Я есть. И я вне
А я не уверена, что у моего мира вообще есть границы, которые можно выразить словами.
Однажды я услышала, что деньги дают свободу. И сразу почувствовала внутреннее сопротивление. Деньги необходимы, с этим трудно спорить. Так устроено наше общество. Однако за деньги мы нередко расплачиваемся временем собственной жизни, а ведь это единственное, чего нельзя вернуть. Мы тратим время, чтобы заработать деньги, затем зарабатываем ещё больше, чтобы получить возможность распоряжаться своим временем. И часто не замечаем, как средство становится целью.
Иногда мне кажется, что мы живём во времена своеобразной религии денег. Со своими догматами, обрядами, представлениями об успехе и почти обязательной верой в то, что больше означает лучше.
Я вне этой религии.
И дело даже не в деньгах.
Я живу в обществе, соблюдаю его законы, понимаю необходимость правил. При этом некоторые общепринятые моральные установки, традиции и представления о правильной жизни совершенно не находят во мне отклика. Я не стремлюсь их разрушить, не собираюсь никого переубеждать. Просто не ощущаю их власти над собой.
С религией происходит нечто похожее. Я не принадлежу ни к одной конфессии. Для меня Вселенная — необъятное знание, удивительная по своей сложности система, в которой человек сам по себе представляет невероятную загадку. В этой картине мира есть место и для всех религий, и для научного поиска, и для вопросов, которые человечество ещё не научилось задавать.
Можно ли назвать это пантеизмом? Или многобожием? Или особой формой мировоззренческой независимости?
Нет. Не то. И не то.
Любое определение словно отсекает часть того, что я пытаюсь выразить.
Я есть в этом обществе, в этом мире. И одновременно я вне его.
Противоречие? Возможно, если рассматривать эти слова как логическое утверждение. Для меня же противоречия здесь нет. Есть ощущение, которому я не могу найти названия.
Ближе всего к нему слово «свобода».
Хотя и оно не подходит.
Свобода — это не просто отсутствие запретов. Не независимость от чужого мнения. Не возможность выбирать из предложенного. Не право поступать по собственному желанию.
Всё перечисленное можно отнести к свободе. Только я говорю о другом.
Однажды я задумалась: люди не летают без специальных приспособлений потому, что не могут летать, или потому, что с детства знают, что не могут?
Разумеется, у человеческого тела есть физические ограничения. Одним желанием их не отменить. Или отменить? Конечно, законы природы не исчезают по нашему желанию. Но всегда ли мы способны отличить действительные ограничения от тех, которые существуют исключительно в наших представлениях? Как часто мы отказываемся от возможности не потому, что она недостижима, а потому, что в голове уже звучит: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда».
Я не могу, потому что не знаю, как. Не могу, потому что меня не научили. Не могу, потому что так не принято. Не могу, потому что мне объяснили, что это невозможно. Не могу, потому что никогда не задумывалась, возможно ли иначе.
Сколько разных границ заключено в двух коротких словах — «не могу»!
Если мысленно убрать все эти ограничения, отделив действительные законы мира от усвоенных запретов и представлений, останется нечто, что я пытаюсь назвать свободой.
И всё-таки это не свобода. Вернее, не вся свобода. Потому что отсутствие ограничений ещё не объясняет того, что я чувствую. Оно объясняет лишь то, чего нет.
А что есть?
Я не знаю, как это сказать.
Подобное происходит и с другими переживаниями. Я говорю, что люблю своих детей, своего супруга. И понимаю, что произнесла слова, в которых нет даже малой части всего, что я чувствую. Можно перечислять нежность, близость, заботу, радость, тревогу, ответственность. Можно искать сравнения, вспоминать прожитое. И всё равно за пределами сказанного останется несоизмеримо больше.
Я думаю о человечестве, о будущем, о Вселенной. Иногда улавливаю чувства другого человека прежде, чем он сумеет их объяснить. Иногда представляю событие, которого ещё не было в моей жизни, и переживаю его с удивительной полнотой. Например, полёт на воздушном шаре. Я ещё не летала, однако то, что возникает во мне при мысли о таком полёте, уже существует. И это вовсе не только восторг, предвкушение или желание подняться над землёй.
Как назвать то, что ещё не стало событием, уже стало переживанием, а в слова так и не превратилось?
Язык предлагает мне определения. Сознание всякий раз обнаруживает, что они недостаточны.
Я могу пользоваться словами, рассуждать об их значениях, уточнять определения, сопоставлять философские учения. И при этом ясно чувствовать, что каждое слово обозначает лишь часть чего-то значительно большего.
Возможно, дело в самом устройстве языка. Чтобы описать явление, необходимо выделить его свойства, отделить от других явлений, установить границы понятия. Даже отрицание становится способом разграничения.
Получается удивительная вещь: пытаясь описать отсутствие границ, я вынуждена создавать новые.
И здесь я возвращаюсь к Витгенштейну.
Я не оспариваю необходимость языка. Он позволяет мне мыслить о сложном, передавать опыт, замечать различия, которых прежде я могла не осознавать. Я прекрасно понимаю, насколько тесно мышление связано с речью.
Однако я не могу согласиться с мыслью, будто всё переживаемое мною исчерпывается тем, что я способна назвать.
Более того, я задаюсь вопросом: если для некоторого переживания у меня нет подходящего слова, откуда я знаю, что предложенное определение неверно? С чем я его сравниваю? Почему чувствую неполноту объяснения, если само переживание не существует для меня за пределами этого объяснения?
Возможно, осознание и способность выразить осознанное — не одно и то же.
Я могу знать, что чувствую, не умея объяснить это другому. Могу понимать, что определение не подходит, не располагая более точным. Могу замечать границу собственного описания, не находя границы тому, что пытаюсь описать.
И, пожалуй, самое трудное начинается именно здесь.
Ведь даже сейчас, рассуждая о невыразимом, я пытаюсь превратить его в последовательность предложений. Выделяю признаки, устанавливаю связи, нахожу примеры. Каждой фразой очерчиваю очередную границу. А затем обнаруживаю, что за ней снова осталось нечто, чего я не сказала.
Я могу продолжать бесконечно.
И всё равно это будет только описание.
Когда-то мне казалось, что богатство языка позволяет человеку полнее выразить свой внутренний мир. Сейчас я думаю, что чем больше слов я знаю, тем отчётливее понимаю их ограниченность.
Возможно, границы моего языка действительно означают границы того мира, о котором я могу рассказать другим.
Но означают ли они границы мира, который я переживаю?
Я не нахожу ответа.
Точнее, нахожу.
И не могу его выразить.
Свидетельство о публикации №226111700672