Продавший Зимний

Глава 1. Граф, который никогда не был графом

Есть люди, которые рождаются с серебряной ложкой во рту. Есть те, кто рождается с золотой. А есть те, кто родился в обычной семье, но с таким аппетитом к чужой серебряной ложке, что эта самая ложка сама прыгает к нему в карман.
Корнет Савин был из последних.
Правда, звали его в тот момент иначе. В тот момент его звали граф де Тулуз-Латрек, и он стоял на палубе парохода, идущего к берегам Америки, в цилиндре, с лорнетом и с таким выражением лица, будто весь мир ему что-то должен, и он приехал это получить.
Французский граф. Аристократ. Голубая кровь, тронутая золотом. Потомок крестоносцев, если верить ему самому, и потомок тех крестоносцев, которые, выйдя из Франции, дошли до Иерусалима и вернулись не с чем, но с очень хорошим чувством юмора.
У себя на родине, рассказывал он, граф владеет виноградниками. У себя на родине у него замок. У себя на родине у него, разумеется, есть всё, чего душа пожелает.
Но душа пожелала Америки.
Потому что в Америке, объяснял граф, есть то, чего нет во Франции. В Америке есть предпринимательский дух. А в Калифорнии, кроме предпринимательского духа, есть ещё и земля, и солнце, и океан, и — главное — концессии.
Что такое концессия? Это когда вы приходите к предпринимателю и говорите: «Дорогой друг, у меня есть идея. Очень хорошая идея. Но для неё нужны деньги». И предприниматель, если у него есть предпринимательский дух, отвечает: «Сколько?»
Вот с этого всё и начинается.
________________________________________
Первым делом граф появился в Сан-Франциско, где к нему отнеслись как к графу. Ну, а как к нему было относиться? Цилиндр. Лорнет. Французский акцент — правда, с непонятным русским оттенком, но кто в Сан-Франциско разбирается в русских оттенках? Акцент как акцент. Аристократический.
Он снял номер в лучшем отеле. Он заказал ужин на четырёх персон и съел его один. Он дал швейцару на чай больше, чем швейцар зарабатывал за месяц, — и швейцар немедленно принялся рассказывать всем, какой в отеле остановился человек. Так в Сан-Франциско узнали, что в городе есть граф.
А через три дня графа уже знали те, кого в Сан-Франциско называли «людьми с будущим». Ибо граф, как оказалось, привёз в Америку идею. Большую. Калифорнийскую.
Идея звучала так. В Калифорнии есть земля, которую никто толком не использует. Есть берег, который никто толком не окультурил. Есть солнце, которое светит бесплатно и, с точки зрения французского графа, совершенно напрасно. И вот если собрать всё это вместе — землю, берег и солнце, — то на свете появится предприятие. Предприятие по производству... чего-нибудь.
— Чего именно? — спросил один предприниматель.
Граф посмотрел на него через лорнет с таким видом, будто тот спросил, зачем нужен воздух.
— Помилуйте, — сказал граф. — Ну какая разница, чего именно? Главное — прибыль.
И, знаете, это сработало. Потому что предприниматель — он ведь тоже человек. Ему тоже хочется прибыли. И ему тоже иногда кажется, что если человек с французским акцентом и лорнетом говорит, что будет прибыль, — то это не просто слова. Это гарантия. Это международный уровень.
________________________________________
Дальше пошло как по маслу, а масло было французское, дорогое, и граф его не жалел.
Он объездил Калифорнию. Не всю, но ту часть, где были предприниматели. Он завтракал с одним, обедал с другим, ужинал с третьим, а на десерт угощался концессиями.
Скоро у него были предложения от трёх банков, от четырёх торговых домов и от одного сенатора, который баллотировался в губернаторы и которому очень нужен был «французский граф, поддерживающий его программу развития».
Граф поддерживал. За определённую сумму.
Предприниматели, к их чести, оказались людьми благодарными. Они не знали, чем отблагодарить гостя. Они перебрали всё: предложить ему виноградник — он уже был владельцем виноградника. Предложить ему землю — он уже был владельцем земли. Предложить ему гражданство — он только смеялся и крутил лорнет.
И тогда они решили: деньгами.
Это, знаете ли, универсальный язык. Изучив который, человек может уже ничему больше не учиться.
Благодарили. Крупно. Справедливо полагая: чем крупнее благодарность, тем, стало быть, больше надежд на получение концессии. Тем скорее граф даст делу ход. Тем скорее начнётся предприятие по производству... чего-нибудь.
Предприниматели складывали деньги в конверты. Конверты прятались в папки. Папки носились к графу в отель. Граф хмурился, вздыхал, говорил: «Вы меня, право, балуете, господа» — и убирал папки в чемодан.
Чемодан пустел медленно, потому что не пустел вовсе, а, наоборот, тяжелел. По ночам граф взвешивал его на руках и прикидывал, сколько ещё, прежде чем Америка начнёт что-то подозревать.
Довольно скоро он прикинул, что хватит.
________________________________________
И вот в один прекрасный день граф де Тулуз-Латрек неожиданно исчез из поля зрения американских бизнесменов.
Исчез вместе с крупными деньгами и крупными надеждами на солидные прибыли.
