей. Но тут же он рассмотрел , что лицо сияло от слюней, которые из-за густоты медленно стекали изо рта и падали. Разглядев несколько крупных темных точек на ковровой дорожке у ног Егора , Евгений Михайлович понял, что эти сияющие слюни одолевают Егора довольно давно.
Когда они зашли внутрь , Евгений Михайлович вначале подумал , что это какую –то кладовку в связи с внезапными обстоятельствами или ремонтом переделали в кабинет. Но потом, заметив потертости и давнюю грязь на стенках там, где стояли вешалки, сальные пятна от голов над прислоненными к стенам креслам, царапины и черные мазки в том месте , где траектория тысяч одинаковых движений протянутой к дверце шкафа руки прерывалась стеной , он понял, что эта уродливая комната давно была кабинетом. Она была больше похожа на забитую мебелью трещину в здании . Кабинет был настолько узок и тесен , что внутри него мог двигаться только один человек, а второй, встречный должен был пропускать. Но, вообще, войдя в дверь , лучше было не вообще никуда не передвигаться , а ударившись икрами о сиденье кресла, упасть в сидячее положение , потому что, если рассаживаться чинно и степенно, то обязательно упрешься в какой-нибудь угол или стену.
Егор, вошедший первым, тут же и упал таким образом на стул , почти сразу опустив голову себе на колени, отдыхая от утомительного стояния. Его вялые движения, текущие слюни и сонно опадавшие на пол взгляды были следствием применения лекарств, вполне заменявших теперь смирительные рубашки. Препараты давались, чтобы пациенты не могли буйствовать, и, разглядев курносое , злобно-нахальное лицо Егора с острым подбородком забияки, Евгений Михайлович порадовался тому, что несмотря на хулиганский вид, пациент бессилен от лекарств и не имеет своей обычной быстроты и энергии. Возможно , случись что, даже их совместных с Сергеем усилий не хватило бы на то , чтобы усмирить Егора при его полноценном состоянии .
«Так, Егор, ты чего хотел? Это мой коллега – Евгений Михайлович, врач, при нем можно говорить не стесняясь. Ты опять пришел выписываться ?»
«Нет»- Егор произнес только одно слово, явно стараясь говорить побыстрее, но больше ничего сказать не успел. Снова пролились слюни и прекратили речь Егора .
«Мнеми…мне…мельзя»-забормотал он утопающим языком. «Щас, скжу…овеща… …Щас…Из дому …обещали ….выгнать…Нельзя»
Он говорил все это очень медленно , сглатывая, вытирая рот и поднимая указательный палец , чтобы собраться и произнести что-нибудь более внятно. Сергей Геннадиевич не стал дожидаться окончания и сказал Евгению Михайловичу.
«Евгений Михайлович, чтобы и вы были в курсе. У Егора зависимость от наркотиков. Поступил вчера. Сегодня собрался выписываться. Нашлось важное дело. Появилось вдруг. Неотложное ,прямо таки!»
Услышав Сергея Геннадиевича , Егор перестал говорить и, мучительно пытаясь понять слишком быструю сейчас для себя речь , покрыл узкий лоб рябью из крошечных морщинок.
«Да, точно…Ща…Точно, очень важно…Серьезно…Не на жолго…долго..»
Усилия, прилагаемые , чтобы сказать что-то хоть сколько –нибудь внятно , растягивали любое предложение Егора на минуты. Сергей Геннадиевич начинал говорить до того, как Егор закончит, а тот, не успев перестроиться с речи на слух , ударял изувеченными словами в первое предложение начавшего говорить доктора.
«Ну, и какое это важное дело?» - спросил Сергей Геннадиевич.
Егор замер и ошеломленно зашевелил кожей лица. Бровями вверх, а ртом – вниз.
«Ты что, думал, что ты мне просто скажешь, что вот, мол, важное дело, и я тебя отпущу?»
Егор радостно закивал , показывая всем, чем мог, что да, так и думал.
«Егор, я думаю, что нет у тебя никакого дела , а просто ты хочешь употребить, сам знаешь что, и сейчас рассказываешь мне тут всякую чепуху . Давай, я тебе лучше укольчик сделаю? Нет? Ну хорошо, рассказывай, какое у тебя дело!»
Егор был совершенно не способен на сложную ложь . А простая, которая сейчас была ему доступна, звучала настолько смехотворно, что даже он сам, выдумывая причину для отлучки , чуть -чуть улыбался беспомощным ртом.
«А? …А!.. Вот ! …Длуг…Друг приехал сегодня..»
«Ну выйдешь и встретитесь»
Егор с восхищением посмотрел на то, с какой легкостью парирует его выкладки Сергей Геннадиевич, но потом упрямо опустил голову, сочиняя новые обстоятельства.
«Он…Он на три часа всего приехл.. Сергей Генадич…Отпус..тите»
«То есть , единственный друг приехал, а потом уедет и не увидишь его больше. Никогда… Надо же , как в жизни –то случается!» -сокрушенно покачал головой Сергей Геннадиевич, издеваясь.
«Да, нет…Но…Кода?...Кода, еще-то?»- не имея сил настаивать, печально спросил Егор , выпустив слюни. Вдруг ощутив что-то сурово-мужественное, он изменился в лице и сказал.
«Не поймет.. Не поймет друг…О…Он пиехал , как к мужыку, а я в больнице, как инвлид..Я..»
«Ну, если друг настоящий, преданный, то он поймет, что тебе лечиться надо и в другой раз приедет – встретитесь…»
В глазах Егора возник ужас от общения с человеком , имеющем такие извращенные представления о дружбе. Но тут, скорее как-то нутром, а не измученным разумом он понял, что про друга продолжать бесполезно.
«Хо..Хорошо..Не катит про друга..Да?»
«Совершенно» - улыбнувшись сказал Сергей Геннадиевич.
Несколько секунд Егор сидел , положив голову на ладони, чтобы отдохнула утомленная шея.
«А! …Вот»- сказал Егор , изображая озарение , как самый плохой актер на свете .
«Дело…Я машину покупаю …Точно!..»
«Только сейчас вспомнил ? А до больницы, то ,что нужно машину купить – забыл?»
Егор упоенно закивал ,радостно изумившись тому, как доктор сам себя загнал в тупик таким вопросом.
«И , наверное, если сейчас не купишь, уйдет машина?»- сочувственно наклонив голову, спросил Сергей Геннадиевич.
Егор с гордостью за себя и свою настойчивость , которая заставила таки доктора пойти у него на поводу, снисходительно покивал на вопрос.
«Так. И какая машина?»- вдруг спросил Сергей Геннадиевич.
Поняв, что все рушится из-за подлого вопроса , Егор искренне возмутился от такого любопытства, и настолько гневно, насколько позволяло слюнотечение сказал:
«Акак..Кака..Какая разница?».
«Да нет, мне просто интересно . Ты же не обманываешь меня? Наверное, знаешь какую машину хочешь покупать? Ты же не олух?»
Егор уверенно кивнул , не почувствовав подвоха .
«Так какая машина-то?»
«Ну, это….Красная, такая!»
Уяснив , что ничего не выходит, Егор со злобой посмотрел на обоих докторов. В его глазах на секунду мелькнуло желание наказать по - свойски тех, кто ему препятствует , но оно тут же сменилось привычной пустотой. Егор жалобно выдохнул, не понимая , как же быть дальше.
«Егор, если ты уйдешь, даже ненадолго , я буду вынужден выписать тебя, понимаешь? Ты здесь два дня. О лечебном отпуске не может быть и речи . Даже если я тебя отпущу в отпуск , то я потом проверю, употребил ты или нет. Это же запросто можно сделать, и я это тебе устрою и все равно выпишу. Ты же уколешься обязательно. Нельзя тебя отпускать!»
