Александр Полянский Сказание о колодце

Александр Полянский: «Сказание о колодце»: история, которую нельзя забыть


От автора       
       Иногда самое важное прячется в простых вещах — в скрипе деревянного журавля, в звяканье цепи, в первом глотке ледяной воды из ведра.
Я хочу поделиться с вами рассказом, в котором переплелись личная память и судьба целого края. Это история про колодец в проулке Углянки — он был не просто источником воды, а точкой порядка. И порядок этот держался на одном человеке — на моей бабушке, Полянской Марии Николаевне, капитане милиции в отставке. Её взгляда хватало, чтобы утих любой спор, а возле колодца всегда было чисто — будто место было под негласным надзором.
А ещё это история про то, как время стирает привычный уклад: колодец забросили и превратили в свалку, Инжавинский санаторий, бывший градообразующим сердцем района, продали и снесли, а сосновый лес, который сажали мои предки, теперь потихоньку вырубают.
В этом рассказе мне хотелось показать простую, но горькую мысль: всё, что создавалось с любовью и ответственностью, остаётся с именем — и живёт дольше человека. А всё, что разрушается безответственно, сразу старается стать безымянным.
Прочитайте — и, может быть, вспомните свой «колодец»: место, которое когда-то было для вас точкой опоры. Поделитесь в комментариях: что из прошлого вы особенно бережно храните в памяти?.....
…
 Ниже — сам рассказ.
Пусть он останется здесь, чтобы не раствориться в тишине.

Колодец, колодец, дай воды напиться, колодец, колодец, дай неба глоток.

У каждого действия есть фамилия, имя, отчество.
Колодец в проулке был не просто местом, где брали воду. Он был точкой порядка. И порядок этот держался не на табличках и не на ограждении, а на одном человеке — на моей бабушке, Полянской Марии Николаевне.
Она ушла на пенсию капитаном милиции, и в Углянке это знали все. Её принципиальность не обсуждали — её учитывали. Достаточно было одного её взгляда, чтобы спор затихал, а брошенный мимо урны окурок тут же подбирали. Потому и возле колодца никогда не валялось ни банки, ни обрывка бумаги: он был под её негласным надзором. И от этого колодец казался почти неприкосновенным.
По её рассказам, родник нашёл и обустроил её отец, Филатов Николай Игнатьевич. Он умел чувствовать землю: знал, где бьёт чистая вода, и сумел удержать её для всей Углянки. У колодца было имя — имя человека, который его выкопал. У порядка была фамилия. Эту воду пили, на этой воде заваривали чай, варили супы, ею умывались по утрам.
Ранним утром бабушка будила меня тихо, но твёрдо: «Внучок, пойдём на речку». Мы выходили, когда над крышами ещё висел лёгкий туман, и шагали мимо старых домов. В проулке воздух становился прохладнее, а впереди, издали, уже виднелся журавль колодца — он стоял, чуть наклонившись, будто прислушивался к подземному голосу родника.
Я замечал всё подряд, будто специально тренировал внимание: как солнце косо ложится на потемневшее дерево журавля, как звякает цепь, когда бабушка опускает ведро, как оно с тихим всплеском исчезает в тёмной глубине. Потом ведро поднималось, полное прозрачной воды, и мы пили прямо у сруба. Вода была такой холодной, что на миг перехватывало дыхание. А на обратном пути с речки ритуал повторялся: скрип дерева, звон цепи, глоток ледяной воды. В этом повторении была своя надёжность — будто мир устроен правильно.
Но время шло, и привычный порядок начал таять. Развалился Советский Союз, бабушка Муся ушла, а сын и внук теперь жили в городе. За колодцем стало некому следить. Сначала он просто стоял заброшенным. А потом кто-то решил, что хорошая вода больше не нужна. Колодец стал удобной ямой для мусора. Пожарный проход к нему закрыли.
Да, добро помнится гораздо дольше, чем зло. Если сейчас спросить, кто засыпал колодец мусором и превратил это место в свалку, вряд ли кто-то в Углянке вспомнит эту фамилию. А ведь многие тогда всё видели — и не нашлось никого, кто бы встал на защиту. Оттого и горько: осквернение прошло будто мимо людской совести, оставив только неловкое молчание.
Инжавинский санаторий прожил похожую судьбу — только масштаб был другой. Здесь была не просто вода из одного сруба, а уникальная минеральная радоновая вода и уникальное место, построенное вокруг неё. Санаторий был градообразующим: в нём работали врачи, сёстры, хозяйство; вокруг него жила целая орбита рабочих мест. А с 2017 года его нет. Продан и разорён. Здания снесли — «пришли в негодность». На месте санатория теперь неприкосновенные частные владения. И потихоньку начинают вырубать сосновый лес, который сажали мои предки — для улучшения климата, как они это называли. Люди сажали лес на десятилетия вперёд, а уничтожить его хватит одной зимы.
Кто принимал решение о продаже санатория? Почему рядом не оказалось тех, кто мог бы за него вступиться? Эти вопросы повисают в тишине, и тишина будто становится ответом: слишком много всего ушло, слишком многое оказалось никому не нужным.
Вот здесь и лежит главное различие. Колодец имеет фамилию — Филатов. Порядок в Углянке имеет имя — Мария Николаевна. Сосновый лес хранит имена людей, которые его сажали. Всё, что создавалось, делалось на виду и под ответственность: человека знали, помнили, при необходимости спрашивали. А всё, что разрушено, словно старается спрятаться в безымянности. Кто продал? Кто подписал? Кто решил, что проще снести, чем спасать? Ответы будто растворились, оставив только следы: пустые места, вырубленные участки, забытые имена.
Но у каждого действия есть фамилия, имя,отчество. Просто у одних её произносят с благодарностью — у колодца, у леса, у чистой воды. А у других её стараются не вспоминать — у свалки у колодца, у снесённых корпусов, у вырубаемого соснового леса. Мне кажется, это и есть простейший закон: сделанное добром остаётся с именем и живёт дольше человека, а сделанное безответственно сразу ищет, как остаться безымянным.
Душа болит. Санаторий восстановить уже невозможно. Но, может быть, потому и болит, что память работает исправно, как работала бабушка: она не даёт записать эту историю в графу «продали — забыли». Пока кто-то помнит и спрашивает, у безымянного действия ещё можно найти фамилию….


Рецензии