Глава первая

  Дождь в Арденнах пахнет не свежестью, а прелой листвой, мокрой овчиной и безнадёжностью. Он начинается в октябре, мелкий и колючий, как пыль, и тянется до самого Рождества, превращая просёлочные дороги в тягучее серое месиво.
Двадцатичетырёхлетний Луи Моро, викарий, всего три недели назад получивший рукоположение в Реймсе, сидел на жесткой скамье почтовой двуколки, втянув голову в мокрый шерстяной плащ. В заплечном мешке у него лежали требник, смена белья, томик «Исповеди» блаженного Августина и письмо от секретаря епископа, скреплённое сургучной печатью.
Письмо было коротким и сухим: настоятель прихода Сен-Мартен-де-Буа, отец Гийом Вердье, совсем сдал. Старику было уже за семьдесят, он почти ослеп, страдал от подагры и, по слухам, стал до странности нелюдимым. Сместить его не решались — он пользовался большим уважением в округе за свою скромность и умение лечить травами не хуже городского лекаря. Вот и отправили молодого Луи «в помощь и утешение».
Луи смотрел на свинцовые тучи, цеплявшиеся за верхушки черных грабов, и чувствовал странную смесь робости и тихого восторга. В семинарии он мечтал именно о таком начале — не о тёплом местечке при богатом городском соборе, где благочестивые дамы шелестят шелками на исповеди, а о настоящем духовном подвиге. Глушь, нищета, суровый старец-подвижник, у которого можно научиться истинной вере, и простые крестьянские души, жаждущие света.

   — Вон и ваша колокольня, господин аббат, — хрипло буркнул возница, ткнув кнутовищем в сторону серой лощины.

Сен-Мартен оказался горсткой приземистых хижин с крышами из почерневшей соломы, прижавшихся к невысокой каменной церкви, сложенной из грубого местного известняка. Стены храма позеленели от сырости, а крест на колокольне слегка покосился от осенних ветров.
Пресвитерия — дом священника — примыкала прямо к церковной ограде. Дверь была не заперта. Луи постучал, подождал немного, потом робко толкнул тяжелую дубовую створку и шагнул внутрь.
В низкой комнате пахло дымом от сырых дров, сушёной полынью и старой бумагой. В очаге едва теплились угли. За грубым некрашеным столом, заваленным исписанными листами, сидел худой старик в вытертой до сутане. Перед ним горел один-единственный сальный огарок.
Услышав шаги, старик не обернулся — лишь медленно накрыл ладонью исписанный лист, словно прятал от чужого глаза нечто запретное.

   — Если вы за милостыней, добрый человек, то опоздали, — прозвучал неожиданно чистый, но сухой и насмешливый голос. — Последние два су я отдал утром вдове плотника. Остались только молитвы, но ими сыт не будешь.

   — Я не за милостыней, отец Гийом, — Луи снял мокрый капюшон и шагнул к свету. — Я викарий Луи Моро. Его преосвященство епископ прислал меня вам в помощь.

Старик замер и медленно повернул голову. Из-под густых, нависших седых бровей на Луи глянули удивительно живые, пронзительные глаза, в которых не было ни старческой слепоты, ни благостного смирения. В них читалась усталая, жгучая ирония.
Отец Гийом долго разглядывал румяное, открытое лицо юноши, его новую сутану без единой заплаты, блестящие от дождя пряжки башмаков.

   — В помощь, значит... — тихо повторил отец Гийом и криво усмехнулся. — Что ж, садитесь, юноша. Епископ прислал ко мне ангела с чистыми белыми крыльями. Боюсь только, в нашем болоте перья быстро намокнут и почернеют.

Луи смущённо опустился на скрипучий табурет у края стола, стараясь не смотреть на листы, всё ещё прикрытые ладонью старика. Мокрый плащ тяжело сполз с плеч, и с него на каменный пол закапала дождевая вода.

   — Я готов к любым трудностям, отец Гийом, — горячо произнёс юноша, чувствуя, что его заранее заготовленные в дороге возвышенные речи звучат здесь, в полутьме, как-то неуместно и по-детски. — В семинарии нас учили, что истинный пастырь не боится ни грязи, ни нужды. Блаженный Августин писал...