Сергей Геннадиевич явно жалел Егора , а тот , жадно сглатывая, немедленно припал, схватился за эту жалость.
«По..про…пороверяйте..Ничего…Я не буду..Я..»
Евгений Михайлович с самого начала разглядел в Егоре очень неприятного человека. Но, присмотревшись и углубившись в своем неприятии, распознал в нем отвратительного подонка, скота, тупого хама, не сделавшего в жизни ничего, не ставшего никем кроме, как наркоманом. А теперь со своим слюнявым ртом и узким лбом он отнимал время у двух людей, которым в подметки не годился. Евгению Михайловичу было наплевать, врет Егор или нет, употребит он свое или не употребит. Ненависть к отвратительному выродку , явному злобному хулигану, что не лезет в драку только благодаря лекарствам разрослась и велела ему вмешаться исключительно затем , чтобы вышло не по Егорову и чтобы заколебавшийся, как ему показалось , Сергей не сделал сейчас того, что хочет ублюдок.
« Э-э..Егор! Ты посмотри на себя –то! Какая машина, какие дела? Твой друг сейчас не то что разговаривать с тобой не станет, ему смотреть –то на тебя будет противно. Тебе лечиться надо, понял? А ты дурака валяешь. Половина слов твоих непонятна. Что ты покупать собрался, а? Какой отпуск? Тебе человеком надо становиться , в Божеский вид прийти..»
Егор несколько раз взмахнул рукой на Евгения Михайловича, прежде чем смог вытянуть слова сквозь возмущенные слюни.
«Дру..Друк..Он…любому мне руку пошмет…У вас друзей, что ли нет…Друку все-равно… Ну ладно…Нельзя, так нельзя…Нельзя…. Сергей Иванович?»- жалостливо спросил он.
«Геннадиевич. Но все равно нельзя»- странно посмотрев не на Егора, а на высказавшегося Евгения Михайловича , ответил Сергей.
«А слюни-то…слюни- это от вших…от ваших ж та…тха…тхаблеток..ой, щас»-вытерев рот рукой обиженно сказал Егор.
« Смотреть прот-тивно….Я, конечно, да…понимау…Вы доктор там да…Но чего , вы? …Съешьте тхаблетки..эти…Сами будьте, как дурак…извинить..те…Нельзя-нельзя…я пойду…Я понял…Но все равно, не по- людски…»
Возражение какого-то упыря вновь воспалило гнев Евгения Михайловича.
«Егор, ты сейчас больной, понял? Пациент. А потом уже человек. Ты сам себя перевел в другой ранг . Ты сам себя переделал из человека в наркомана. Давай, иди .»
Егор тяжело встал , с укоризной поглядывая на Евгения Михайловича. Потом, поняв что не вызывает у доктора никакого сочувствия , он покачал светлыми волосами, и вышел, распахнув полуоткрытую дверь, после чего медленно, словно через неохоту, как бы заставляя себя, закрыл ее на защелку снаружи .
Евгений Михайлович не мог на себя нарадоваться . У него спокойно получилось выставить надоедливого больного и , не повышая голоса, указать ему место. Смог сделать то, что Сергей должен был бы уметь делать быстро и сразу. Но во взгляде Сергея не было ни малейшей благодарности .
«Жаль, сейчас начнется разбор больного . У нас есть пять минут . Ты , хоть вкратце расскажи, как ты? Давно не виделись .» - сказал Сергей , поглядев на гостя.
Приехавший, собственно , ради этого момента Евгений Михайлович вдруг оказался ни к чему не готов. Конечно, он не предполагал, что он сам , внезапно , ни с того ни с сего начнет излагать свои достижения а , вернее, хвастаться.. Но чтобы Сергей попросил вот так неожиданно, спокойно, бесстрастно! Без отчаянной робости перед тем блеском , что покажет Евгений Михайлович, и даже без ироничного скепсиса , призванного хоть как-то сбить цену успеха.
Вначале Евгений Михайлович старался рассказывать о своих успехах непринужденно и обыденно , как о чем –то само собой разумеющемся , но тогда не получалось расставить акценты и его «плюсы» могли не дойти до ушей Сергея. Поэтому он начинал говорить более страстно , с нажимом, и получалось самое ничтожное хвастовство, которое звучало вообще как вранье и бахвальство, хотя все, что говорил Евгений Михайлович, было правдой. Из-за непонимания того , как говорить и от странной, внезапно возникшей застенчивости фразы стали отрывистыми, сухими, короткими, словно Евгений Михайлович рассказывал о себе неохотно ,через силу, а это было не так.
А более всего смущал вид, с каким его слушал Сергей, странное, ясное и отрешенное выражение его глаз. Он спокойно , почти без моргания, сидел, слушал и смотрел , не отрываясь и не изображая безразличия. Придраться было не к чему. Он не перебивал и даже задавал вопросы , чтобы что –то уточнить , причем ,совершенно по сути.
Паузы между высказываниями делались все длиннее, а связь между ними становилась все меньше. Под конец рассказ Евгения Михайловича выглядел так, словно он бросал в пространство что-то риторическое с целью скоротать время, ни к кому, в общем, не обращаясь.
« А хочешь загадку?»- вдруг сказал Сергей в одну из таких , уже панических, пауз.
«Мы всем отделением бьемся уже год. Хочешь?»
Евгений Михайлович облегченно кивнул. Сергей встал и пошел к двери, но вдруг остановился и сказал:
«Может, выпьем сначала, перед разбором, а? Я сам часто так делаю!»
Уверенный в согласии , даже не посмотрев на Евгения Михайловича, он подошел к зеркальному шкафу, засунул руку за стопку книг , лежавших внутри, и вытащил бутылку коньяка. Потом открыл внизу деревянную дверцу и, достав два хрустальных стаканчика, быстро и очень точно заполнил их золотой жидкостью из бутылки.
После выпитого Евгений Михайлович вернулся в молодое состояние и сразу же опять почувствовал в Сергее соперника по обладанию вершиной мира , став весело критичным к товарищу и вообще ко всему.
«Смотри»- сказал Сергей, приоткрыв дверь. Недалеко от кабинета , у противоположной стены коридора сидел пациент, которого нельзя было назвать никак , кроме как уродом. Волосы торчали в стороны темными , немытыми пучками , словно обрезанная ботва на морковке. Длинный сухой горбатый нос будто тянул за собой все лицо. Нос был настолько громадным , что уже за семь –восемь метров были видны громадные угри и фиолетовые вены, сползающие со спинки носа прямо к глазам. Из ноздрей торчали обрывки застывших чудовищных соплей и черных волос, сросшихся в такую мощную твердь, что было неясно, как урод дышит. Глаза он тоже не чистил и потеки выделявшейся из под век густой слизи нарисовали на каждой скуле по желтой изъеденной луне. Его рот, судя по всему , был все время открыт, из-за чего поколения древних слюней белыми комками застряли в трещинах синих губ и в углах рта. Зубы сгнили , а их уцелевшие части торчали в темном кошмаре рта тонкой желтой полоской или неровным треугольником . Было непостижимо то , что он был жив и до сих пор и не погиб , окончательно разложившись в собственных выделениях.
«Толик. Мы его называем «Дон Жуан» .»- сказал Сергей оторопевшему Евгению Михайловичу.
«Так вот. Наверху есть небольшая библиотека . И мы заметили, что когда наш красавчик туда заходит , то иногда пугается и начинает орать , а иногда – ничего, ведет себя спокойно . Вот почему так? Очень интересно. Хоть диссертацию пиши.»