В номере отеля остались: бутылка шампанского (недопитая), ежедневник (пустой, кроме слова «Калифорния» на первой странице), три газеты (свежие) и записка: «Господа, благодарю за сотрудничество. Ваш друг, граф».
Просто граф. Без фамилии. Просто — друг.
И у меня есть стойкое подозрение, что именно эта записка, а не деньги, доставила предпринимателям наибольшую досаду. Потому что деньги — это поправимо. А «ваш друг, граф» — это, если вдуматься, уже не поправимо никогда.
________________________________________
Спустя много лет один из тех предпринимателей, уже старый человек, сидя на веранде с видом на тот самый океан, который граф так и не окультурил, рассказывал своему внуку эту историю.
— И что, дедушка, — спросил внук, — вы так и не нашли этого графа?
— А зачем его искать? — ответил старик, подумав. — Он ведь был прав.
— В чём?
— В том, что земля есть. Солнце есть. Берег есть. А прибыли — не было. Но ведь и графа — тоже не было. Значит, всё честно.
Внук не понял. Старик засмеялся. А океан, которому было решительно наплевать на концессии, спокойно накатывал на берег, оставляя на песке ракушки и мелкие камушки — маленькие, круглые, никому не нужные, но очень красивые.
Позади оставался Монреаль. Впереди был Рим.
Но это — уже следующая глава.

Глава 2. Коннозаводчик и итальянская кавалерия

Корнет Савин отдыхал недолго.
Есть такая категория людей, которые не умеют отдыхать. Они умеют только работать, а отдых для них — это когда работа временно не приносит денег. Корнет принадлежал именно к этой категории. Полежал недельку на пляже, посмотрел на океан, съел пару устриц — и заскучал. Океан не отвечал взаимностью. Устрицы тоже молчали. А деньги, между тем, таяли, как сахар в горячем чае, — потому что деньги у корнета таяли всегда, независимо от обстоятельств.
И вот, листая однажды утреннюю газету, он наткнулся на заметку, от которой у него, по его собственным воспоминаниям, ёкнуло сердце. А если не по его собственным, то по моим — ёкнуло бы даже у камня. Заметка была скучная, деловая, напечатанная мелким шрифтом, и называлась она примерно так: «Итальянское военное министерство озабочено обновлением конного парка».
Вот и всё. Больше ничего в заметке не было.
Но для человека, у которого голова устроена определённым образом, этих двух строк было достаточно. Итальянское военное министерство. Озабочено. Конным парком. Что это значит? Это значит, что у итальянской армии есть лошади, а у лошадей есть возраст. И возраст этот, если разобраться, всё время увеличивается, потому что лошади, к сожалению, не молодеют. А армия, к сожалению, не может скакать на старых лошадях. Значит, нужны новые. Значит, кто-то должен их поставить. Значит, у кого-то есть шанс.
Шанс. Корнет любил это слово. Оно было красивое, круглое и всегда что-то обещало.
Через два дня он был в Риме.
________________________________________
Должен сказать несколько слов о том, как корнет умел превращаться в разных людей. Это был талант, который в иные времена и в иных обстоятельствах можно было бы назвать артистическим. Он не переодевался — он перевоплощался. Менялся голос, менялась походка, менялось выражение лица. Менялось даже то, как он держал руки. У графа де Тулуз-Латрека руки были вялые, аристократические, привыкшие к лорнету. У крупного российского коннозаводчика руки должны были быть тяжёлые, уверенные, привыкшие к хлысту и к рукопожатию с губернатором. И руки становились такими. Сами. Без его участия.
В Рим он приехал именно коннозаводчиком. С документами. Документы — это отдельная песня. Корнет никогда не подделывал документы. Это было бы и грубо, и рискованно. Он их создавал. В его изобретении была своя логика, своя бухгалтерия, свои гербовые печати — и всё это, если не приглядываться, выглядело безупречно. А приглядываться в Риме, как и везде, не любили. Приглядываться — это же работа.
Документы представили его как крупного российского коннозаводчика, владельца заводов, поставщика двора, человека с землями, с табунами, с репутацией. К документам прилагалось предложение. Предложение было простое: я поставляю итальянской армии лошадей. Много. Хороших. По сходной цене.
Предложение рассмотрела Особая комиссия при военном министерстве. Комиссия была солидная, в мундирах, с эполетами и с тем особым выражением лица, которое бывает у людей, привыкших рассматривать солидные предложения. Они читали документы. Они листали приложения. Они хмыкали. Они спрашивали. Коннозаводчик отвечал. Отвечал уверенно, обстоятельно, с знанием дела — потому что, к его чести, он действительно кое-что понимал в лошадях. Не потому, что был коннозаводчиком, а потому, что когда-то служил в кавалерии и с лошадьми дело имел. Это было единственное настоящее знание в его ворохе выдумок, и оно-то и делало все остальные выдумки правдоподобными.
Условия, на которых предприниматель брался поставлять скотину итальянской армии, показались привлекательными. Правительство быстро заключило с русским коннозаводчиком договор о поставках. Был подписан контракт, были оговорены сроки, была прописана неустойка. И был, разумеется, аванс. Без аванса в таких делах нельзя: коннозаводчику нужны деньги, чтобы купить лошадей, а лошади, как известно, стоят денег.
