В ноябрьские туманы
Просыпаюсь нынче, как обычно, едва забрезжило, соступила с крыльца - морем белым туманище, и по подворью тоже, и по саду… а туда дальше, дальше уж и вовсе ничегошеньки не разобрать – повсюду он, вальяжный, морем разливанным разлёгся, все ложбинки, бугорочки, кажется, не только всю окрестность, но и всю Вселенную затопил.
И в этом растуманенном молочном молоке ме-е-дленно, словно кто акварелью по-сырому ведёт – мазок – с ветки сорвался полусонный листок, один из последних, их на деревах и осталось-то раз, два и обчёлся. Ещё мазок - поддавшись легчайшему дуновению ветерка, рыжий кораблик принимается плыть, планировать в потоках ноябрьских воздухов. Мазок – и, так и не добравшись до земли, листок опускается в середину куста боярышника, нанизывается на его длиннющую колючку и затихает.
Туман настолько поглощает звуки, не даёт им простору, что кажется, всё, что ходит, ползает, летает за этим белесым занавесом, дало обет молчания. Лишь с другого конца улицы, почти от самой околицы, сквозь густую завесу, время от времени, пробивается осипший голос чьего-то не распевшегося кочета. Вот и все песни этого позднеосенского утра.
Светает. Туману свет Божий вовсе ни к чему, ему подавай укромные места, потому он приседает всё ниже, опускается на колени, наконец, ложится на брюхо, а когда замечает, что восток, словно забытое на лесовке за Сенькиной перелесицей наливное яблочко, начинает пузатить и окрашиваться в розовые тона, он вёрткой собачинкой, оставляя куски шерсти на бурьянах и репейниках, уползает в буераки переждать день, чтобы на вечерней заре снова украдкой-украдкой выбраться из оврагов и взять во полон и хутор с его пожнями и постройками, и всех, кто не успеет от него спрятаться под кров, да и саму ночь.
Беру вёдра и иду на родник. Над хуторскими домами, высвободившимися из объятий тумана, струятся прямо в поднебесье тонюсенькие белесые верёвочки. Тянет берёзовой топлей, печёными гарбузами, картофельной толчёной.
В подгорье, средь зарослей вековых осокорей, где попыхивает песочком наш сладчайший родничок, всё ещё тишайшее молочное безмолвие. Набрав полные ведра, и сама не ведаю чего: то ли молока, то ли воды, крутой стёжкой, поднимаюсь из тумана на гору, вступаю в один из последних дней уже истончившейся, осталось лишь несколько капель, осени.
Жаль расставаться и с заблудившимся в ней, под завяз засыпанным душистой, ещё не перепревшей листвой хутором, и с сонмом давно не ведающих мужицких литовок трав, пусть ещё пышных, ещё не полёгших от нещадного сиверка, но уже необратимо затронутых осенним увяданием.
Конечно, зимними месяцами не раз прикоснусь я в своих стихах и рассказах и к этим, уже начинающим загустевать, окрасившимся в тёмно-бутылочный цвет водам нашего невеликого ручья, курочке по колено, - невелик-то он, правда, невелик, но сколько о нём уже мною написано, потому как несчётно сколько с ним, золотопесочным, связано!
А облака? Разве есть в каких-нибудь краях такие: зимой – ни дать ни взять, прям-таки бабулина перина, мягко-снежные, белые-пребелые; к Троицыну дню, если приглядеться, и не облака это вовсе, а закинутые в самые разнебесные небеса нашими девчонками, что на парней, ох, как любят погадать, ромашковые лепестки, лютиковые сусальные бутончики; летом – уж такие расчудесные эти облака - пёрышко к пёрышку от пролётной жар-птицы; или вот нынешние – слегка подчерниленные, пахнущие черносливом и черноплодкой, носящие в карманах своего передника и косые ноябрьские дожди, и дробную пшённую крупочку пороши, и до нестерпимости долгожданные снеги.
Как не держать всё родное, до бесконечности дорогое в памяти? Как о нём не писать, не делиться этим счастьем со всем Божьим миром?!
Свидетельство о публикации №226111700758