Евгений Михайлович хотел разгадать загадку прямо с ходу , но отвлекся на то, что Сергей снова начал разливать.
Через несколько минут они стали выходить из кабинета и тут же натолкнулись на Егора, так же как вначале стоявшего у двери и держащегося за косяк. .
«Сергей Иваныч…Я..вспмнил…Мне …Мне надо…башку….мне надо башку»- Егор запнулся , а Евгений Михайлович , уже более миролюбиво к Егору , насмешливо подумал , что да , парень, башку бы тебе, действительно, но тут вдруг чуть не засмеялся по- настоящему, когда заметил, как они с Сергеем оба одновременно задержали дыхание, чтобы не обдать Егора коньяком.
«Мне надо..ба..башу, бабушку навестить…ссрчно…прямо сегодня»-сказал Егор, но затем подняв голову и увидев Евгения Михайловича, понял , что с таким опять ничего не получится и продолжил из-за слабости шеи разглядывать ковер.
«Так, Егор. Сейчас у меня разбор. Давай после него обязательно и очень серьезно поговорим»- совершенно бесстрастно сказал Сергей Геннадиевич опущенной голове Егора .
Но Евгения Михайловича уже было не обмануть этой бесстрастностью. Точно с таким же выражением лица , не переставая говорить о том, какой интересный больной поступил и как важно сейчас провести разбор повнимательней , Сергей вытащил бутылку из шкафа и положил в небольшой портфель, который теперь держал под мышкой.
«Да, разбор»- в тон Сергею сказал Евгений Михайлович и улыбнулся потолку так, чтобы никто, кроме Сергея, не заметил его веселья.
Кабинет, где должен был состояться разбор , находился на другом этаже. Проходя мимо одной из комнат по трещащему ,как падающее дерево паркету, Сергей махнул в ее сторону рукой и пояснил свое движение тем, что именно там находится то, чего «Дон Жуан» иногда боится , а иногда нет .
Евгений Михайлович зашел внутрь, посмотрел , но при виде бесконечных рядов , скорее всего, невозможных для приятного чтения толстых книг у него конечно , не возникло ни малейшего страха . Может быть , кроме страха от скуки. Любой страх, любая радость или печаль не могли существовать в этой невероятно пресной для совершенно любого чувства комнате .
Евгений Михайлович подошел к окну и посмотрел вниз.
До этого он уже успел заметить врачей , заходивших в комнату , где будет происходить разбор пациента. . И заметил двух хорошеньких ( возможно, не самих по себе , а из-за алкоголя и расстояния) зашедших в кабинет докториц . Все внутри стало мило и приятно от предвкушения того, как он их разглядит и как они восхитятся его блеском, редким для этого серого захолустья.
..Окно выходило на какие-то ямы, канавы, кучи и совсем уже неприглядные постройки сзади больницы. Снегопад своим бешеным белым старанием пытался накрыть это безобразие , но на деле , тающий снег только увеличивал черную жижу, разрыхлял влагой мусор, делая любую грязь более тяжелой, и еще сильнее припечатывая любую гадость к земле . Обманув мир видом белоснежного летуна , снег делался стекавшим с крыш темным потоком . Холодный , черный, сырой , невыносимый даже для разглядывания отсюда , сверху , беспорядок пугал и одновременно притягивал Евгения Михайловича.
От выпитого коньяка и необычности обстановки он был настроен взглянуть на всё более широко чем обычно и поэтому не просто отвернулся от окна с омерзением , как сделал бы раньше.
Ему в голову пришла странная картинка о развитии ….. Серый , тупой, непреодолимый кошмар, из которого как-то сами собой пролезли, образовались сначала убогие, холодные и неприятные пристройки ….Потом из этого развилось более теплое и приемлемое здание больницы, затем возникли обитатели больницы с кривым умом , потом , далее периферийные врачи, и вот он…
Евгений Михайлович не мог сказать , откуда взялась эта дурацкая фантазия , но наблюдение за сумрачным хаосом и снегом отсюда из тепла и внутреннего уютного опьянения так вдруг прошибло , схватило его , что обернулось от эдакой силы постижения мира жидкостью в глазу, правда слишком небольшой , чтобы образовалась слеза. Евгений Михайлович был потрясен тем, на какие странные мысли он оказался способен и из-за этого он шел теперь на разбор медленно, переживая и наслаждаясь открытыми в себе глубинами.
В кабинете сидели трое мужчин и четыре женщины. Был совсем старенький доктор, настолько замшелый, что в понимании Евгения Михайловича, он был способен только наполнять собой такое же старое , как он сам, кресло. Но, по наблюдениям пьяного Евгения Михайловича , старенький доктор даже сидел и молчал никчемно и бесполезно . Другой доктор , судя по всему , местный начальник явно пытался выглядеть очень строго . И выглядел бы действительно очень строго , если бы не слишком красный нос, сводивший на нет всю строгость серо-сизых от седины бровей а, также суровость непримиримо оглядывавших все вокруг лютых глаз .
Третьим был молодой мужчина с неуправляемым ртом. Он все время угловато менял положение головы и при каждой такой перемене открывал рот , то ли желая, но опасаясь чего-то сказать, то ли странно улыбаясь, а, возможно , просто от того, что ему не хватало воздуха. При ответе кому-то на вопрос он так сильно затряс выпяченной челюстью, что стало видно, как задергались зубы во рту. Евгений Михайлович еще никогда не слышал подобного заикания в сочетании с таким жалким видом, и его опять ненадолго охватило тоскливое чувство от понимания того, что сейчас он находится в вопиюще недостойном для себя месте и совершенно ненадлежащей для себя компании .
Конечно , женщины понравились ему больше. Девушки, которых он заметил раньше , еще могли понравиться вдвоем , как-то дополняя друг друга, , можно сказать, наслаивая друг на друга молодость и юную привлекательность, но , по-отдельности, вряд ли были хороши. Сейчас они сидели рядом, и каждая из них становилась теплой , тихо смеющейся юной девой, что волновало и подталкивало к сближению. Но порознь каждая из них как-то остывала и становилась бедно одетой, простой девушкой , с неправильными чертами лица , да еще и с не очень хорошей кожей, а это для Евгения Михайловича было в женщине почти преступлением.
Другая женщина , существенно старше , сидела в стороне и явно хотела привлечь к себе внимание , судя по всему , не понимая насколько жуткими способами она это пыталась сделать.
На её ногах были черные колготки и красные босоножки . На каждой колготе было по «стрелке», но она не собиралась их скрывать, выставляя ноги как можно больше под глаза присутствующих. Мощные и толстые колени были идеально ровно покрыты жиром , так , что нельзя было различить ни выступов, ни впадин сустава. Ноги из-за этого напоминали прислоненные к креслу согнутые канализационные трубы. Она изо всех сил подавала колени впереди себя, и они бросались в глаза намного раньше остального тела . Лицо ее было изведено на нет косметикой, и совершенно терялось под громадной пышной прической, треть которой была скрыта докторским колпаком , в виде белой шапочки, надетой косо, очевидно, для большей пикантности. Короткий халат служил только и исключительно свидетельством того , что на жирном теле нет никакой другой одежды, кроме белья . Невероятное декольте было бы совершенно похабным, если бы глубокая ложбина не была заполнена гигантской рекой медальонов и цепочек. Здесь был маленький алюминиевый крест, большой золотой крест и большой деревянный крест, большая золотая буква «З» и латинская «Z», какой-то мутный камушек и прозрачный сиреневый камушек с розовым цветочком внутри, довольно громадный дельфинчик и веточка с цветочками из серого металла с облупленной эмалью.