Аванс был большой.
Через несколько дней коннозаводчик получил его наличными — аккуратно, в саквояже, с сопроводительными бумагами. Он поклонился. Он поблагодарил. Он сказал, что это большая честь для него — служить итальянской армии. Он даже произнёс небольшую речь, в которой были слова «долг», «честь» и «Россия». Речь произвела впечатление.
А на следующее утро никаких поставок не произошло. Потому что не было уже и самого коннозаводчика. Поставщик просто забрал огромный аванс и скрылся.
________________________________________
Как вы понимаете, итальянское военное министерство было в некотором замешательстве. Лошадей ждали. Коннозаводчика — нет. Аванс — ушёл. Контракт — остался, аккуратный, с печатью, с подписью, с приложениями. По этому контракту можно было судиться. Можно было писать ноты. Можно было запрашивать российское правительство. Российское правительство, впрочем, отвечало уклончиво, потому что никакого такого коннозаводчика у себя не находило, а если и находило, то он был не тот, и вообще, господа, у нас тут своих забот хватает.
Так или иначе, но история эта осталась в бумагах итальянского военного министерства. И если вы когда-нибудь заглянете в их архив — а я вам этого искренне не советую, — вы найдёте там папку, на которой будет написано что-то вроде «Дело о поставке лошадей. Не исполнено». И в папке будет лежать контракт. И в контракте будет подпись. И подпись эта будет стоять под обещанием, которое никогда не было выполнено, — но было дано так красиво, что в него поверили взрослые люди в мундирах и с эполетами.
А корнет в это время уже ехал дальше. В кармане у него лежал билет. В саквояже — деньги. В голове — новая идея. Потому что коннозаводчик своё отработал, и теперь на очереди был кто-то другой.
До России он тогда, кстати, так и не доехал.
________________________________________
И вот тут я должен сделать одно отступление, без которого вся эта история будет неполной.
Дело в том, что корнет Савин не был злодеем. Я знаю, как это звучит после главы, в которой он обобрал итальянскую армию, но я всё-таки настаиваю: он не был злодеем. Злодей — это человек, который получает удовольствие от чужого страдания. Корнет же, насколько можно судить, не получал от страдания никакого удовольствия. Он получал удовольствие от самого процесса. От того, как складываются документы, как звучит голос, как в глазах солидного человека в мундире загорается огонёк доверия. Это было для него чем-то вроде искусства. А деньги были лишь гонораром за представление.
Вот только с гонораром была беда. Деньги утекали из его рук, как вода. Не потому, что он их проматывал на вино и женщин — хотя и на это тоже, — а потому, что он их не ценил. Человеку, который умеет добывать деньги из воздуха, деньги кажутся воздухом. Их не жалко. Их можно тратить. Их всё равно будет много.
Будет ли?
Этот вопрос тогда, в Риме, ещё не стоял. В Риме стоял другой вопрос: куда ехать дальше? На родину, в Россию, было бы логично. Там его никто не ждал, но там была его жизнь — та, к которой он, в общем-то, принадлежал. С другой стороны, в Россию его не тянуло. А тянуло его туда, где было интересно.
Интересно было в Софии.
И вот почему.
________________________________________
В Софии в это время пустовал трон.
Дело было серьёзное. Болгария после освобождения от османского владычества искала себе монарха. Монарха искали долго, тщательно, с привлечением европейских дворов, с консультациями, с дипломатической перепиской. Министры никак не могли определиться с подходящей кандидатурой на пост государя. Один кандидат был слишком стар. Другой слишком молод. Третий слишком немец. Четвёртый слишком близок к австрийцам. Пятый, наоборот, слишком далёк от всех. И так далее, и так далее, и так далее.
А тут вдруг — такой высокий гость. Можно сказать — на ловца и зверь.
Только вот, как вы уже, наверное, догадались, трудно сказать, кто в данной ситуации был ловцом, а кто зверем. Наверное, министры считали охотниками себя. Это вообще свойственно министрам. Поэтому уже скоро они сделали корнету предложение, от которого тому было сложно отказаться. А именно — занять монарший престол.
И тут я вынужден вас предупредить: дальше будет история о том, как человек, который обобрал итальянскую армию, едва не стал болгарским царём.
Но об этом — в следующей главе.

Глава 3. Болгарский царь

В Софию корнет приехал уже не коннозаводчиком. Коннозаводчик остался в Риме, в папке с надписью «Не исполнено», и тревожить его было бы неосмотрительно. В Софию приехал великий князь Константин Николаевич — сын того самого князя Николая Константиновича, у которого корнет некогда служил адъютантом.
Вот это была уже не просто афера. Это была афера с родословной.
Потому что одно дело — выдумать коннозаводчика. Никто не станет проверять, существуют ли на свете заводы, которые ты якобы имеешь. Заводы далеко, а ты близко. И другое дело — назваться сыном человека, который существует. У которого есть биография, есть знакомые, есть, в конце концов, лицо. Тут уже надо было играть тонко.
И корнет играл тонко.
