Глава вторая

  Пробуждение в Сен-Мартене оказалось совсем не таким, каким рисовал его себе Луи перед сном. Никакого утреннего солнца не было и в помине — за затянутым бычьим пузырём окошком висела всё та же белёсая, липкая мгла, а с соломенной крыши на камни двора мерно падали тяжёлые капли. Звон колокола, сбивчивый и дребезжащий, будто старик-звонарь стучал по треснувшему котелку, поднял викария с постели раньше, чем он успел как следует согреться и выспаться.
Отец Гийом уже ждал в соседней комнате. На нём была поношенная праздничная риза, выцветшая от времени и стирок так, что золотое шитьё на оплечье превратилось в тусклые рыжие нитки. Старик молча протянул юноше оловянную кружку с горячим травяным отваром, пахнущим чабрецом, и кивнул в сторону выхода.

   — Выпей, — коротко бросил кюре. — В церкви сегодня такой сквозняк, что без горячего ты и до «Верую» не дотянешь. И забудь всё, чему тебя учили о дикции в Реймсе — здесь своды низкие, а стены сырые, звук в них вязнет, как телега в грязи.

Когда они переступили порог храма, Луи невольно замедлил шаг. В полумраке нефа, едва освещённого двумя тонкими сальными свечами на алтаре, сбились в кучку не более двух десятков прихожан. Мужчины в грубых домотканых куртках, от которых пахло овчиной, мокрой землёй и кислым дымом, стояли неподвижно, опустив головы. Женщины в тёмных шерстяных платках перебирали в огрубевших пальцах деревянные чётки, но в их взглядах, устремлённых на нового священника, не было ни благоговейного трепета, ни радости — лишь настороженное, тяжёлое любопытство людей, привыкших ждать от любой перемены только новых бед.
Луи поднялся на амвон, стараясь унять предательскую дрожь в коленях. Латинские слова мессы, которые в просторном, гулком соборе Реймса звучали торжественно и величаво, здесь падали в сырой полумрак без всякого отклика. Прихожане механически опускались на колени и крестились, но делали это с той же тяжёлой, привычной покорностью, с какой впрягались в плуг, работая в поле.
Когда настало время проповеди, юноша решил отложить заранее заготовленные конспекты и заговорить просто, от сердца. Он начал рассказывать о Горнем Иерусалиме, о свете небесной благодати, который способен озарить даже самую тёмную хижину, и о том, что земные скорби - это лишь миг перед вечным блаженством. Голос его окреп, в нём зазвенела искренняя, горячая вера, но стоило ему вглядеться в лица стоящих внизу людей, как запал стал угасать.
Старый кузнец у самой колонны тихо вздохнул и потёр затёкшую поясницу, женщина в первом ряду, с младенцем на руках, смотрела куда-то сквозь Луи пустыми, выцветшими от недосыпа глазами, а тщедушный мужичок у дверей и вовсе украдкой зевнул, прикрыв рот шапкой. Красивые, отточенные в семинарии метафоры разбивались о глухую, каменную тишину, не находя отклика ни у одного из присутствующих.
После службы, когда последний прихожанин молча выскользнул за тяжёлую церковную дверь, Луи медленно спустился с алтаря. Он чувствовал себя так, словно всю ночь таскал камни в гору, а наутро обнаружил, что они снова скатились вниз. Отец Гийом, всё это время сидевший в стороне на резной скамье, неспешно поднялся и подошёл к молодому викарию.

   — Не казни себя, сын мой, — негромко сказал старик, глядя на поникшие плечи юноши. — Ты говорил о небесных чертогах людям, у которых в этом году сгнила половина картофеля на корню... Прежде чем звать их в Горний Иерусалим, придётся подумать, как нам всем дотянуть до весны. Пойдём в пресвитерию, перекусим,  а то на пустой желудок даже самые умные речи кажутся ненужной суетой.

Луи молча кивнул, с трудом проглотив подступивший к горлу комок обиды на собственную беспомощность. Прежде чем последовать за кюре, он обернулся к алтарю: две тонкие сальные свечи уже почти догорели, и их слабые, чадящие огоньки едва боролись с густой сырой полутьмой пустого храма.
Викарий подошёл к подсвечнику, аккуратно затушил пальцами тлеющие фитили — к чему зря жечь воск, когда смотреть на них больше некому — и, вдыхая горьковатый дымок, вышел следом за настоятелем в серое арденнское утро. Тяжёлая дубовая дверь глухо захлопнулась за его спиной, отрезая тишину каменных сводов от промозглого ветра. В эту минуту Луи понял, что его служба в Сен-Мартене, которая только начинается, проходить будет совсем не у алтаря.


Рецензии