Четвертую женщину Евгений Михайлович не успел разглядеть , потому что когда Сергей представил его , и распахнутая для внимания дама тут же спросила с веселой развязностью: «Ой, а где же такой солидный доктор был раньше, а?»
Евгений Михайлович застыл, пытаясь легко, но ослепительно ответить, чтобы быть на уровне своей запредельной высоты. Но ничего не придумал и стал погибать в глазах у всех в качестве находчивого и непринужденного мужчины. Выручил Сергей, который спокойно, но так, чтобы получилось смешно , сказал.
« Он был в совсем другом месте . А Вам туда нельзя, Зинаида Дмитриевна»
«Ну во-от!» - как бы обиженно протянула Зинаида Дмитриевна.
Молодые докторицы засмеялись , а суровый доктор с красным носом посмотрел так тяжело и ненавидяще, что почти убедил в своей серьезности Евгения Михайловича, но потом, подавая руку, вдруг улыбнулся кошмарной из-за недостатка двух передних зубов улыбкой , и Евгений Михайлович опять похолодел.
«Они что, из пациентов врачей набирают?» - с отвращением подумал он.
Молодой врач, заикаясь, шумно выстреливая дыханием воздух , представился Алексеем.
Евгений Михайлович сел и тут же все имевшаяся в нем романтика бухнула и зазвенела внутри головы так, что он напрочь забыл о недоделанности здешних врачей, поскольку разглядел , наконец, четвертую докторшу. Их не представили в связи с начавшимся разбором , но Сергей успел сказать, что её зовут Вера.
Лицо женщины казалось ему одной природы со светом дня. И фигура, и лицо, и руки были выточены из серебристого, нежного материала самой высшей пробы. Это был тот редкий случай, когда чудесная изысканная суть человека не была запрятана в неказистую внешность, и ее не надо было искать, потому что она волшебным образом сразу была воплощена в тонком, неповторимом строении тела. Спокойная королевская осанка живой, совершенной статуи, ее неземной, загадочный облик, чудесный свет сияющего серебра, из которого была сотворена эта женщина, совершенно покорили Евгения Михайловича .
«Вот из-за чего Сергей-то здесь, из-за Веры…Из-за нее»- у такой женщины и не могло быть другого имени .
Теперь Евгений Михайлович был полностью захвачен свежими грезами о главном в мире треугольнике, состоящим из Сергея, его и Веры. О треугольнике , чьи стороны это уникальные по силе и неповторимости хрустальные связи , связи между ними – исполинами, титанами, особыми людьми, что живут и любят по особым законам. Евгений Михайлович посмотрел на Сергея. Тот, словно специально, чтобы не подтвердить своих пристрастий и особых отношений с Верой (в том, что они есть, Евгений Михайлович не сомневался) смотрел в пол, а не упивался вновь и вновь обликом новой сияющей властительницы Евгения Михайловича.
Сергей Геннадиевич смотрел на любовавшегося Веркой Женю и как всегда , когда Женя находился рядом ,испытывал стыд и чувство вины. Сергей Геннадиевич , как и Евгений Михайлович , думал , что чувства , когда – то имевшиеся у них друг к другу , сведены временем на нет…..Но стало понятно , что его отношение к приехавшему товарищу хранилось в нем с непонятной тщательностью и оказалось в прежнем виде. Сергей Геннадиевич винил себя за то , что зачем –то приручил этого человека, изувечив Женю непонятной надобностью в себе. Приручил, судя по сегодняшнему приезду, навсегда, а ведь сам он был самого жалкого мнения о Жене, как о чрезвычайно суетливом, незрелом, трусливом человеке с очень грубо скроенной душой. Сергей Геннадиевич видел в Жене несчастного пошляка и истеричку, обывателя , напичканного самыми неинтересными банальностями, незрелого типа , пытавшегося всем нелепо подражать , как ребенок-дурачок. Он очень страдал от того, что был привлекателен для такого человека , от того , был для него , очевидно, важен и терзал себя за трусость в связи с тем , что не может ему признаться в своем подлинном отношении. С громадным укором к собственной памяти , отчетливо содержавшей в себе неприятные , постыдные детали , которые надо забывать, он вспомнил все несложное устройства ума и сердца старого знакомого и за один миг понял, что тот молниеносно влюбился и не мог не влюбиться в Верку, в ее чеканное лицо.
Верка , хотя и имела загадочное сияние, словно консервная банка на дне моря, но была также как и подобная банка пуста . Ее тонкое лицо служило прикрытием страшно скудной жизни разума. После того, как к Верке привыкали, сразу становилось заметно, что даже когда она молчит, то ничего не соображает. Грубый, как звук рвущейся ткани, хохот звучал при таком лице сначала непостижимо, загадочно, затем странно , эксцентрично, а потом уж и вовсе противно. Те немногие слова и обороты, что Вера выучила за жизнь, были вульгарны и невежливы настолько, что несведущие люди поначалу просто не верили , что это все, на что она способна. Думалось, что это шутки, дурачество, тонкая, филигранная игра, такая же удивительно тонкая, как и черты лица…. Но нет. Это было все, что она могла …. Приходилось только догадываться, за счет каких связей и поддержки она смогла поступить и закончить институт.
Дурость Веры была настолько сильна, что Сергей часто присматривал за ее пациентами, к поскольку она была не в состоянии их вести . Он почти всегда делал за нее назначения. Вера принимала это спокойно. Не имея умственных далей, она также не имела ни гордости ,ни обид …
Сергей Геннадиевич прекрасно знал своего гостя и понимал, что у него , в силу недалекости , нескоро , дольше других не получится разгадать Верку, понять ,какая она на самом деле. Глядя на ставшее сладострастным Женино лицо , он со злорадством подумал, что , может, даже если бы Евгений Михайлович увидел Веркину манеру чесать себя повсюду, потом жрать , а затем опять чесаться испачканными пальцами , то и эта Веркина привычка показалась бы ему поначалу очаровательной ….
Глядя на Женю , Сергей Геннадиевич не мог не вспоминать прошлое, и сейчас он поражался тому, что они смогли так долго общаться в прошлом . Они были крайне несхожи и по душевному устройству , и по направлению мыслей … по всему-всему.
Как ветер не имеет ничего общего , например, с ручьем или, как взлетающая вверх птица никак не может быть похожа на росу, сползающую по листьям вниз.
Но , вспоминая общее с Женей прошлое, он с неизбежностью начал вспоминать собственную юность.
Сергей Геннадиевич находился и работал здесь по очень сложной причине внутреннего порядка. Как психиатр , он понимал, что речь может идти и о психическом сдвиге и, может, даже о болезни, но ему был совсем не интересен медицинский подход к самому себе ….
..Он раньше по-настоящему блистал , действительно был почти что вровень с настоящим успехом, но все утратил и утратил совершенно непостижимым образом. И все это было непостижимо не только для других, но и для него самого.
Все связывали его «падение» с тем или иным событием, но Сергей Геннадиевич точно знал, что всё связывать с каким-то событием просто глупо. Теперь он это отлично понимал. Просто тогда, в юности, ему пришло на ум, что ближе к окончанию института придется торговать своими способностями, личностью, временем и в нем ничего не останется для чего-то заветного. Дело было вовсе не в принципах и гордости. Мало кто догадывался , насколько беспринципен и ленив был Сергей Геннадиевич, делая только то, что ему удавалось, и ведя себя последовательно только тогда, когда это не требовало жертв и усилий. Он был способным, ему везло, и это помогало , пока он учился в институте… И поэтому , учась в институте, он мог уделять достаточно времени своему «заветному» . ( А тем самым «заветным» были, в основном, особые , несравнимые ни с чем раздумья в сладком безделье).