Он не стал появляться в Софии с помпой. Он появился тихо, скромно, с достоинством. Великий князь — это вам не граф де Тулуз-Латрек. Граф мог позволить себе цилиндр и лорнет. Великий князь должен был держаться просто, но так, чтобы простота эта была царственной. Чтобы каждый, кто на него смотрел, думал: «Батюшки, а ведь и правда — князь. По лицу видно».
По лицу действительно было видно. Корнет умел устраивать лицо.
________________________________________
Дальше всё пошло по знакомому сценарию, только масштаб был крупнее.
Великий князь остановился в лучшей гостинице. Великий князь принял нескольких визитёров — не всех, а только самых нужных, чтобы остальные завидовали. Великий князь выразил сожаление, что дела задерживают его в Софии дольше, чем он рассчитывал, — но что поделать, дела, дела. Великий князь был любезен, но сдержан. Великий князь ни у кого ничего не просил.
Вот это было самое главное. Ни у кого ничего не просить. Просить — это удел мелких аферистов. Крупные аферисты дают. Они дают надежду, дают разговор, дают ощущение причастности к чему-то большому. А потом люди сами приходят и предлагают.
И люди пришли.
________________________________________
А в Болгарии в это время действительно пустовал трон. И министры действительно не могли определиться. И когда в Софии появился великий князь — тихий, скромный, с достоинством, из хорошей семьи, — у министров заблестели глаза.
Вы понимаете, что это значит? Это значит, что можно не искать больше ни старого, ни молодого, ни слишком немецкого, ни слишком австрийского. Вот же он. Сидит. Любезный. С документами. Из хорошей семьи. И, главное, ни у кого ничего не просит.
Министры посовещались. Министры взвесили. Министры пришли к великому князю и сделали ему предложение.
Он немного подумал. Для приличия. Он сказал, что это большая честь. Он сказал, что не ожидал. Он сказал, что должен подумать — не о себе, разумеется, а о Болгарии. Потому что Болгария заслуживает государя, который придёт не по расчёту, а по зову сердца.
Министры прослезились.
И тут корнет, для приличия, выторговал себе приличные условия. Не потому, что ему были нужны условия, — а потому, что человек, который соглашается на всё сразу, вызывает подозрение. Человек, который торгуется, вызывает доверие. Это парадокс, но это так.
Условия были согласованы. Договор был почти подписан. Оставалось, так сказать, нанести последние штрихи: официальная церемония, представление, обед, речи, газеты. Корнет уже прикидывал, сколько времени ему понадобится, чтобы получить первый взнос и раствориться. Неделя? Две?
Помешала удачному завершению дела сущая ерунда.
________________________________________
В Софию к великому князю приехал лучший парикмахер города. Это было естественно: государь, даже будущий, должен выглядеть соответственно. Парикмахера рекомендовали как человека надёжного, тонкого, умеющего обращаться с августейшими головами.
Парикмахер вошёл. Парикмахер разложил инструменты. Парикмахер взглянул на клиента.
И парикмахер замер.
Потому что этот лучший софийский парикмахер работал раньше в Санкт-Петербурге. И имел удовольствие лично стричь князя Константина Николаевича. Того самого. Чью голову он видел вот этими руками. Чью бороду он подравнивал вот этими ножницами.
А голова, которая сидела перед ним сейчас, была не той головой.
Великий князь был не тем князем.
Парикмахер был человеком деликатным. Он не стал кричать. Он не стал хватать клиента за руку. Он закончил стрижку — аккуратно, как всегда, — взял деньги, поклонился и вышел. А выйдя, немедленно отправился в полицию.
И вот тут начинается то, что я люблю в этой истории больше всего.
Корнет почувствовал приближающийся крах. Не потому, что ему кто-то что-то сказал, — а потому, что он умел чувствовать такие вещи. Это был его главный талант, о котором я ещё не упоминал: чутьё на опасность. Он понял, что что-то не так, ещё до того, как это что-то стало явным.
Он сбежал из гостиницы буквально за полчаса до того, как туда нагрянула полиция с ордером на арест.
Полчаса. Тридцать минут. Время, за которое можно успеть собрать чемодан, спуститься по чёрной лестнице, выйти через служебный вход и раствориться в софийских переулках. Полчаса — это ровно столько, сколько нужно человеку, который всю жизнь бегает, чтобы остаться на свободе.
Полиция вошла в номер. Постель была смята. В пепельнице — окурок. На столе — недопитый кофе. В шкафу — вешалки. На вешалках — ничего. На подушке — записка.
В записке было написано что-то вежливое. Что-то вроде: «Благодарю за гостеприимство. Государь из меня вышел бы, признаться, неважный. Но попытка была приятная».
Подписи не было. Потому что подпись — это то, что оставляют, когда хотят, чтобы тебя нашли.
________________________________________
Болгарские министры, надо полагать, ещё долго приходили в себя. Трон остался пустым. Кандидатов больше не было — во всяком случае, таких любезных и таких обстоятельных. Парикмахер, говорят, получил награду. А в газетах появилась заметка, в которой сообщалось, что некий проходимец пытался выдать себя за высокопоставленное лицо, но был своевременно разоблачён бдительностью местных властей.
Бдительность. Да. Именно она.
Причём бдительность проявил парикмахер. Местные власти проявили себя уже потом, когда догонять было некого.
