Глава десятая

Весна 1819 года в Париже пахла цветущими каштанами, свежей известкой и густым, тяжелым ладаном, которым новая власть словно пыталась выкурить из города воспоминания о революции и наполеоновских орлах.
На троне во дворце Тюильри восседал престарелый Людовик XVIII, вернувшиеся из эмиграции дворяне требовали назад свои замки и привилегии, а могущественная Конгрегация — тайный союз ультрароялистов и высших церковных сановников — снова превращала религию в строгий государственный надзор. В модных салонах вчерашние вольнодумцы наперебой демонстрировали показное благочестие, а за неловкое слово о догматах можно было лишиться должности или попасть в черные списки префектуры.
Но за высокой каменной оградой небольшого уютного дома на улице Монтань-Сент-Женевьев, в тихом сердце Латинского квартала, царил совсем иной мир — теплый, светлый и живой.
Этот дом Лоренц купил на часть отцовского капитала два года назад. На первом этаже старый мастер Антуан Лоран устроил просторную, залитую светом мастерскую, где теперь под его началом трудились два молодых подмастерья. На втором располагались жилые комнаты с высоким музыкальным залом, из окон которого был виден тихий зеленый сад.
Был субботний полдень. Солнечные лучи косыми золотыми полосами падали на дубовый паркет зала, где Лоренц Хартман сидел, склонившись над новой партитурой. Ему исполнился тридцать один год. Юношеская худоба и тревожная угловатость исчезли; лицо его обрело спокойное, благородное мужество, а в темных глазах светилась тихая, глубокая сила человека, нашедшего свое призвание. За последние пять лет он написал три струнных квартета, скрипичную сонату и большую ораторию, которые принесли ему славу одного из самых самобытных композиторов Европы.
Дверь зала тихо приоткрылась, и в комнату вошла Элен, ведя за руку четырехлетнего мальчика с темными кудрями и выразительными карими глазами.

   — Папа, смотри, что дедушка Антуан вырезал! — звонко крикнул малыш Генрих, названный так в честь деда из Регенсбурга, и протянул отцу крошечную деревянную скрипку с настоящими шелковыми струнами.

Лоренц отложил перо, подхватил сына на руки и крепко прижал к себе, вдыхая родной запах теплого хлеба, солнца и детства. Элен стояла рядом, улыбаясь той тихой, ясной улыбкой, которая за пять лет их брака ничуть не потускнела. Материнство сделало ее еще прекраснее: в каждом ее движении чувствовались гармония, мир и та внутренняя полнота, о которой Лоренц когда-то только мечтал, блуждая по холодным сводам регенсбургского собора.

   — Как прошла репетиция в Консерватории, Лоренц? — спросила Элен, поправляя выбившуюся прядь волос.

   — Прекрасно, душа моя, — ответил он, опуская сына на ковер, где тот немедленно принялся водить игрушечным смычком по струнам. — Оркестр чувствует каждую фразу. В среду на премьере будет весь Париж. Даже Фриц пообещал надеть новый фрак и не спорить с дирижером.

В подтверждение его слов внизу громко хлопнула входная дверь, и на лестнице раздались тяжелые, бодрые шаги. Через минуту в зал ввалились Фриц Штайнер — раздавшийся в плечах, с пышными рыжеватыми бакенбардами — и шевалье Анри де Курсель, неизменно элегантный, с легкой сединой на висках. Вслед за ними неспешно поднялся отец Маттиас. Старому священнику перевалило за шестьдесят, он сильно сгорбился, волосы его стали белыми, но в глазах больше не было прежней ледяной тоски. В доме племянника он нашел то, чего не мог дать ему ни один монастырь: тихую гавань, где его любили не за сан, а просто за то, что он есть.

   — А вот и наш маэстро! — прогудел Фриц, подхватывая маленького Генриха и подбрасывая его почти до потолка под восторженный визг мальчика. — Готовься, баварец, весь Латинский квартал уже скупил билеты на галерку!

Но Анри де Курсель, поздоровавшись с Элен, не спешил разделять общее веселье. На его тонком лице лежала тень озабоченности. Когда Элен увела сына вниз пить молоко, шевалье прикрыл дверь зала и обернулся к друзьям.

   — Лоренц, у меня для тебя не совсем приятная новость из министерства, — негромко сказал француз. — Сегодня утром я завтракал со своим старым знакомым из ведомства культов. Твоя новая симфоническая поэма «Сын Человеческий», которую ты собираешься исполнить в среду, вызвала большое беспокойство в кругах Конгрегации и при дворе архиепископа.

Лоренц нахмурился:

   — Но почему? Там нет ни слова против Церкви. Это музыка о евангельском Христе, который идет по дорогам Галилеи среди бедняков, рыбаков и страждущих.

   — Именно это им и не нравится, друг мой, — горько усмехнулся де Курсель. — При нынешнем дворе любят Христа в золотой короне, окруженного кардиналами и жандармами, который благословляет трон Бурбонов. А твой Христос слишком свободен. Он ходит без стражи, не требует десятины и разговаривает с душой человека напрямую, минуя канцелярию архиепископа. Мне дали понять, что если ты не изменишь название и не посвятишь произведение памяти казненного короля Людовика Шестнадцатого, премьеру в зале Консерватории могут запретить за час до начала.

В комнате повисла тишина. Фриц выругался сквозь зубы и сжал кулаки:

   — Вот сволочи! Вчера поклонялись императору и пушкам, сегодня надели рясы и снова лезут в душу грязными сапогами! Лоренц, скажи только слово — мы соберем студентов из Сорбонны и устроим им такой концерт под окнами министерства, что у них стекла повылетают!

Отец Маттиас, сидевший в глубоком кресле у камина, медленно поднял голову. Его руки лежали на подлокотниках, а взгляд был устремлен на племянника.

   — А что ты сам думаешь делать, Лоренц? — тихо спросил старый священник. — Если ты уступишь им — перед тобой откроются двери Тюильри, ордена и королевские пенсионы. Если откажешься — тебя снова объявят опасным вольнодумцем, как когда-то в Гамбурге.

Лоренц подошел к столу и положил ладонь на толстую рукописную партитуру. В памяти мгновенно всплыли ночной собор в Регенсбурге, холодная латынь над гробом отца, сырой туман над Эльбой и высокий, открытый небу неф разрушенного аббатства Жюмьеж.

   — Я не стану менять ни одной ноты и ни одного слова, дядя, — спокойно и твердо ответил Лоренц. — Если я припишу Христу чужое имя ради королевской милости, я предам и свою музыку, и Того, о Ком она написана. Пусть закрывают зал Консерватории. Если нужно, я вынесу пюпитр во двор мастерской отца Антуана и сыграю эту музыку для слесарей, булочников и нищих квартала Сен-Марсель. Христу там будет куда уютнее, чем в ложах Тюильри.

Отец Маттиас закрыл глаза и тихо, светло улыбнулся. В эту минуту старый священник окончательно понял, что его клятва, данная десять лет назад у постели умирающего брата, принесла плоды, о которых он даже не смел и мечтать: мальчик, которого он вывел из огня, вырос человеком, которого неспособны сломить ни пушки тиранов, ни лесть и угрозы фарисеев.


Рецензии