Но теперь стало необходимо продавать собственную удачливость и таланты , а он оказался неспособен этим заниматься. К нему поступили предложения по устройству карьеры и по выгодному налаживанию личной жизни . Но из-за поразившей всех странной пассивности, которая охватила его после окончания института, эти предложения были самыми обычными , и он их отверг . Он понимал, что если он не играет в общие лицемерные игры, то придется решительно, долго и терпеливо самому создавать свою систему, свой мир, свои правила , отрешившись от всех, а на это он был неспособен. У него не оказалось никаких стимулов ни к чему , потому что наряду с отсутствием жадности и честолюбия , в нем заодно отсутствовали последовательность и хоть какое-то упорство.
Все это осложнялось тем, что за годы он стал ориентиром для всех и он наслаждался этим некоторое время, не понимая, что за главенство когда – нибудь придется отвечать.
И вот настал момент, когда надо было совершать чудо, прорыв, чтобы царить дальше, а он , конечно , не мог совершить ничего такого. Он обрушился , лишившись всего , испытывая раскаянье и вину и перед незримыми дарителями талантов, и перед людьми, которых притянул к себе. Недолгое время он считал все это своей самой главной ошибкой, страшнейшим из промахов, чуть не со слезами вспоминая, как за несколько летних месяцев утратил всю свою чудесность и был изгнан из высших мест, согнан с земных и мистических пьедесталов, где он до этого обитал. Он чувствовал заставившее его сделать такую ошибку собственное уродство . При этом , понимая , что ужасен , он одновременно восторгался тем, по отношению к чему был ужасен- к тому неземному обиталищу , на которое наплевал, за которое не боролся , и которое в итоге потерял . У него стало возникать особое почти экстатическое состояние, когда он одновременно ощущал себя чудовищем и тосковал по Прекрасному , осознавая , что без этого Прекрасного он не был бы чудовищем …Это дикое ноющее чувство стало для него главным очень надолго и томило его годами.
Он с невероятной силой упивался прелестью и трагедией этого состояния. Он лелеял в себе надрыв и этот надрыв делал его в понимании себя странным меланхоличным героем , воином , бежавшим с какой-то космической битвы , воином, не оправдавшим надежд. И все из-за одной непонятной, но роковой ошибки, разделившей все на «до» и «после».
Но, постепенно эта так обожаемая им трещина внутри собственного сердца разгладилась, и он осознал, что его «ошибка» , миг, который делит тебя на дрянь и прелесть, не мог быть мигом. Герои – это те, кто слепо верят в то, что важен именно миг, верят в то , что нужно повоевать в нужном месте один этот миг и всё. Чтобы победить надо только несколько раз взмахнуть мечом в нужном месте и нужным образом. . Но трагедия и ошибка не может быть мигом. Если упал, то все вело тебя к падению- надел плохую обувь , выбрал неправильное место, пошел не туда, куда надо. Или ты упал оттого, что засмотрелся, а засмотрелся, потому что не можешь не засмотреться из-за того , глупо любопытен, а глупо любопытен, потому что не тренировал ум , а ум не тренировал, потому что ленив, а ленив , потому что слаб и так до бесконечности, ошибка бесконечна, а не мимолетна.
О разовом думают герои, а мудрецы о бесконечном . Либо ты –герой, либо –мудрец. Все эти мысли вели в какие-то глубины, куда он не очень спешил спускаться , радуясь тому, что обладает внутри себя чем-то более важным для человека, чем просто досужие , бытовые наблюдения и навыки . Потом он перестал радоваться тому, что он не герой, а мудрец, поскольку понял, что и тот , и другой- ступени какого-то единого процесса , и может быть таких ступеней не один миллион. И не важно - находится ли он на какой-то из этих ступеней или просто фантазирует … А раз так, значит ничего не важно , в том числе находится он на подобной «лестнице» , или нет.
В настоящее время Сергей Геннадиевич находился в очень странном состоянии. Оно создавалось из понимания собственной связи с нездешними глубинами, из ярких воспоминаний о трагедии и потери всего, а кроме того ощущения своей гадости и того далекого неземного Высшего, по отношению к которому он был гадостью. Помимо этого , была еще сумасшедшая печаль, возникавшая от зова того, что он утратил, зова приходящего к нему каждый год с голубого летнего неба за окном. То он чувствовал, что он мудрец и в такой момент понимал правильность того , что все бросил , то становилось понятно , что он –недоделанный, потерявший всё герой. Все это , в разных сочетаниях менялось в нем иногда медленно и плавно, а иногда резко , по нескольку раз в день … А работа в больнице всему этому не мешала….
…Евгений Михайлович наслаждался обликом Веры, паря в приятном тепле от сгоравшего внутри коньяка. Голос читавшего анамнез молодого врача соскальзывал со слуха Евгения Михайловича куда-то внутрь , смешиваясь с самодовольными фантазиями о любовных подвигах и все больше и больше превращаясь в баюкающий фон для уже наступающей дремы. И Евгений Михайлович даже не очень понял , почему вдруг Алексей замолчал и вышел на секунду, возвратившись с каким-то угловатым человеком. То, что это и есть пациент, Евгений Михайлович понял только тогда, когда тот сел рядом с докладчиком , лицом к остальным. А до этого он даже предположил , что это какой-то специалист, зачем-то переодетый в больничную пижаму , возможно , вызванный из-за неполадки электрик или водопроводчик настолько тот себя вел спокойно, без волнения и без интереса к врачам, но с явным пониманием собственной значимости .
«Ну что, начнем, Костя?»- спросил доктор –начальник , имя которого Евгений Михайлович забыл.
« Я уже начал » -бесстрастно сказал пациент глухим голосом из-за того, что нагнул голову и заглянул себе за пазуху.
«Проверяю, все вы мне оставили, нет?»
Кто-то чуть –чуть засмеялся. Недовольный этим строгий доктор более настойчиво спросил Костю.
«Ну, что, Константин, давайте начнем?»
«Начнем. Начнем. Начало, что? Осени –****ец- так, и зиме начало. Вот , что я скажу.»
Еле остановленный смех чуть не сломал ударом воздуха грудную клетку Евгению Михайловича .
«Так, Константин, давайте-ка прекратим это сразу. Пожалуйста, не употребляйте таких слов. Иначе мы закончим беседу»- очень спокойно, удивительным образом удержавшись от эмоций , произнес доктор.
« Ладно. Вы тоже тогда не употребляйте» -довольно нагло сказал Костя и вдруг заулыбался.
«Употреблять. Употре. Блять! Можно такое слово говорить? Прилично, нет?» - нарочито тревожно покачивая головой, вдруг спросил он.
Евгений Михайлович понял, что если это продолжится, то он , вот так все время сдерживая хохот , может умереть от разрыва легких .. Но тут он обратил внимание, что только одни молодые ординаторши старались не смеяться , краснея , и , закрывая рот руками. Остальные, включая неотразимую Зинаиду Дмитриевну ,сидели спокойно и строго глядели на больного. Возможно, они привыкли к такому поведению или могли крайне умело подавлять свои чувства , оставив Евгения Михайловича пребывать на празднике похабного , ненормального веселья в компании двух дурочек и безумного скомороха..
«Что у Вас случилось , Костя?» - спросил старый доктор и Костя поменялся полностью. Он вдруг стал вслушиваться во что-то , забормотал и с шепота перешел на очень громкую речь.