________________________________________
А корнет в это время уже ехал дальше. Куда? Куда глаза глядят. И где ещё не был. В кармане у него лежал билет, в саквояже — деньги от итальянской армии, которые к тому времени уже изрядно похудели, потому что деньги у него всегда худели, как бы он ни старался их откормить.
И вот тут наступает момент, о котором нельзя не сказать.
Корнет Савин не был болгарским царём. Он не был французским графом. Он не был русским коннозаводчиком. Он был человеком без имени, который всю жизнь придумывал себе имена. И каждое новое имя было лучше предыдущего. Каждое новое имя давало ему чуть больше свободы, чуть больше денег, чуть больше приключений.
Но было в этом что-то печальное. Потому что человек, у которого слишком много имён, в конце концов перестаёт понимать, кто же он на самом деле.
Однажды его спросят об этом. Не в этой главе, а много позже, и не в Софии, а в Петрограде, и не министры, а один американец, который захочет купить Зимний дворец. И корнет ответит ему так, что станет ясно: он и сам не знает.
А до этого было ещё далеко. Пока что впереди был Петроград, февральская революция и Зимний дворец, который вот-вот пойдёт с молотка.
Но об этом — в следующей главе.

Глава 4. Дворцевладелец и два саквояжа

Февраль 1917 года выдался в Петрограде на редкость суетливым.
Я не буду вам рассказывать про революцию. Про революцию написано столько, что всякий, кто добавит хотя бы строчку, рискует быть причисленным к историкам. А я не историк. Я рассказчик. И меня интересует не то, как пала империя, а то, как в разгар падения империи один человек умудрился продать американцу Зимний дворец.
Да, вы не ослышались. Зимний дворец. Тот самый. С колоннами. С орлами. С окнами на Неву.
Но начнём по порядку.
________________________________________
В разгар февральской революции, когда Петроград бурлил, когда по улицам ходили патрули, когда никто толком не понимал, кто теперь главный и куда бежать, корнет Савин умудрился стать начальником караула Зимнего дворца.
Я долго думал, как он это сделал. И, поразмыслив, пришёл к выводу: а никак. Просто пришёл и стал. В такие дни, когда всё рушится, у людей с чутьём на возможности открывается особое зрение. Они видят не то, что есть, а то, что будет. И они успевают встать в нужное место за секунду до того, как туда встанет кто-то другой.
Зимний дворец в феврале семнадцатого был местом странным. С одной стороны — символ империи. С другой — здание, в котором со дня на день перестанут быть хозяева. С третьей — просто большой дом с колоннами, который надо как-то охранять. Вот эту последнюю сторону корнет и принял на себя. Караул — это ведь не только винтовки и посты. Караул — это документы, подписи, печати и право говорить от имени дворца.
А право говорить от имени дворца в те дни стоило дорого.
________________________________________
Как-то раз к нему обратился американец.
Американец был солидный, в котелке, с зонтом, с блокнотом, и по-русски не говорил ни слова. По-французски, впрочем, тоже плохо. Объяснялись они с корнетом на смеси всех языков, какие знали, — а знали они, по совести, немного. Но в таких делах важно не то, сколько языков ты знаешь, а то, сколько ты умеешь показать.
Американец спросил, кто хозяин данного строения.
Корнет, не моргнув глазом, ответил, что хозяин стоит перед ним.
Вот это, по-моему, была лучшая фраза всей его карьеры. Не «я представляю интересы», не «у меня есть полномочия», не «к сожалению, хозяин сейчас отсутствует». Нет. Хозяин стоит перед вами. Всё. Дальше можно не объяснять. Дальше объяснять бесполезно, потому что объяснение разрушило бы эффект.
Американец моргнул. Американец посмотрел на корнета. Американец, к своей чести, не выказал недоверия. Напротив: он обрадовался. Потому что человек, который ищет хозяина дома, мечтает именно о том, чтобы хозяин оказался перед ним, а не где-то в эмиграции, за границей, недосягаемый.
И корнет развил успех. Он провёл иностранца внутрь — в один из многочисленных кабинетов. Он усадил его в кресло. Он угостил его сигарой. Из настоящего ящика, из настоящего кабинета.
А потом, между прочим, заявил, что в этом революционном хаосе жить опасается. Что планирует переехать в своё имение в Ницце. Что, в связи с этим, ищет на этот дом покупателя.
Вот как это делается, господа. Сначала — угостить сигарой. Потом — пожаловаться на судьбу. Потом — обронить словечко о Ницце. И всё. Дальше покупатель всё сделает сам.
Американец сделал всё сам.
Он сказал, что дом ему нравится. Что он, по удивительному совпадению, как раз и искал хозяина с целью расспросить о возможной покупке. Что его, собственно, только два вопроса и интересуют. Первый: продаётся ли. Второй: можно ли его разобрать и перевезти в Америку.
И вот тут настал звёздный час корнета.
________________________________________
Я хочу, чтобы вы остановились на этом месте и представили себе разговор.
Американец спрашивает: можно ли разобрать Зимний дворец и перевезти в Америку?
Любой нормальный человек ответил бы: помилуйте, это же Зимний дворец, это же памятник, это же невозможно, это же абсурд.
Корнет ответил иначе.