   — Блаженный Августин жил в тёплом Гиппоне, где виноград слаще мёда, а солнце сушит тунику за четверть часа, — перебил старик, не повышая голоса. Он наконец убрал руку с бумаг, аккуратно сдвинул их стопкой в сторону и перевернул чистой стороной вверх. — А здесь, в Арденнах, ревматизм скручивает суставы быстрее, чем ты успеешь прочесть «Отче наш». И прихожане наши приходят к алтарю не за богословскими тонкостями.

Отец Гийом с усилием поднялся, опираясь на край стола. Сухощавый, сгорбленный, он оказался выше, чем казалось, пока он сидел. Подойдя к очагу, старик подбросил в тлеющие угли пару сухих можжевеловых веток. Огонь неохотно занялся, выхватив из полумрака нехитрое убранство комнаты: узкую жесткую лежанку в углу, связки сухих трав под закопчёнными балками и грубо сколоченные полки, до отказа забитые книгами.
Луи с удивлением покосился на фолианты. Для глухого деревенского прихода библиотека была слишком внушительной — и слишком странной. Рядом с потёртой Вульгатой и житиями святых виднелись корешки без тисненых крестов, переплетённые в простую телячью кожу или грубый холст.

   — Вы много читаете, отец мой, — осторожно заметил викарий, пытаясь нащупать общую почву. — А в епархии говорили, что ваше зрение совсем ослабло.

Старик тихо хмыкнул, помешивая угли железным прутом.

   — В епархии много чего говорят. Когда человеку за семьдесят, начальству очень хочется верить, что он уже одной ногой в раю и не суёт нос в земные дела. А зрение... — отец Гийом обернулся, и отблеск огня заплясал в его зрачках. — При свете дня глаза и вправду слезятся от ветра. Зато ночью, при свече, я вижу куда яснее, чем видел в двадцать лет. Особенно то, что люди предпочитают не замечать.
Он указал на дверь, ведущую в каморку за очагом:
— Там твоя келья. Соломенный тюфяк, кувшин с водой и гвоздь для сутаны. Сними мокрое, иначе к утру сляжешь с горячкой, а завтра воскресенье — придётся тебе самому служить мессу. Я хочу послушать, как звучит в наших сырых стенах реймсское красноречие.

Луи встал, поклонился и уже взялся за свой заплечный мешок, но на пороге каморки не удержался и оглянулся. Кюре снова сидел за столом, склонившись над своим огарком, но вместо молитвенника или требника перед ним лежала раскрытая чернильница и гусиное перо.

   — Простите за дерзость, отец Гийом, — тихо спросил юноша. — Вы пишете проповедь?

Старик на мгновение замер с занесённым над бумагой пером, затем едва заметно усмехнулся в седую бороду:

   — Можно сказать и так, Луи. Проповедь. Правда, боюсь, ни один епископ не благословит её к прочтению с амвона. Ложись спать, утро здесь наступает рано, а туман рассеивается поздно.

Луи тихо прикрыл за собой низкую дощатую дверь и оказался в своей новой обители.
Келья оказалась совсем маленькой, но, вопреки мрачным словам хозяина, вовсе не похожей на сырой склеп. В углу стояла пусть и грубо сколоченная, но добротная деревянная кровать со взбитой периной и толстым шерстяным одеялом. На узком подоконнике у затянутого бычьим пузырём окошка аккуратно лежали стопка чистого полотна, кусок серого мыла и медный подсвечник со свежей, ещё не зажжённой восковой свечой. Стена, общая с очагом соседней комнаты, приятно отдавала сухим, живым теплом. Отец Гийом явно готовился к приезду помощника, хоть и старался напустить на себя суровую нелюдимость.
Улыбнувшись этой маленькой хитрости, Луи повесил мокрый плащ на вбитый в балку кованый гвоздь, переоделся в сухое и бережно выложил на полку свой требник и томик Августина.
За окном по-прежнему монотонно шуршал дождь, а из-за тонкой двери доносилось тихое, ровное поскрипывание гусиного пера по бумаге. Молодой викарий опустился на колени у кровати, прочёл вечернюю молитву и улёгся под тяжёлое одеяло, чувствуя, как усталость наконец берёт своё. Он закрыл глаза с твёрдой уверенностью, что завтра утром всё станет ясно и просто — ведь при свете дня любые тайны рассеиваются так же легко, как ночные тени.


Рецензии