« Так. Сразу! Во-первых, крапинки. Там крапинки и везде и так-так, так-так..»- и Костя , прищурившись , стал показывать рукой что-то невидимое.
«Там, это где?»- спросил его доктор.
«Там, это не тут, ты что - дурачок или профессор, все-таки?» - спокойно ответил Костя и его больше не перебивали.
«Там.» - очень тихо, почти нежно сказал он и даже немного помычал.
«М-м-м…крапинки, вот что. Во-первых, завсегда. Во- вторых, нельзя про эти…про штуки эти…Нельзя, не то что: «Стоп, Костя, стоп, куда?», а нельзя, как невозможно…Как пятнадцать мячей…На! Тащи! А как? Что? Зачем пятнадцать мячей? Как тащить-то? Вот сон, я не знаю, поляна, жратва – тут это все навалено , все навалено. Ну, навалили и как скажешь! Вот все, вот все там помещается, там, не навалено, не наебано, там честно все. Все оттуда , что здесь, все от тама! … Я не знаю…Например…Я вот гулял, гулял, гулял, гулял, гулял. И вы гуляли, гуляли, гуляли. Вы не трусили и я не трусил…Я не знаю, не знаю – снег вдруг вон щас. Чего его бояться? Чего его бояться, суку? А ведь умрешь от него. Нет победы над ним, нет! Он делает там себе- кап-кап, кап-кап и убьет тебя. А что ты там от него увернулся – медальон себе сделай за это и ходи в нем вместо шапки…Я глядел на сковородку, глядел, глядел, вот вижу – тут сковородка, там сковородка, здесь сковородка…Их же, я не знаю, сковородок, сковородок простых. Их же больше, чем крантов и мостов, так, если все в мире взять!!! Больше всего! А вот ты, умный – возьми, чтобы все было, а сковородок не было. Ни одной! Чтобы всё. Всё!!! Чтобы всё!!! Всё было, а сковородок не было. Всё провалится ! Всё! Из-за сковородки! А там можно…..
Я понял, я все смог. Я все проник собой. Я жопу себе укусил, так понял…»
«Цветы, ****ь, на бумаге»- с громадной горечью продолжил он.
«Давайте детей нарисуем и хороводами запляшем вон из этой жизни на ***!» -вдруг заорал он с диким сарказмом.
«Пустое все и внутриснаруженное, все пустое! Вот разбери- нет ничего. Я думал, как пустое? Как после с****ежа, после голода, или там, пакет несешь, а он так вжик-вжик под ветер болтается сильно - пустой… «На!»-говорят –«Смотри!» Вообще, все пустое. Я плачу, плачу»- и он правда вдруг заплакал-«Разбирал, раздирал…Раздерешь- пустое уже.. Когда видишь, думаешь – вон человечина ходит, пыхтит там, промышляет, там деньгосбор, пищесбор ведет – думаешь, вон, есть внутрь, разобрал –нету! И того , что было, нету! Как же все вот так ?! Как же?! Плесень, да? А внутри –движенье? ..Если так, все-все правильно должно быть, по прямой. Но ведь нет, все извивается! Крутится –смыкается! Каждый сам себе жопа! И нет ни себя, ни жопы! Где все, где? В слезах? Слезы сушил, складывал. Нет там ни хера….. Сам себе жопой ходить не могу…Ничего нет, а в глазах всего до фига и больше! Глаза, значит, не мои, а выкидывать куда? Все бы выкидывали, я бы первый побежал, а так…Будешь один без глаз на помойке…Вот так –«Выкидывай, выкидывай!» - вот так ,чуть не обманули.
..Я только , как увидал, что нет, а есть, ну, нет, а есть, сразу поверил. Сразу! Кстати поверил и конечно , конечно гонялся за ними, за этими обманушками, что раньше меня обманывали про глаза….
То есть так-то верно все здесь. Все верно. Я в книжке смотрел – «Жы-шы пиши через букву «***»» .Так нет ничего, что из книгов.. Да! Пробежался там кто-то пальчиком черным в книге – поминай , как звали…Зачем все книги?
..Я ранился…Я рвался…я мороз просил: « Мороз- мороз, скажи-скажи…» ..Мороз-то раз, и скажи…мороз свое дело делает…Да, куда ни заглянешь.. Вдруг сначала так, нормально, а потом- дыж! Опять открыть просят, опять думай! Я на миллион надумал уже…Да я уже все продумал, чего еще –то?! Я уже всем был, всем могу быть…Кошколовом был, ковырятелем носа был …Чашко..этим…пивом, ну чашкопьющим ..был…Картины-стены на *** посылал…Чего еще? Делать –то что, хоть пальцем, хоть на самолете, хоть лежи –спи, а как не разбиться- то, о том, что вообще? Я все рассовать могу по щелям, слякоть, там бороду любую, грязь, ****ский дом весь. … Или, вот….Вот я чистый – красотой прохожу по роще. Меня за это они разорвут. Нельзя. Нель-зя…Грязный?- пожалуйста, так, что чего тут…
А как с НИМИ? Не справиться.. Да ОН стоит быстрее, чем я бегаю! И я –то еще, ем и сру, думаю и забываю, а в нем-то все держится! И что –захватят –отпустят, захватят- отпустят.. Я им –« Схвати, на!»-кричу – нет, отпустит.. «Отпусти, на!» - нет захватит.. Кричу, вот, кричу, вот сейчас тут кричу»
Константин то сжимался, то горбился , то резко выпрямлялся . Он говорил то тихо, испуганно , то почти кричал, дергая, хватая руками что-то невидимое , словно создавал и разрушал то, что не мог построить словами. Его голос иногда выражал жуткую иронию ко всему сразу, но, в целом, звучал монотонно, мало сочетаясь с позой и выражением лица. Замирая на несколько секунд Евгений Михайлович почти понимал, что говорит сумасшедший, понимал и пугался самого себя, настолько было невозможно, неприлично соглашаться с тем, что высказывал Костя. Слова сумасшедшего , словно брошенные в темную , очевидную пустоту монетки, вдруг, зазвенев , натыкались на что-то громадное и Евгений Михайлович вздрагивал от того, что его покидало первоначальное презрительное недоверие к Костиному бреду .
Он понимал, что, конечно, нельзя верить Косте, нельзя ни одной секунды воспринимать всё это всерьез , но и нельзя не замечать того, что тот видел нечто такое…Нечто такое… Хотя и не может рассказать ничего путного.
Евгений Михайлович дошел до этой мысли и устрашился собственному, произошедшему внутри расщеплению в видении одной и той же вещи. Но , все же было что-то очень важное в том, что они слышали, а Евгений Михайлович, глядя на остальных врачей ясно понимал, что все скучающе и привычно выслушивают еще одну околесицу, узнавая еще один симптом у еще одного пациента. Конечно, Костя был болен и Евгений Михайлович вспомнил, что его забрали за то, что он на кого-то накидывался, проверяя делом видение пустоты мира… Но всё равно, нельзя же так равнодушно относиться к гигантским штукам, про которые хотел рассказать пациент . Неужели , даже не попытавшись разобраться , необходимо запереть и побыстрее заломить лекарствами такого удивительного рассказчика?! Но все сидели важно и неколебимо, безжалостно приговорив озарение привычкой и профессией .
Евгений Михайлович был немного умилен тем, что разглядел то, что не разглядели другие, и решил слегка низвести это царство шаблона, заодно показав себя в глазах Веры шалуном и задирой .
«Костя, но , Вы же не ответили на вопрос, несколько ушли в сторону…Как дела –то у Вас?»