Он сказал, что сие делается легко. Более того, его предки когда-то сами купили этот дворец в Италии, откуда перевезли в Санкт-Петербург.
Остановитесь ещё раз. Перечитайте.
Дворец куплен в Италии. Перевезён в Санкт-Петербург. Предками. Разобранным. По частям.
То есть корнет не просто продавал дворец. Он продавал дворец с историей. Причём с такой историей, которая сама объясняла, почему дворец можно разобрать: его же уже разбирали. Один раз. Значит, и второй раз получится.
Американец поверил. А почему бы и не поверить? Он же был в России. В России, как ему рассказывали, всё возможно. И если здесь дворцы возят из Италии, то что стоит увезти один в Америку?
Стороны быстро договорились о цене.
Два миллиона долларов.
Я не знаю, много это было или мало. По тем временам, полагаю, очень много. Но американец не торговался. Американец был счастлив. Американец нашёл то, за чем приехал, — и даже с историей.
________________________________________
Дальше корнет действовал с той стремительностью, которая однажды уже спасла его в Софии.
Он сказал гостю прийти вечером с деньгами. Американец ушёл, сияя.
А корнет отправился в архив. Взял первую попавшуюся бумагу с гербовой печатью. Отрезал исписанную часть. На свободном месте написал расписку. И снабдил её для солидности оттиском монеты с двуглавым орлом.
Вот эта бумага. Она, если вдуматься, — маленький шедевр. Она была написана по-русски. Американец по-русски не читал. Значит, бумага была не для американца. Она была для солидности. Для веса. Для того, чтобы американец, взяв её в руки, почувствовал: это документ. Это акт. Это купчая.
А на самом деле в бумаге было написано:
«Долговое обязательство. Настоящим удостоверяю, что податель сего, подданный Соединённых Штатов Америки мистер Джонсон, должен (далее цифрами была указана сумма сделки)...
— вот тут американец, если бы умел читать, узнал бы единственное, что мог понять в этой бумаге;
...подданному революционной России г-ну Хлестакову».
А на месте подписи лихим росчерком было написано:
«Дураков не сеют, не жнут».
Господи. Господи, дай мне когда-нибудь такое чувство юмора, какое было у этого человека. Он не просто обманул американца. Он оставил ему на память остроту, которую тот не мог прочитать. Он пошутил в будущее. Для потомков. Для архива. Для того неизвестного мне человека, который когда-нибудь откроет эту папку и рассмеётся.
________________________________________
Вечером он обменял бумагу — вместе с огромной связкой старых ключей — на два саквояжа денег.
Ключи были настоящие. Их было много. Они были старые. Они, возможно, даже подходили к каким-то дверям. Но самое главное — их было много и они были старые. А старые ключи в связке выглядят убедительнее любых слов.
Как только акт купли-продажи состоялся, корнет взял телефонную трубку и попросил барышню соединить его с электрической станцией.
После того как он что-то сказал в трубку, во дворце погас свет.
— Поздравляю вас с покупкой, — сказал корнет американцу. — Я оповестил дежурного на станции, что теперь за электрический свет будет платить новый хозяин. Вам надо будет завтра заключить с ними договор, и тогда свет опять включат.
Американец кивнул. Американец был человеком деловым и понял всё правильно: за свет платит хозяин. Логично.
На самом деле всё было не так логично. Свет корнет отключил не из экономии. Он отключил его для того, чтобы новый хозяин не пожелал пойти осматривать приобретение. Потому что осматривать в темноте — неудобно. А утром — утро вечера мудренее, и хозяина уже не будет в Петрограде.
________________________________________
Утром Савина в Петрограде не было.
Новый начальник караула — а караулы в те дни менялись часто — долго смеялся, когда прочитал выданную старым хозяином купчую. Смеялся он, по-видимому, не один. Бумага, судя по всему, пошла по рукам. И надпись «Дураков не сеют, не жнут» — подпись, достойная пера, а вернее, топора, — стала в караульном помещении чем-то вроде поговорки.
А что же американец?
Американец, надо полагать, на следующее утро попытался связаться с электрической станцией. Со станцией не вышло. Со станцией никогда ничего не выходит, если у тебя на руках бумага, подписанная «Дураков не сеют, не жнут». Потом он, вероятно, попытался найти продавца. Продавца не было. Потом он обратился к властям. Власти в феврале семнадцатого года отвечали на такие вопросы примерно так: «Господин хороший, у нас тут революция, а вы с дворцом. Идите, голубчик, не до вас».
Дворец он, разумеется, не получил. Денег тоже. Ему остались ключи — большая связка старых ключей, которые ничего не открывали, но были очень красивые. И расписка. И американский паспорт с именем, которое он теперь, вероятно, ненавидел.
Говорят, он потом долго судился. Но по кому судиться? По господину Хлестакову, подданному революционной России?
________________________________________
А корнет ехал дальше.
У него было два саквояжа денег. Это были хорошие деньги. Это были большие деньги. Это были деньги, которых хватило бы, чтобы жить спокойно до конца дней — если бы их не тратить. Но тратить их было единственное, что корнет умел делать помимо того, чтобы их добывать.
И ещё было в нём одно качество, о котором я до сих пор молчал.