Было ли это воспринято как нарушение некоего регламента, как смелая яркая выходка или как пьяный идиотский выкрик приезжей штучки – осталось неизвестным. Никто не засмеялся, но никто и не возмутился вопросу, никто не показал никаких чувств . Все отнеслись к возгласу, как, наверное , отнеслись бы к ударившему в окно порыву ветра.
Перешутить или засмущать Костю было невозможно, все-равно, что пережурчать ручей, или переморозить зиму.
«Дела? Было дело. Да старуха напердела» - ответил Костя, не задумываясь, как-то сразу разгадав несерьезный настрой доктора. И вдруг резко спросил.
«Вот Вы зачем сюда , дядя доктор , приехали?»
Евгений Михайлович почти предсмертно растерялся. Но совсем не оттого, что не мог также быстро и шутейно ответить в духе Кости . Он вдруг запаниковал, представив, что Костя в силу безумия обрел особую проницательность , разглядел , зачем он приехал на самом деле и сейчас всем по –юродски расскажет.
Евгений Михайлович совершенно не желал выносить разоблачений со стороны безумных и ничтожных людей.
«А Вы?» - обозленно спросил он.
«Дяденька, я не ехал, меня приехали, ты чего?»- миролюбиво забубнил Костя.
«Я разъяснять всем все могу, вот и приехали меня сюда.»
Огорчившись из-за того , что сам себе устроил провал на пустом месте , Евгений Михайлович просидел остаток разбора угрюмо и неподвижно , с трудом удерживая на себе остатки надменности.
Костя продолжал отвечать на все вопросы то матерными вывертами, которые быстро надоели, то излияниями о том, что «дождь-то, может и не дождь, но дело свое делает», или «зима женское себе стащила, а сама – паскуда». Скорее всего, все пациенты вели себя примерно так, и Евгений Михайлович окончательно понял то спокойствие , с каким работавшие здесь выслушивали их бред, якобы, об основах.
В этой схватке Евгений Михайлович проиграл Сергею . Он поднял глаза на Веру, думая, что та смотрит либо с презрением на него, либо с восторгом на Сергея , но она смотрела вниз, очевидно, что-то решая на их счет. Сергей Геннадиевич со своего места отчетливо видел, что Верка достала потную ногу из туфли и рассматривает сквозь колготу пластырь на ноге .
После разбора Сергей Геннадиевич шел впереди и о чем-то весело разговаривал с молодым доктором , а Евгений Михайлович специально отстал от них , чтобы обдумать то , каким образом сейчас лучше делать вид, будто с ним не случилось ничего неловкого. Но все вели себя настолько спокойно и непринужденно, что в данный момент самым глупым было бы именно делать какой-то вид при общем равнодушии.
На определенном этапе опьянение Евгения Михайлович принимало характер двух фаз, что сменяли друг друга вначале резко и быстро, а затем все более растянуто и плавно. Евгений Михайлович становился то задорным, презрительным к ничтожеству других, уверенным в себе снобом то обожавшим всех сентиментальным романтиком . В этой «фазе» Евгений Михайлович был способен даже в дохлой собаке найти много милого и очаровательного.
Сейчас он видел , насколько все вокруг благородны, неимоверно аристократичны , мудры. Все были настолько возвышенны и несуетны, что его мелкая выходка на разборе – ничто в сравнении с величием и глубиной этих, на первый взгляд простых людей, в которых он просто не разобрался. Но внезапно все сменилось другой фазой, и он вдруг решил выказать свою неординарность, встать со всеми на один уровень , а то и превзойти всех.
Тут он глянул на дверь в библиотеку, и его остро пронзило счастье от своей находчивости. Он всех обогнал , открыл дверь и вошел в комнату , полутемную из-за проникшего сюда уличного траура по короткому осеннему дню . Дверь он не закрыл и с на стеклах сразу четырех шкафов отразилась ярко –желтая полоса света из открытой двери , а на её фоне - черная фигура странного детины с искаженными чертами и жуткой смесью из света и темноты вместо лица.
Евгений Михайлович посмеялся , добавив отражению страшных извивов , и вышел, закрыв дверь.
Сергей Геннадиевич и Вера стояли и ждали его.
«Разгадал я твою загадку, Сережа»- пьяно, ликующе сказал Евгений Михайлович.
«Никаких он не книг боится, ваш «Дон Жуан». Он, в зависимости от освещения, то видит себя, то нет. И когда себя видит, то и боится.» - Евгений Михайлович говорил победоносно, стараясь не смотреть в сторону Веры и не сходить от нее с ума.
Но он не получил никакого отклика . Сергей Геннадиевич смущенно заулыбался, а Вера холодно посмотрела поверх Евгения Михайловича, заставляя его еще больше одуреть от ее ледяной тайны. «Фаза» в нем опять резко переключилась, и он стал страшно восхищен стоявшей перед парой , поскольку начал наделять её космическими и совершенными чертами .
« Женя , ну что ж ты так всерьез-то к этому отнесся?»- спросил его снисходительно, как идиота Сергей .
« Конечно , мы давно всё это знаем ! Пошутил я. Познакомьтесь, кстати, это Евгений. Это Вера.»
«Здрасьте,»- сказала Вера.
«Да, меня Вера звать, а вас – Женя. Я поняла.»
Сергей Геннадиевич с удовольствием наблюдал, насколько сильно растерялся Евгений Михайлович, услышав каким голосом и как нескладно изъясняется Верка. Но Евгений Михайлович был потрясен только на миг и тут же подумал, что это она специально говорит подобным образом . Просто у нее такая особая, недостижимо тонкая шутливая манера.
После того , как Сергей Геннадиевич предложил посидеть и отметить приезд однокурсника , у Евгения Михайловича вступила другая задорная фаза, и он, не слушая доводы Сергея о том, что «все уже готово», и «все уже и так есть», побежал под снег к машине.
Он чуть не забыл , что привез с собой невиданные в этих местах пищевые и алкогольные сокровища. Только дойдя до машины , он болезненно вздрогнул, поняв , что пьян и уехать не сможет , а , значит , придется каким-то образом быть здесь до утра, а то и до середины дня. Кинув все силы в наступление , и выставляя себя доказательством правильной линии, а не просто человеком, он совсем забыл об обыденном
« Как и прежде – бегу за водкой для Сергея и себя забыл »- подумал он почти с яростью ко всему неизменному в этом мире.
… Его яства и правда смотрелись ярко и дико среди грубого угощения, принесенного из пищеблока и дополненного небогатыми личными запасами докторов.
Евгений Михайлович так и не смог понять , было ли пиршество посвящено его приезду, или нет. Он не знал , как выяснить , но гадая, вдруг понял, что в любом случае, хорошо это для него не выглядит. Если решили собраться без него, то , значит, плевать хотели на его зажиточность и превосходство и он почти что, навязался незваным бахвалом, до которого никому нет дела. А если из-за него, то еще хуже – все снизошли до его появления , и теперь терпеливо и благородно отмечают его незапланированный приезд, раз уж он здесь.
Сначала все было довольно угрюмо. . Безо всякой робости все развертывали упаковки и открывали дорогие бутылки и довольно холодно при этом переговаривались . Когда Евгений Михайлович что-то говорил все замолкали , глядя на него. Все слушали его в точности как пациента , с невозмутимостью и пониманием к внутренней беде человека, вынужденного произносить всякую чушь . Вдобавок, оказалось, что обе молодые ординаторши не могут присутствовать , потому что им надо рано уехать – иначе отсюда не выберешься. А ведь они могли бы быть самой податливой и теплой к его излияниям частью собравшихся…
Но Евгений Михайлович не сдался. После нескольких рюмок он страшно опьянел . Ему показалось, что он не только сможет разжечь неподатливых людей, окружавших его, но и уже почти разжег, да что там , «почти» - уже разжег! Возникшее понимание своей способности воспламенять людей окончательно уничтожило в Евгении Михайловиче любую здравость , и он действительно стал красен и страшен , как пожар , который не потушили маленьким . Бахвальство и весьма отталкивающая насмешливость ( поскольку в юморе он никогда не был особенно силен ) лились из него при любой фразе, любого разговора, с кем бы он ни беседовал.
Если кто-то упоминал осень, он немедленно начинал говорить, как осенью хорошо ехать за границу, про то как он любит ездить за границу осенью и смеялся над теми, кто едет за границу , допустим, весной. Если кто-то говорил о животных , то Евгений Михайлович тут же рассказывал о своей удивительной способности подчинить себе волю любого домашнего животного и с презрением отзывался о тех, кто не умеет подчинять себе животных , идет у них на поводу и , по сути, становится рабом собственных домашних любимцев
Евгений Михайлович видел , как все его слушают, и даже Вера смотрит на него без привычной холодности … А ведь главное-то ,чтобы именно ее слух покорился ему!
Через некоторое время эпизоды праздника вдруг обрели жесткие границы и начали жить в пьяных глазах Евгения Михайловича совершенно отдельно друг от друга , игнорируя связь между собой. Их разделяла цветная муть, в которой, может, что-то и происходило, но совсем не воспринималось .
То , отвлекшись от беседы, Евгений Михайлович стоял у окна, и незнакомая местность за окном пугала его. То он сидел рядом с женщиной с цепочками и она, поняв, что он остается на ночь, предъявляла (как ему казалось) на него какие-то права, отчего было лестно, но и противно. То он зачем-то курил со всеми на лестничной клетке( хотя он вообще-то не курил), курил и рассказывал что-то основополагающее молодому доктору. Он уже решил , проявив участие к бедному заике , выдать этому милому недотепе какой-то свой главный секрет успеха но, повернувшись, увидел, что стоит на лестнице один. Возможно, он так долго собирался высказаться , что тот ушел. Вообще, вернувшись в комнату, где пили, он увидел, что почти все разошлись . Сидели только Вера и улыбавшаяся ему жуткая женщина , да еще стоял Сергей.
Вдруг Вера поднялась и вышла. Увидев в этом знак, манящий призыв, Евгений Михайлович через полминуты вышел за Верой. Евгений Михайлович догнал её быстрым шагом, который отчетливо демонстрировал перед хрупкой Верой всю силу его мощного тела , и догнав, встал лицом к лицу. Такая неземная женщина должна была читать и сердце, и мысли без тягостных слов . Она должна была без разговоров понять и его , и его муку , и романтику, и преклонение перед ней, поэтому, говорить Евгений Михайлович не стал, а обратился к Вере руками.
«Ну, и куда вы руки ложите? Прямо здесь. Давайте, хоть в туалет зайдем. Только мне пописеть сначала надо.»
Евгений Михайлович , хоть и был сильно пьян , но ужаснулся Вериной речи. Он ожидал милых фраз, что безошибочно и точно донеслись бы до его пылающей души или ледяного, звездного поцелуя…
В том, что сказала Вера, он услышал не приглашение, а чудовищный сарказм в свой адрес. Говоря грубо и неправильно Вера, отвечала ему на его языке, на языке варвара и хама. Евгений Михайлович оторопел от своего поведения и вернулся в комнату, чем весьма озадачил Веру. Она была вполне податлива и прямолинейна в отношениях с мужчинами. А если она видела, что мужчина образован, да еще и состоятелен, то приходила в полное недоумение от того, почему надо отказывать. Но Евгений Михайлович, конечно же, не разобрался в эдаком.
«Конечно, после Сергея, я для нее хам, просто хам» - подумал он ,впадая в окончательную плаксиво-сентиментальную «фазу», каковой и заканчивалось любое его опьянение.
Вернувшись, он увидел только Сергея. Он оказался недостоин даже жирной шлюхи –докторши . Даже она не стала снисходить до его ничтожества. Он вспомнил, как вел себя до этого , как хвалился , и от отчаянья и вины возникла первая слеза но пока, не сформировавшись , она влилась обратно в мутный глаз.
Сергей Геннадиевич предложил укладываться и, оказывается , Евгению Михайловичу уже где-то постелили, но тот дошел почти до исступления и так страстно отказался, что Сергей Геннадиевич , испугавшись того , что он может , чего доброго , начать буйствовать если настаивать, настаивать не стал. Евгений Михайлович считал себя недостойным заботы со стороны такого прекрасного человека, как Сергей.
«Пусть идет к Вере…Не буду мешать…Пусть…Я под окнами у них посплю, под окнами, а утром уеду…»
Вера , между тем, сначала обиделась , но тут же забыла о Евгении Михайловиче и уже минут десять, как шла домой, поскольку жила неподалеку.
Мысль о том, что он будет лежать в сырой ночи под окнами , за которыми происходит Великая Любовь Великих Людей ….Подобная мысль из-за своего драматизма вызвала у Евгения Михайловича немножечко рыданий . Он хотел идти к машине, но вдруг вспомнил, что оставил портфель и пальто в отделении. Евгений Михайлович считал невозможным возвращаться после всего утром в больницу , но как идти пьяным в отделение , он не знал. Сергей уже ушел, да и тоже был пьян, Евгений Михайлович не мог просить друга показаться пьяным перед пациентами ради его жалких вещей.. Он пойдет сам, никого не потревожив. Из собственной жертвенности у него усилились слезы . Он сам, в полном своем позоре, пойдет за своими жалкими вещами.
После звонка дверь открыла медсестра, которая видела его днем . Евгения Михайловича явно было нельзя впускать в отделение , но и не впускать доктора тоже было невозможно. Она молча смотрела на плачущего Евгения Михайловича и пыталась решиться на что-то.
«Ого» - вдруг негромко сказал кто-то.
Это был Егор. Несколько более бодрый, чем утром, он с сочувствием посмотрел на Евгения Михайловича.
«Что, вещи забыли?»- спокойно спросил он, проявив в понимании пьянющего Евгения Михайловича нечеловеческую догадливость . Он ожидал от Егора издевки , злорадства, какой-то мести за все то, что говорил ему днем . И месть была бы справедливой. Но Егор только сказал медсестре.
«Наташ, пойдем, кабинет открой, я вынесу. Куда ему сейчас в отделение!»
Дверь закрылась на несколько минут , в течение которых Евгений Михайлович стоял с омертвелым , мокрым лицом и покачивал головой в изумлении от благородства Егора.
Дверь открылась. Егор с медсестрой вынесли пальто с портфелем и присуседили их к почти неподвижному Евгению Михайловичу. Евгений Михайлович всхлипнул и , выпустив слюну и соплю из влажного выдоха, прошептал.
«Спасибо» .
«Осторожней, там, доктор, давайте» - сказал Егор с печальным пониманием глядя на Евгения Михайловича.
Евгений Михайлович не видел себе места в бушующем мире Добра и только что не стонал от этого. У него и раньше бывало пьяное исступление подобной силы , но сейчас, особенно сейчас, он об этом не помнил. В нем возникла чудесная боль и она говорила о том, что теперь он изменится и все станет по-другому. Растирая слезы в тонкие пленки на щеках, Евгений Михайлович пошел в машину плакать дальше , а затем спать.
Свидетельство о публикации №226111700264