Он ведь в этот момент продал не просто здание. Он продал символ. Он продал человеку мечту — мечту о том, что можно купить кусочек империи и увезти его с собой. И знаете, что самое удивительное? Американец, быть может, и не так уж глуп был. Быть может, он просто очень хотел поверить. Как все они хотели поверить — калифорнийские предприниматели, болгарские министры, итальянские генералы. Все они хотели поверить, что где-то есть человек, который знает, как всё устроить.
Корнет был таким человеком. Он знал, как всё устроить. Устроить так, чтобы всё досталось ему.
________________________________________
С деньгами корнет уехал на юг.
Дальше в его жизни было ещё множество красивых афер, правда меньших масштабов. Но это уже не глава. Это эпилог. И в нём будет всё: и виатик, и ботинки от двух сапожников, и Шанхай, и дешёвый гроб, купленный на деньги русской православной миссии в Харбине.
А пока — пока впереди были ботинки. Да-да, ботинки. Потому что большие аферы кончились, а жить как-то надо было. И уж если жить, то жить красиво. Даже если для этого придётся заказать две пары совершенно одинаковых ботинок у двух разных сапожников.
Но об этом — в последней главе.

Глава 5. Шанхай, старые манускрипты и золотые часы

Между Петроградом и Шанхаем у корнета Савина была целая жизнь.
Была эмиграция. Были города, названия которых он потом путал. Были люди, которых он помнил хуже, чем их деньги. Были аферы мелкие, средние и совсем крошечные — такие, что о них и рассказать нечего. Но именно по ним, по этим крошечным, видно было, что человек не растерял ни хватки, ни вкуса. Только масштаб уменьшился. Как уменьшается почерк у человека, у которого дрожит рука.
И вот — Шанхай. Тридцатые годы.
________________________________________
Шанхай тех лет был городом, в котором можно было встретить кого угодно. Русских — особенно. После революции их сюда наехало столько, что в некоторых кварталах извозчики говорили по-русски лучше, чем по-китайски. Были тут и бывшие генералы, торговавшие сигарами. И бывшие баронессы, дававшие уроки музыки. И бывшие миллионеры, чинившие часы.
Корнет Савин тоже был тут. Но чинить часы он не умел. Зато умел их продавать.
К старости он стал сед, сутул и невероятно обаятелен. То есть обаятельным он был всегда, но теперь это обаяние приобрело какой-то тёплый, почти дедушкин оттенок. Такой, знаете, старик, который улыбается, щурится и говорит: «Молодой человек, а не желаете ли вы взглянуть на настоящую диковинку?»
Молодой человек желал. Молодые люди всегда желают взглянуть на диковинку. Особенно если старик держится так, будто делает одолжение.
________________________________________
Торговал он тремя вещами.
Первое — газета. Он собирал деньги на издание русской газеты. Газета должна была называться красиво и патриотично, чтобы всякий эмигрант, услышав название, почувствовал комок в горле. Газета не выходила ни разу. Но деньги на неё собирались регулярно — ибо кто же откажет в деньгах на русскую газету? Это же не подаяние. Это вклад в культуру.
Второе — старинные манускрипты. Он продавал их иностранцам. Манускрипты были старые, с завитушками, с печатями, с чем-то непонятным на полях. Иностранцы покупали их как память о загадочной России. На самом деле корнет покупал их на соседней улице по три штуки за доллар, но кто же об этом знает.
Третье — золотые швейцарские часы. Их он продавал соотечественникам. Потому что соотечественнику манускрипт не нужен — соотечественник и так знает, что написано на полях. А часы — другое дело. Часы — это вещь. Часы можно носить. Часы можно показать. Часы можно подарить внучке на совершеннолетие.
Часы, разумеется, были не золотые и не швейцарские. Но они шли. Некоторое время. Достаточно долго, чтобы покупатель успел уйти. А там, глядишь, и не вернётся.
________________________________________
И вот что я хочу сказать про эти его последние годы.
В них не было ничего весёлого. Шанхай — не Калифорния, эмигрантская бедность — не коннозаводческие заказы, а продажа часов по три доллара не идёт ни в какое сравнение с продажей Зимнего дворца. Это была старость человека, у которого было всё и не осталось ничего, кроме дара разговора.
Но дар разговора был при нём.
И был ещё один талант, о котором я до сих пор не говорил. Талант благодарности. Он ведь и правда был благодарен — своим последним покупателям. Каждому. Он не смеялся над ними. Он не презирал их. Он брал у них деньги и смотрел на них с такой искренней теплотой, что они уходили счастливыми. И в этом было что-то настоящее. Может быть, единственное настоящее в его жизни.
Потому что талант обманывать — это одно. А талант обманывать так, чтобы человек ушёл счастливым, — это уже почти искусство. И, если хотите знать моё мнение, — искусство не самое бесполезное. Человек-то всё равно пошёл бы и потерял эти деньги. Проиграл бы в карты. Отдал бы мошеннику похуже. Купил бы часы, которые не идут.
А так — он купил у корнета. И запомнил его. И потом рассказывал внукам про удивительного старика, который умел говорить так, что верилось во всё.
________________________________________
А теперь я должен рассказать про ботинки.
Когда корнету требовались новые ботинки — а ботинки требуются регулярно, это неотменяемо, — он поступал следующим образом.
Он заказывал две совершенно одинаковых пары у разных сапожников. Скажем, у одного на одной улице, у другого на другой. Ни тот, ни другой о существовании другого не знали.
Когда наступала примерка, он приходил к первому мастеру. Брал у него правый ботинок. Левый оставлял на доработку, говоря, что он, допустим, жмёт. Затем шёл ко второму сапожнику и таким же манером забирал у него левый ботинок. Составляя себе полную пару.
Итог: одна пара ботинок по цене нуля. Или почти нуля. Ну, может быть, полторы пары. В общем, экономия была существенная.
Он делал это всю жизнь. С молодости. С тех самых времён, когда продавал Зимний дворец. И, представьте, это его никогда не подводило. Сапожники — народ занятой. Им некогда бегать за клиентом, который не забрал вторую половину пары. У них ещё другие клиенты.
А корнет надевал ботинки — один правый, другой левый, сшитые разными мастерами, — и шёл по улице. И шёл он, надо полагать, особенно легко. Потому что это были его ботинки. Не те, за которые он заплатил. А те, которые он добыл.
________________________________________
Умер корнет Савин в 1937 году.
Умер он от цирроза печени. Я не стану делать вид, что это была красивая смерть. Красивых смертей не бывает. Бывает только разная степень уродства.
Он был похоронен в дешёвом гробу, купленном на деньги русской православной миссии в Харбине. Миссия эта, надо сказать, в те годы хоронила многих. Эмиграция старилась, и люди уходили один за другим — тихо, по одному, в чужих городах, под чужими фонарями. Хоронили их сообща, по-православному, с молитвой. Хоронили и Савина.
Никто не пришёл проводить его, кроме нескольких таких же, как он, стариков из эмигрантского квартала. Может быть, кто-то из них купил у него когда-то газету. Может быть, кто-то — часы. Может быть, кто-то — манускрипт. Они стояли у могилы и, наверное, думали каждый о своём. О России. О молодости. О том, что бывает же на свете такая жизнь.
________________________________________
И вот теперь мне надо сказать одну вещь, с которой я не мог начать эту главу, но без которой вся книга была бы неправдой.
Корнет Савин был жулик. Он обманул калифорнийских предпринимателей. Он обобрал итальянскую армию. Он чуть не стал болгарским царём. Он продал американцу Зимний дворец. Он всю жизнь жил за чужой счёт, и в конце у него не было ни копейки.
Но умер он не потому, что был жуликом. Умер он потому, что был человеком. Просто человеком. С дурной печенью, с пустым бумажником, с чужим гробом, с чужими похоронами.
И если вы спросите меня — а я знаю, что вы спросите, — «стоило ли оно того?», я не отвечу. Потому что я не знаю. Никто не знает. Это как спрашивать у человека, который всю жизнь играл, — стоило ли играть. Он бы, быть может, и ответил. Да только в гробу он уже не ответит.
А быть может, и ответил бы: «Стоило». Потому что жил он не так, как все. Потому что ни один день его жизни не был похож на другой. Потому что каждый новый день он вставал с мыслью: «А кем я буду сегодня?» — и это, согласитесь, интереснее, чем вставать с мыслью: «Сегодня я снова я».
Только вот «я» у него так и не было.
Были имена. Были лица. Были ботинки — правый от одного, левый от другого. Была газета, которая не вышла. Были манускрипты, которые ничего не значили. Были часы, которые шли недолго.
А был ли он?
________________________________________
В Шанхае, много лет спустя, один старик показывал внуку старую газету. Не ту, которую собирался выпускать корнет, а другую, настоящую, со статьёй о каком-то проходимце, который выдавал себя за болгарского царя.
Внук прочитал. Внук засмеялся.
— Дедушка, — спросил он, — а что с ним стало?
— Да кто ж его знает, — ответил старик. — Говорят, умер в Шанхае. В гробу. Небогатом.
— Небогатом? — удивился внук. — А как же все эти аферы?
— А что аферы? — сказал старик, помолчав. — Аферы — это не деньги. Это... — он пощёлкал пальцами, подыскивая слово. — Это способ показать, что ты — есть. Хотя бы на время. Хотя бы на один вечер. Хотя бы на одну фразу: «Хозяин стоит перед вами».
Внук не понял. А старик, может быть, и сам не понял, что сказал. Но сказал он, по-моему, верно.
________________________________________
Вот и вся история. Почти вся. Есть ещё очень многое, что в неё не вошло: и виатик в казино, и парики, и усы, и переодевания, и ещё десятки малых и средних афер, о которых сами их участники давно забыли. Но не вошло — не потому, что неинтересно. А потому, что всякая история должна где-то закончиться.
Эта закончилась здесь. В Шанхае. В дешёвом гробу. С одной парой ботинок — правый от одного мастера, левый от другого.
И, знаете, я вот о чём подумал напоследок.
У корнета Савина не было ни одного своего имени. Ни одного своего дома. Ни одного своего гроша в конце. Но была у него одна настоящая вещь. Одна-единственная, которую он добыл сам, никого не обманув.
Это пара ботинок.
Правый от одного мастера. Левый от другого.
Они ему подошли. Оба.
И в них он, верно, ходил легко.


Рецензии